Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц)

– Надо было бы к ней заехать. Ведь вы же дружите.

– Не знаю, не увез ли ее куда-нибудь раджа, – попытался оттянуть встречу Иштван. – Они постоянно в разъездах.

– Проверь, позвони. Она обидится, если узнает, что я в Дели и не заглянула к ней… Интересно, как Грейс себя чувствует замужем… Очень ли изменилась? По сути, она англичанка, а не индуска.

– Я тоже так думаю, но ты ее теперь не узнаешь, она стала правоверной индуской, я потерял с ней контакт со дня свадьбы – пытался отговорить ее Иштван, – да и с ним тоже… Он перестал бывать в клубе.

– Признайся, – грозила девушка пальцем, – ты был в нее немного влюблен. Да и ничего удивительного, она – красавица. Если бы я была мужчиной…

– Я еще не знал тебя, – сказал Иштван, искренне пытаясь оправдаться.

– Если тебя ее замужество так задело, туда идти необязательно, – легко согласилась она. – Только возьми меня с собой. Но не будет ли этот художник рассказывать о нашем визите по всему городу?

– Думаю, что нет, – Тереи предпочитал съездить в Старый Дели, чем провести вечер у раджи, он боялся встречи с Грейс и блеска счастья в глазах Маргит, непроизвольного проявления близости, которое ревнивая женщина сразу же заметит. – Хорошо, поедем.

Рама Канвала Иштван заметил издалека, у края тротуара. Он стоял, худой, высокий, вертя головой, как наседка, которая потеряла цыплят. Рам Канвал с облегчением сел на заднее сиденье. В нескольких местах дорога еще была разрыта, прокладывали трубы водопровода и кабели. Группы детей играли на проезжей части улицы, автомобиль привлек их внимание, они бежали за ним, поглаживая ладонями нагретый металл, как спину кошки. Когда машина остановилась, художник выбрал двух мальчишек, живущих по соседству, чтобы они ее охраняли, те покрикивали на девочек, не давая им трогать руками кузов.

– Мы живем на третьем этаже, мисс Уорд, – объяснял художник, идущий впереди, – у нас четыре комнаты… Но моя мастерская находится на крыше, в барсати. На крыше больше света. Может, вы зайдете на чашку кофе?

Во всех квартирах на лестничных площадках открывались двери, оттуда выбегали дети, за ними взрослые, все они с интересом рассматривали европейцев.

– Завидуют, что вы пришли ко мне, – объяснял польщенный Рам Канвал, – надо будет им шепнуть, кого они имели честь видеть. По правде говоря, я уже потерял надежду, что вы, господин советник, приедете. Дипломаты легко обещают, а потом обманывают… Я художник, а не купец или чиновник, со мной можно не считаться. Никому я не нужен.

Тесная лестница, забрызганная, словно свернувшейся кровью, красными каплями жеваного бетеля, была наполнена запахами кухонных приправ и кипящего кокосового масла. Дети цеплялись за перила, стараясь прикоснуться к странным одеждам европейцев. Родственники художника сбились в кучу в дверях квартиры так, словно не только не собирались приглашать туда гостей, но даже не хотели, чтобы внутрь проник хоть один любопытный взгляд.

– Мой отец, майор в отставке, – представил Канвал седого старика, – зять занимается посредничеством, продает участки под застройку, ох, он зарабатывает, – расхваливал с гордостью художник, хотя этот усталый, невзрачный на вид человек в пиджаке и дхоти, помятой юбке, из-под которой торчали худые ноги в сандалиях, вовсе не был похож на богача, – сестры, обе замужем, – две черноволосые головы склонились, показав покрашенные в красный цвет проборы, – мой младший брат, переводчик, он сейчас как раз работает по договору над переводом «Преступления и наказания» Достоевского, – У его брата было бледное лицо человека, постоянно сидящего в темном помещении, очки в проволочной оправе и тонкие усы, кустиками растущие в углах губ.

– Вы знаете русский? – спросил советник, пожимая его мягкую, липкую ладонь.

