Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)

– Дай, – он отобрал у нее кастрюльку, обмотал носовым платком ее ручку – разлил в чашки кипяток. Иштван уже успокоился, теперь у него было время, он знал, что добился своего. Она будет ему принадлежать. Спешить было ни к чему. Тереи смотрел на ее вытянутые ноги, на поднимающуюся грудь и лонный бугорок, заметный под тонкой тканью платья, на очертание повернутого к нему лица, погруженного в свет лампы. Так вождь смотрит на лежащий в долине город, который падет, завоеванный им.

– Пей кофе, тебе он поможет… Ведь придется ночью вести машину, а у тебя в крови есть алкоголь.

Он внимательно посмотрел на нее. Маргит замолчала. Ему показалось, что она о нем не помнит, покинула его, а может, только притворяется равнодушной.

– У меня был жених, – начала она вполголоса, глядя перед собой, немного приподняв голову.

– Я знаю. Его убили японцы.

– Ты ничего не знаешь, – спокойно, почти сонно прервала она. – Разреши мне закончить. Его послали на патрулирование, полк отступал, части его были разбиты. Люди выбивались из сил. Стенли пошел добровольно. С ним еще семеро, которые не хотели от него отставать. Они шли через болото и проклинали свою судьбу. Каждый шаг вперед уменьшал шансы на возвращение. Ночь. Настоящие джунгли, а не колючие кусты, как здесь. Знаешь, как в темноте слышен каждый звук, как пугает тишина? Они попали в засаду. Двух солдат ранили японцы и, чтобы не возиться с ними, их добили по приказанию офицера. Он велел Стенли показать на карте, где находится полк. Солдаты дружно утверждали, как было заранее договорено, что все они из разных частей и только командир патруля знает, куда их ведет. Стенли отказался давать показания. Он всегда был упрямым, с детства делал только то, что хотел, – Маргит задумалась, словно пыталась восстановить в памяти образ мальчика из собственного детства.

– Его пытали? – спросил Иштван, желая дать ей, возможность опустить страшные подробности, которые, как он предполагал, должны были прозвучать в ее рассказе.

– Да. Солдатам связали руки за спиной и посадили в ряд, чтобы они видели, что их ждет, со Стенли сорвали рубашку и за ноги привязали к двум согнутым, упругим деревьям. Он так и висел головой вниз, связанными руками касаясь травы.

Японцы разожгли под ним костер, а офицер ударом ноги раскачал этот живой маятник. Понимаешь, они его жгли заживо. Стенли пробовал заслонить лицо, а потом разбросать связанными руками угли. У него начали гореть волосы, – все это она говорила очень спокойно. – И хотя Стенли выл от боли, он не сказал ни слова. Офицер еще какое-то время ждал, а потом пристрелил его.

Было слышно, как капает вода в ванной, за окном назойливо стрекотали цикады. Бедная девочка. Иштван испытывал к ней огромную жалость, внутри него была пустота. Весь хмель как рукой сняло. Ну, что же я могу ей дать? Какие слова утешения найти?

– Стенли не предал, зато те, кто смотрел на его мучения, выдали все, что им было известно. Один за другим.

– Откуда ты знаешь?

– Тот, кто принес мне это известие, мой первый, – она презрительно фыркнула, – надеялся получить у меня отпущение грехов. Нашел, у кого просить. Итак, теперь ты знаешь все.

Маргит сидела, сгорбившись, ее руки лежали на коленях, словно парализованные. Она была переполнена болью.

Что я могу? – думал он с отчаянием, – Погладить, приголубить, как щенка, которому наступили на лапу? Почему именно со мной должно было такое случиться, – он почувствовал обиду и жалость. – Зачем ей было нужно сейчас об этом говорить?

– Маргит, – начал он неуверенно, – ведь все, о чем ты сейчас рассказывала, произошло тринадцать лет назад.

– Тринадцать лет назад ты был на стороне японцев, был врагом.

– Но это случилось давно, очень давно, – пытался защищаться Тереи. – Ведь нас заставили. Венгры не хотели…! Маргит, – просил он, – забудь, я тебя люблю.

– Не лги. Ты хочешь меня, можешь меня иметь. Сегодня, завтра. В любой день, когда захочешь. Ничего сейчас не говори. Иначе потом пожалеешь. Потому что я тебя и в самом деле люблю. Это страшно. Я знаю, что у тебя есть жена, сыновья. И смирилась с этим. Хотя буду бороться за тебя, если поверю, что ты тоже меня любишь. Так подумай… Время есть. Ведь я никуда не денусь. – В её голосе слышалось отчаяние. – Я не ищу в любви к тебе легкого утешения. Пойми, вся моя жизнь – это ты. Он молчал, потрясенный, ошеломленный.