– Нет. Брат переводит с бенгальского на хинди, – заметил художник.

– И пользуюсь английским оригиналом, – удивительным для такого тела басом добавил переводчик. – А, кроме того, я разрабатываю гороскопы, но только ради удовольствия, может быть, кто-нибудь из вас захочет…

Но Рам Канвал не дал им ответить.

– Еще один мой зять. Купец, хозяин большого магазина в Старом Дели, он мог бы открыть его и на Коннахт-Плейс, но там обороты поменьше.

Толстый мужчина, исполненный величия, которое дает чувство собственного достоинства и деньги, подошел к ним, пожал руки и сделал замечание жене, которая хихикала, показывая на рыжие волосы Маргит, и что-то шептала сестре на ухо.

– Мы пойдем наверх. Оттуда прекрасный вид, – сказал Канвал семье, его родственники, казалось, были несколько разочарованы таким оборотом дела, – пришлите нам кофе…

– Это вся ваша семья?

– О, нет, – засмеялся художник, словно услышав хорошую шутку, – есть еще родители моей жены, жена и множество детей, перечислением которых я не смею вас мучить. У меня самого четверо. Три сына и дочь. Они поднялись по крутой лестнице, с облегчением вышли на крышу, на солнце.

Из экономии два каменных дома поставили рядом, только крыши отделили парапетами, создав как бы детские манежи, в которых бегала детвора.

Барсати, комнатка без передней стены, похожая на недоконченное детское сооружение из кубиков, служила летом спальней для прислуги. Художник переоборудовал ее под мастерскую. Вместо дверей он прибил свернутую циновку. Кроме мольбертов и прислоненных к стене картонов, единственной мебелью было сломанное тростниковое кресло, застеленное несколькими журналами, и рама кровати, заплетенная веревочной сетью. Они подошли к парапету и посмотрели на окутанный легкой дымкой город. Скопление домишек Старого Дели напоминало большую темную свалку, вдали были видны красный каменистый холм и коричневатая зелень парков, сквозь которую просвечивала, тревожа изменчивым блеском, широко раскинувшаяся Джамуна.

Вокруг на плоских крышах шестиэтажных домов сидели группы женщин, они внимательно следили за жизнью соседей и, как греческий хор, комментировали события. Толпа детей обсела парапет, они показывали друг другу пальцами на необыкновенных гостей. А когда художник подходил к ним, ребятишки удирали с легкостью вспугнутых воробьев.

– Это сущие чертенята, – жаловался отчаявшийся художник, – им приходится здесь спать, я готовлюсь к выставке, а они влезают на крышу и переворачивают все, воруют у меня кисти и краски, сами начинают рисовать… Я нахожу следы их забав не только на стенах барсати, но и на собственных полотнах.

– А нельзя ли их как-нибудь использовать в качестве натурщиков? – подсказала Маргит. – Втянуть их в вашу работу?

– Я пытался, – признался смущенный Канвал, – дети неутомимы в своих шалостях, они подглядывают, подражают мне. Соседи жаловались, что пропали две простыни, которые кто-то разрезал и натянул на подрамник, естественно, они подозревали меня, устроили мне жуткий скандал, поскольку эти чертенята действительно спрятали их среди моих картин.

Художник застелил кресло старым купальным халатом со следами от вытираемых об него кистей. Усевшись у стены барсати, Маргит с трудом пыталась сосредоточить свое внимание на поочередно выставляемых картинах, взгляд ее блуждал по розовым и желтым стенам далеких домов, группам деревьев и пальм, лениво шевелящих кронами бахромчатой листвы, по полинявшему небу с несколькими неподвижно висящими стервятниками.

Тереи сидел рядом на кипе переплетенных старых альбомов и английских журналов. Художник приносил по две картины, одну за другой прислонял их к парапету и с беспокойством вглядывался в гостей, пытаясь по лицам определить их реакцию, прежде чем услышит вежливые слова одобрения. Каждую новую картину дети, собравшиеся на стенке между домами, встречали общим смехом и аплодисментами, что, похоже, страшно раздражало художника, ибо он несколько раз обращался к ним с просьбами и угрозами, так, по крайней мере, Иштвану казалось по тону голоса, который уже срывался на истерический крик. Только присутствие редких гостей удерживало Канвала от того, чтобы разогнать этих неблагодарных зрителей. Картины в спокойной гамме серого и розового или резкого сочетания охры, желтого и белого цветов, с деформированными очертаниями каких-то фигур и домов, похожими на геометрические тела людьми, закутанными в серые простыни, передавали настроение нагретой солнцем земли, снедаемой засухой, меланхолию внезапно наступающих сумерек.

– Он не умеет рисовать, – пискливо кричала по-английски маленькая девочка, подпрыгивая на стенке, колокольчики на ремешках вокруг лодыжек позванивали, как издевательский смех. Осмотр картин, выбор их на будущую выставку превратились для художника в пытку. Он менял полотна все быстрее и быстрее, удивляясь тому, что Тереи просит не спешить. Это была настоящая живопись, возможно, тем более ценная, что в этом городе она никому не была нужна, даже его ближайшее окружение считало занятие Канвала слишком обременительной для семьи манией, а он сам работающим в поте лица зятьям, гоняющимся за любой сделкой, которая могла принести хоть несколько аннов, казался подозрительным бездельником, живущим на их иждивении. Они не раз давали ему это довольно ощутимо понять. Однажды, будучи в особенно подавленном состоянии, Канвал признался Тереи, что родственники даже жену настроили против него, она отказывалась давать ему сэкономленные рупии на покупку красок и бумаги.

– Что ты об этом думаешь? – спросила шепотом Маргит, когда Канвал скрылся внутри барсати. – Не правда ли, хорошо? Жестоко было бы хвалить, если бы ты не верил в его искусство…

– Это очень хорошая живопись, – сказал Иштван искренне. – Например, вот эта картина с силуэтом девушки, завернутой в зеленое сари, закутанной до глаз, и тонкой, превращенной почти в растительный узор парой фигур, склонившихся друг к другу, все вокруг подсвечено апельсиновым гаснущим жаром, который кроется в этой земле… Эту картину я хотел бы купить.

– К сожалению, я не могу ее продать, – сказал художник, выглядывая из барсати, – но, госпожа Уорд, я с удовольствием сделал бы ваш портрет. Предупреждаю, чтобы не было недоразумений, он не будет похож, для этого существует фотография. Меня привлекает ваш колорит, медные волосы, желтое платье, фиолетовый оттенок кожи. Если бы вы нашли время…

Он смотрел на девушку так, словно уже превращал ее в систему линий, нагромождение плоско закрашенных геометрических фигур, в его глазах было столько восхищения, что Иштван подумал с симпатией: ему надо помочь, может, удастся организовать выставку в Будапеште, особенно если после вернисажа его картин в Дели появятся положительные рецензии.

– А не могли бы вы продать мне этот серо-голубой пейзаж? – Маргит встала и вытащила картину из-под повернутых тыльной стороной полотен, их испачканные жирными пятнами поверхности сверкали в лучах заходящего солнца.

– С большим удовольствием. Вы выбрали самую лучшую… Если вы, госпожа Уорд, позволите, я вам подарю ее после выставки. Они и так здесь портятся. Моя живопись не находит в Индии покупателей, я это объясняю тем, что мы еще не доросли. Вкусы формирует реализм XIX века, англичане, или каллиграфия копиистов, подражание народному декоративному искусству, поверхностный подход…

– Нет, – возмутилась Маргит, – я могу себе представить, сколько это стоит, и отказываюсь принимать такие подарки. Скажите, сколько…

Художник колебался, боялся назвать слишком высокую цену, а одновременно уже предчувствовал, как будут выглядеть зятья, которым он сунет под нос пачку банкнот. А может, вообще ничего не говорить, оставить деньги на холсты и краски, на раму, благодаря которой картина становится более красивой, как женщина, надевшая новое платье. Одновременно он хотел, отблагодарить Тереи за его доброе отношение к нему.