– Езжай, – прошептала Маргит. – Мне тоже нелегко… Теперь ты понимаешь, почему я противлюсь. Иштван понимал, что он ничего не может изменить, инстинкт подсказывал не пытаться играть, любое слово прозвучало бы фальшиво.

– Ну, так я поеду, – пробормотал он, взяв безвольную ладонь девушки и целуя ее сухими губами.

Она кивнула головой, что согласна, что так будет лучше. И не подняла глаз, когда Иштван тихо закрывал за собой дверь, как вор, неся чемодан.

Он завел машину и поехал, какое-то время еще надеясь, что Маргит откроет дверь и проводит его. Галерея была темной, свет не горел ни в одном окне.

Выехав из Агры, Иштван зажег фары. Машина неслась с большой скоростью, как будто он хотел как можно скорее убежать от этого места.

– Маргит, Маргит, – стонал он, – что я могу… Тереи понимал, что она права. Если бы он ее любил, Маргит могла бы отбросить прошлое, изгладить из памяти воспоминания… Останутся лишь тени, призрачные тени. Она это чувствует. Та девичья любовь имеет для нее большое значение, Маргит возвращается к ней вместе с надеждой, что тогда можно было пережить настоящее упоение, забыться в счастье. И не помогали потом попытки удовлетворить неспокойное тело засыпая в объятиях мужчины. Она честна со мной. И предупреждает об этом.

Голова у него была ясной. Тереи восстанавливал в памяти собственное поведение, думал о себе с гневом и презрением. Он видел девушку, съежившуюся на кресле, а потом того парня тринадцать лет назад, связанными руками разгребающего угли костра так, что искры летели на сидящих на корточках пленных, каждый из которых ждал, когда он наконец умрет, чтобы, уже не смущаясь, выдать.

В сверкающем свете фар бесчисленные насекомые пролетали, как искры. Ему пришлось притормозить, нажать на сигнал. Колонна повозок, запряженных белыми волами с рогами, как лиры, тянулась посредине шоссе. Большие и кроткие глаза животных зажигались фиолетовым огнем, возчики, зарывшись в мешки с хлопком, крепко спали.

V

В поисках тени Иштван напрасно объехал здание посольства и в конце концов поставил свой «остин», врезавшись капотом в волну вьющихся растений у стены гаража так, что испуганные ящерицы соскочили с поблекших листьев.

Он возвращался из студии индийского радио, где ему удалось вставить в местную программу пятнадцатиминутный концерт венгерской скрипичной музыки и народной песни. Вероятно, свою роль сыграл подарок, ловко оставленный на столе разодетой в шелка редакторши. Хорошо еще, что она при мне не открыла коробки… Шоколадные конфеты наверняка растаяли и склеились, – ехидно улыбнулся Тереи. Венгерскую музыку в передаче назвали близкой по духу индийской, хотя он не считал эти слова комплиментом, поскольку его раздражали болезненные подвывания здешних инструментов, пение, похожее на жалобу, наполненное грустью и болью.

У гаража было слышно размеренное постукивание, укрывшись за пустыми ящиками, сидел на корточках Михай. Принесенным из материнской кухни тесаком он раскалывал дощечки на длинные щепки. Мальчик от старания высунул кончик языка и даже не обратил внимания на подъехавший автомобиль. Только тогда, когда Тереи встал над ним, он поднял разрумянившееся лицо и утер каплю пота с носа.

– Тебе не жарко?

– Нет. Я должен помочь, потому что дрова стоят дорого.

– Неужели ты хочешь их продать?

– Подарю Кришану, он мне очень нравится.

– Смотри, не порань себе что-нибудь.

– Я смотрю, дядя Пишта, – ответил серьезно мальчик. – Может, этого уже хватит?

– В кухню, на растопку хватит.

– Я готовлю дрова на индийские похороны, – сказал Михай, подпрыгивая вприсядку, как лягушка.

– Дурацкая игра, – пожурил его Иштван. – Прошу тебя, перестань. Иди домой, посиди в тени, отдохни.

– Это никакая не игра, я и в самом деле помогаю, – упорствовал мальчик, подтягивая перекинутые крест-накрест лямки на худых, загорелых плечах. – Ей будет больно?

– Кому?

– Жене Кришана, она совсем мертвая, уже приходили старые женщины и всовывали ей палец в глаз, – рассказывал Михай, словно речь шла о вещах повседневных, – сегодня ее сожгут.

Тереи удивленно смотрел на мальчика. Он видел сияющие глаза в тени легкой шляпы и коричневые руки, сжимающие деревянную рукоятку тесака. Солнце, преломляющееся на острие, разлеталось искрами. Цикады звенели словно обезумевшие.