– Если я попрошу сто рупий, это не будет много? – наконец-то произнес он.

– Нет, картина стоит гораздо дороже.

– Для коллекционера, в Европе, может быть… Но не здесь,– оправдывался Канвал. – Вы ее возьмете сейчас или я смогу эту картину еще выставить? Я поместил бы подпись, что она продана, возможно, даже с ценой. Так делают, картина начинает больше нравиться тем снобам, которые все пересчитывают на рупии, она становится приманкой…

– Вы можете написать цену повыше, – девушка заговорщически посмотрела на художника, – а я скажу, что столько и заплатила.

– Но только не слишком высокую, – предостерег Иштван, – тогда будет обратная реакция: ишь, нашел доверчивого иностранца, удалось его провести, но мы-то эти штучки знаем.

– Вы правы, во всем нужно иметь чувство меры. Давайте войдем в барсати, – пригласил художник, видя, что мисс Уорд открывает сумочку и ищет деньги, – ни к чему, чтобы нас все видели.

Канвал пододвинул ей кресло, сбросил картон и рисунки с кровати, дернул за шнур, и рулон циновки над входом с треском упал, подняв тучу пыли. Маргит уже доставала банкноты.

Художник взял деньги, обмотал платком и сунул в карман брюк.

На опущенной циновке появилась тень женщины, она склонялась все ниже и ниже, сквозь щель, откуда проникали яркие лучи солнца, они видели ноги в сандалиях, на пальцах босых ног были нанизаны перстни, внутренняя часть ладоней ярко-красная, она поставила поднос с чашечками кофе на бетон. Склонившись, женщина еще какое-то время подождала, но художник не поднимал циновки до тех пор, пока она не ушла. Угощая их кофе, в который он насыпал много сахару, Канвал вполголоса объяснял:

– Это была моя жена. Я ее не представил, потому что, она не знает английского… Жена родом из деревни, она воспитана по старинным обычаям и чувствовала бы себя неловко в нашем обществе.

Уловив удивленный взгляд Маргит, художник торопливо добавил:

– Нет, я не стыжусь ее, она хорошая, хотела бы мне помочь, пытается убедить меня измениться и стать таким, как другие, начать зарабатывать. Жена плачет по ночам из-за того, что ее выдали замуж за сумасшедшего, да и что это за занятие – мазать кистью по холсту? И возникают картины, непохожие на окружающий мир. Ее семья женила меня на ней, они богатые, казалось, что ее родители должны мне помочь. Но я для них обуза в течение уже стольких лет… – Задумавшись, он долго мешал густой осадок кофе и остатки тростникового сахара. – Вы, мисс Уорд, даже не представляете, что для меня значит продать картину. И дело не только в деньгах. Хотя благодаря им, возможно, жена поверит, что и я зарабатываю? И то, чем занимаюсь, тоже чего-то стоит…

Спускаясь с плоской крыши в сопровождении толпы детей, они погружались в густые кухонные ароматы, осторожно ступая по крутой лестнице. Художник вдруг решил воспользоваться случаем и поехать с ними.

– Не беспокойтесь, господин советник, я еду с вами не для того, чтобы растранжирить деньги, хотя они словно с неба упали… Да и так, чтобы я с ними ни сделал, семья будет все равно недовольна, ведь я целиком завишу от них. Мне вдруг пришло в голову, что я должен поехать и что-нибудь купить для жены. Перстень или сари? Уже много лет она не получала от меня подарков… Ведь мои картины никому не нужны, они ее не радуют. Сегодня я ей могу дать то, что будет для нее настоящим подарком и что, наконец, вызовет зависть у сестер.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказала, повернув голову, Маргит. – Вы – типичный мужчина, хотите порадовать жену, хотя наверняка не знаете, чего ей хочется или в чем она действительно нуждается? Может, лучше отдать деньги, она сама выберет… Возможно, у нее есть какие-нибудь расходы, о которых она даже не смеет вспоминать?

– У нее их слишком много, – пожал плечами Канвал, – конечно, она предпочла бы деньги, но семья тут же у нее все отберет. Нужен он ей или нет, но мой подарок будет только для нее одной, и я его вручу. Иштван слушал разговор, чувствуя себя виноватым – давно уже пора было подумать о Маргит и тоже приготовить для нее какой-нибудь сюрприз.

Автомобиль мчался по улицам Нью-Дели между нагруженными грузовиками, сигналом разгоняя медлительных велосипедистов, которые названивали, как цикады.

– Куда вас подвезти? – спросил Иштван.

– Все равно, лишь бы в центре, – попросил художник. – Я не хотел бы вас затруднять. Лучше всего по проспекту, около парламента и на Коннахт-Плейс, надеюсь, вам не придется делать большой крюк.

В лучах заходящего солнца розовели купола пагод, красная зубчатая стена пылала под пустым небом.

Им пришлось остановиться, улицу блокировали три грузовика с полицией, дальше они могли пройти только через газон, впрочем, так делали все. Иштван уже заметил журналистов. Лучи заходящего солнца поблескивали в объективах фотоаппаратов, направленных на толпу. Неожиданно среди журналистов он увидел маленькую, подвижную фигурку Нагара, но прежде чем, Тереи успел к нему пробраться, француза поглотила волна бегущих женщин. Полиция окружала их, наступала, поднимая палки, но полицейские никого не били, разноцветные сари переливались на солнце зеленым и желтым, толпа, пронзительно крича, подчинялась напору, чтобы, сделав круг, снова собраться вокруг ритмически скандирующих на площади. Эта охота за демонстрантами, попытки рассеять толпу были похожи на игру, некую забаву, а с другой стороны всё происходящее казалось очень серьезным, особенно когда на площади звучали гимны или хоровая декламация.

– Подойдем поближе? – Иштван обнял рукой Маргит, боясь, что ее захватит водоворот человеческих тел, он потеряет девушку из виду.

– Это интересно, – Маргит тянула его в плотной толпе скандирующей призывы. – Чего они хотят? Вокруг двигались одни женщины, был слышен шелест шелка звон браслетов, одновременно в нос душной волной ударял смешанный запах крепких духов, пудры, каких-то пряных ароматов пота и разогретых тел.

– Что за странная демонстрация? – спрашивала Маргит. – Откуда взялись эти женщины? Смотри, они танцуют…

Толпа, собравшаяся на площади, колебалась, гудела сухая земля, в лучах заходящего солнца вставала легкая пыль, поднимавшаяся красным облаком. Послышались звуки флейты и трехструнных саронгов, как кошки, мурлыкали барабаны и позванивали колокольчики. Впереди толпы топтались на месте полуодетые мужчины, старые, седые и совсем молодые, они дули в свистульки, деревянными пальцами, похожими на обожженные корни, постукивали, царапали, гладили кожу барабанов, которые переговаривались басом. Иштван вздрогнул, неожиданно заметив запавшие веки, пустые глазные впадины или широко открытые в яркий свет солнца глаза с побелевшими, умершими зрачками.

– Посмотри, – толкнул он девушку, – слепые… Вся толпа, до тех деревьев, это все слепые.

– Что здесь происходит? – испуганно прошептала Маргит.

– Ничего страшного, – послышался сзади голос Рама Канвала, который отыскал их в толпе, – проститутки пришли внести петицию, чтобы приостановили действие декрета о выселении их из столицы. Сейчас им нельзя заниматься своей профессией ближе, чем за двадцать пять миль от Нью-Дели. Забавно, – художник показал на лестницу, ведущую в парламент, – они называют депутатов по именам. Некоторых из них они хорошо знают. Нет, не как клиентов, просто им принадлежат улицы, дома, в которых эти женщины живут… – Они кричат, – переводил Канвал: «Неужели я должна вернуться в деревню, где люди высохли, как земля?», «Неужели мое тело, которое приносит радость многим мужчинам, должно зачахнуть?», «Я содержу всю мою семью. Они живут благодаря мне. Обрекая меня на голод, вы готовите им такую же участь».

Крики стали еще более печальными, горестными, высокое, старческое подвывание, подхваченное толпой, распространялось по всей площади.

– Почему эти старики так кричат? – дергал за руку художника Иштван.

– Они боятся за свою судьбу. Это слепые, они тоже станут голодными. А раньше у них была работа, честный заработок.

– Как?

– Они исполняли танцевальную музыку в борделях, аккомпанировали певицам, развлекали гостей, слепые, значит, не доставляющие никому хлопот свидетели людских утех. Живые играющие машины, музыкальные автоматы. Что они теперь будут делать? Побираться, приговоренные к медленному умиранию… – Сколько их здесь собралось?

– Наверное, тысячи. Экономическая проблема, которую нельзя решить лишь одними разговорами, депутаты долго будут ломать себе голову, прежде чем найдут выход из создавшегося положения. К тому же давление на них оказывается с разных сторон, прекращаются доходы хозяев домов, лавочников, торговцев. Астрологи и составители любовных писем, они все на этом зарабатывали… А врачи и шарлатаны? Множество людей жило за счет этих девушек, декрет о выселении грозит разорением десяткам тысяч семей, связанных с ними тонкими нитями работы и денег, поставок и услуг. Это более серьезное дело, чем вы думаете.

Они чувствовали на лицах дыхание толпы, запах пота, благовоний, пудры. С площади доносился плач тысяч людей. Две женщины несли петицию, оплетенную гирляндами оранжевых цветов, к группе, стоящей на лестнице парламента и отделенной от площади кордоном полиции. Они не решились отдать ее прямо в руки депутатам, а по старому обычаю положили свиток на лестницу, склонились в низком поклоне к ногам членов парламента, стоящих на несколько ступенек выше, и приложили концы пальцев к губам, продемонстрировав смирение и преданность – «целую пыль на твоих сандалиях».

Один из полицейских подал рулон офицеру, а тот в свою очередь вручил его депутатам. Тут перед кордоном выскочил молодой человек с выпущенной из-под европейского пиджака рубашкой, завернутой в просторное дхоти. Худые, темные ноги болтались в слишком больших ботинках, он кричал что-то толпе, но его заглушили команды, раздающиеся из мегафонов, толпа заколыхалась и начала выходить с площади, спокойно формируясь в колонны.

– Я знаю его, это депутат-коммунист, – сказал художник, – он обещал их защитить…

Иштвану показалось, что среди депутатов он увидел знакомое лицо, желтоватое, без возраста, адвоката Чандры, вокруг него собрались, о чем-то споря, другие, их постепенно поглотило огромное здание из розового камня.

Иштван и Маргит отошли на газон. Перед ними мелкими шагами, шаркая, шли рядами слепые, крайние шеренги держались за бамбуковые палки, как бы выстраивая заграждение. Их вели мальчишки, которые потрясали тамбуринами, ударяли ими об остриженные головы, весело подскакивали, не отдавая себе отчета в серьезности демонстрации. Небо еще светилось последними лучами заходящего солнца.

– Так ведь это как с картины Брейгеля, – взволнованно сказала Маргит.

– Умноженной во сто крат, ибо это Индия, – не без гордости ответил художник. – Правительству нужно хорошо подумать, как выйти из положения с этим законом. Утвердить легко, но как найти возможность разумно его выполнить, не обратить против человека? Они говорили правду. Выселить их – значит, обречь на голодную смерть. Им некуда вернуться. Они зарабатывают, как могут, чтобы содержать свою семью, скопить  на приданое для младшей сестры, которую выдадут замуж, для девушки-невесты, покорной и смирившейся с судьбой… Одна знает лишь все, что связано с постелью, тысячелетние рецепты и предписания, как надо любить, но самой любви не познает никогда. Вторая готова любить каждого, кого ей назначит семья, а сват или судьба подберет.

Они смотрели на демонстрацию, медленно растекающуюся среди огромных деревьев. За ней, как овчарки, сгоняющие стадо, не спеша шли полицейские, их красные тюрбаны догорали в быстро наступающих сумерках. Некоторые уже влезали под брезентовые крыши грузовиков, голубоватый дым первых сигарет, раскуриваемых после долгого перерыва, выплывал из-под брезента и тянулся к абрикосового цвета небу.

В воздухе еще стоял запах мускуса, пряный дух нагретых тел, но автомобили уже тронулись, стараясь обогнать друг друга, они сердито сигналили, сверкая желтыми фарами с включенным дальним светом, требуя пропустить их первыми. Свет автомобильных фар еле пробивался через поднимающиеся вверх клубы выхлопных газов и пыли. Так выглядят городские сумерки в тропиках.

– Человек – существо ужасно любопытное, – тихо сказала Маргит. – Он забывает, что эти женщины тоже чего-то желают, страдают, ему хотелось бы проникнуть в их тайны, узнать, как они живут, что приносит им радость… Хотя я знаю, что это нехорошо, раз я не могу им помочь.

– То, что эти женщины имеют, они очень ценят, считают даже, что судьба к ним особенно милостива; они сыты, носят шелковые сари, их окружает восхищение и вожделение, у них бывают и постоянные поклонники… Они не только принимают подарки, но и дарят их своим родственникам, – пожал плечами художник, – а то, что вы согласно морали вашего мира хотели бы им навязать, якобы для их блага, эти женщины не считают освобождением. Раз мы не можем облегчить им жизнь, а что еще хуже, не хотим с ними поделиться, уступить из имеющегося богатства… Депутаты только требуют, судят и презрительно осуждают их образ жизни и способы, какими они зарабатывают себе на хлеб, к тому же единственно им доступные…

– Вы когда-нибудь бывали у них? – спросила Маргит, задетая гневом, который звучал в голосе Рама Канвала.

– Конечно. В этом нет ничего стыдного. Конечно, я там бывал, это не ваша позорная купля тела, ведь вас интересует только тело, оно лишено всего человеческого. Здесь вас встречают не только проститутки, но и танцовщицы, певицы, рассказчицы сказок, которые они иллюстрируют движением своего тела… Среди них бывают настоящие артистки, которым нищета или крестьянское происхождение закрыли путь на сцену. Они перед толпой мужчин, сидящих на корточках, под аккомпанемент птичьего посвистывания флейты и голубиного воркования бубна изображают в танце любовь богини земли к богу солнца, сгибают обнаженный торс, раздвигают бедра, дрожат, отдаются невидимому любовнику… Танец как первобытная молитва, танец как краткое изложение истории мира, создания всего живого. Каждый видит то, что хочет: один поэзию, завораживающие движения и традиционную школу жестов, имеющих ритуальное значение, другой вбирает в себя только красивую, молодую девушку, которая хлопает по полу босыми, окрашенными в красный цвет ступнями и позванивает колокольчиками… И она не доступна, хотя все присутствующие умирают от желания, раскрыв рот от восхищения, забыв о сигаретах, которые жгут им пальцы. Лишь один будет ее иметь в эту ночь. Другим остается только завидовать. Вот этот человек вынимает банкноту, смачивает ее слюной и прилепляет к своему лбу, танцовщица уже его заметила, приближается кошачьей походкой, она покачивает бедрами, приседает, от нее исходит тепло и особые запахи, поскольку у нас существуют специальные правила дозирования интенсивности духов – иначе смачиваются виски, подмышки, верхушки грудей, натираются колени, внутренняя часть бедер… Итак, она сгибается, наклоняется над поклонником, как ветвь под тяжестью плодов, обдает запахом разогретого в танце тела, легонько касается его, ей нельзя брать банкноту пальцами, а только губами… Взяв деньги, девушка разрешает мужчине владеть ее телом. Это то, чего вы не знаете, здесь женщины имеют право выбора. Они завоевывают, чтобы быть купленными. С этим единственным любовником она удаляется в альков, а остальные мужчины вернутся домой. Они возбуждены, будут брать собственных женщин, но перед их глазами стоит та единственная, извивающаяся, как змея, желанная.

– Ужасно, – Маргит сжала кулаки перед грудью, словно хотела защищаться, – неужели вы этого не понимаете?

Художник смотрел на нее со снисходительной улыбкой.

– Я бы так не сказал. Это погоня за недостижимым, верь многие зрители бедны, занимаются  мелкой уличной торговлей, они в состоянии заплатить лишь за вход, но не за женщину… Но иногда она их вознаграждает за настойчивость и нежность, сильное чувство. Зачем убивать мечты? Почему бы им и не погрустить? Для всех тех мужчин, которых женили по решению семейного совета для умножения капитала, для укрепления родовых контактов, получения протекции и влияния, для тех, у кого жена не является желанной, а навязанной, тут есть лазейка, через которую они могут бежать, развеять повседневную скуку. С женой у него будут дети, ничего больше от них семья и не требует. Там же они могут искать исполнения желаний, наслаждения, красоты, осмелюсь даже сказать – очищения от супружеских грехов против любви. Но вы, мисс Уорд, не в состоянии это понять…

– Иштван, скажи, что он лжет, – просила девушка, ухватившись за его руку, – ведь это неправда. Все, что там можно купить, грязно! И вызывает отвращение.

– Разреши им думать по-своему.

– О черт возьми, – сказал Иштван, взглянув на небо, до половины затянутое свинцовыми тучами, по краям его освещали желтые сполохи, – надвигается буря…

– Только пугает, – махнул рукой Канвал, – в метеосводке не сообщали, что сегодня в Дели будут дожди.

– Поедем, – попросила Маргит. – Вспомни, как тогда было У Кутуб Минар… Нас едва не унес вихрь.

В автомобиле стоял сильный запах бензина, нагретой пластмассы и раскаленного воздуха. Только быстрая езда принесла некоторое облегчение.

Тереи высадил художника на Коннахт-Плейс. Индиец тут же погрузился в шумную толпу людей, снующих под арками.

Ладонь Маргит попыталась в темноте найти руку Иштвана. Теплое прикосновение пробудило в нем желание. Девушка, казалось, почувствовала это и испуганно отодвинулась.

– Зайдем в «Волгу» и съедим мороженое? – спросил он. – Перейра не умеет его делать…

– Нет, – прошептала она. – Поехали. Мне хочется побыть с тобой.

Иштван воспринял ее слова как упрек, но она неожиданно склонила голову и тяжело оперлась о его плечо. Его охватило чувство радостного успокоения.

Когда он поставил машину в гараж, Маргит помогала ему опустить жалюзи, погасила свет, поскольку чокидар в это время ужинал на кухне. Тереи казалось, что они давно уже женаты, возвращаются домой, что только сейчас его жизнь приобретает настоящий, спокойный ритм.

Тепло исходило от стен виллы, земля издавала сухой, голодный запах увядания и смерти. Темнота вибрировала от длинного сверлящего жужжания насекомых.

Перейра, который услышал шум подъехавшего автомобиля, уже открывал им главный вход, тыльной частью ладони вытирал губы и с аппетитом чавкал, как бы проглатывая остатки пахнущего гвоздикой риса.

Иштвана тронула спокойная уверенность, с которой Маргит ходила по его квартире, она не спотыкалась о мебель, знала, где находятся выключатели.

– Сааб, – услышал он плаксивый шепот повара.

– Если все готово, подавай, и помни о кубиках льда.

– О, да, все есть, – горячо уверял Перейра. – К вам снова приходил Кришан. Он хочет… Он просит, чтобы посольство поручилось за него, хочет в рассрочку купить мотоцикл.

Словно испугавшись дерзости требования шофера, которое он осмелился повторить, повар моргал потемневшими веками, покрытыми пленкой, как у птицы.