– Она здесь? – Тереи показал на флигель.

– Нет. Ее обмотали голубым целлофаном, обстриженным на концах, она была очень похожа на конфетку, и понесли на бамбуковой лестнице. Музыканты пришли с барабаном и свистульками… А ее младшая сестра пучком павлиньих перьев все время отгоняла духов. Жену Кришана отнесли к реке, там жгут умерших.

– Бедный Кришан.

– Он очень переживал, что похороны будут дорого стоить, – объяснял Михай, – вот поэтому я и решил ему помочь.

– Хороший ты мальчик, – погладил его Тереи по потной, худой шее. – Мы тоже подумаем, как ему облегчить потерю. А теперь беги-ка домой. Дров уже хватит.

Мальчик нехотя встал и глубоко вздохнул. Стена пыхала жаром. Большие, с металлическим отливом мухи ударялись об нее и отскакивали с яростным жужжанием. Михай замахнулся на одну из них тесаком, но она пропала из глаз, прежде чем острие ударило в стену.

– Хитрая, – с одобрением прошептал мальчик. – Плакальщицы их отгоняли… потому что это духи. Таких мух здесь раньше не было. Они хотят влезть в ухо или в рот и тогда тело начинает двигаться. А вы уже знаете, что у Кришана новая жена?

– Э, опять ты глупости говоришь.

– Честное слово, дядя Пишта, я видел, как Кришан давал ей браслеты умершей, и она их примеряла перед зеркалом.

– Михай, вытри лоб. Ты весь мокрый.

– Она пришла из деревни. Мама говорит, что мужик больше трех ночей без бабы не выдержит… Когда папа долго сидит в посольстве, мама влезает по лестнице и заглядывает в окно, проверяет, нет ли там еще кого.

Мальчик рассказывал спокойно, похоже, он не понимал смысла подслушанного брюзжания матери. Иштвану показалось, что он злоупотребляет доверием ребенка, но соблазн был велик и он спросил:

– А я? Ведь у меня жена и сыновья в Будапеште, я столько времени один…

– Ну, это вы просто так говорите, – хитро улыбнулся мальчик, – а я слышал, что хотя у дяди и нет здесь жены, но есть кенгуру. Покажешь мне ее?

«Вот и получил, что хотел, – подумал Тереи со злостью, – так тебе и надо. Я живу в Индии, а тут слишком много глаз. Достаточно один раз появиться с женщиной, и о тебе все всё знают». Он прижал к себе мальчика и шепнул ему;

– Кенгуру уже нет, дорогой.

– Убежала?

– Нет. Она далеко.

Михай ухватился за его руку теплой потной лапкой.

– Не горюй, дядя Пишта, может, она еще вернется.

– Если ее долго не будет, я сам поеду ее искать, – сказал Тереи и неожиданно почувствовал, что и в самом деле это сделает. Только нужно, чтобы подвернулся случай. Он ощутил прилив теплого чувства к мальчишке, тот придумывает себе игры, подражает взрослым, надо что-то для него сделать, взять с собой на мороженое или в кино на диснеевские мультфильмы.

Тереи услышал вверху над головой шум, кто-то стучал в окно, яркий свет бил в глаза, он видел только отодвинутую занавеску и фигуру, которая его звала жестом руки.

– Беги и отдай тесак маме, – напомнил он мальчику и пошел в здание посольства.

Все сотрудники собрались в кабинете Ференца. Юдит склонила забранный кверху каштановый хвост волос над пишущей машинкой, быстро печатая то, что диктовал ей прохаживающийся по комнате секретарь, лысый радист-шифровальщик скромно сидел на стуле.

 – Ну, наконец-то появился. Пришлось прервать беседу с коллегой, – ехидно заметил Ференц, – снова разговоры о вечности?

– А знаешь, ты прав, – признался Тереи. – Михай говорил со мной о смерти. Смышленый мальчик, я всегда от него узнаю какие-нибудь новости.

Он заметил, что шифровальщик смотрит на него с напряженным вниманием, неуверенный, похвала это или насмешка.

– Что-то надо делать с Кришаном, – начал советник. – Поговаривали о смерти его жены, но никто в это не верил – Думаю, надо скинуться на похороны?

– Зачем? Если бы мы решили заниматься похоронами каждого индуса, который вздумал изменить свою судьбу, то ходили бы нагие и босые, а здесь было бы не посольство, а крематорий, – едко заметил Ференц. – Рупий у него хватит, я ему выплатил двухмесячную зарплату.

– Наконец-то все сделано как надо, – обрадовался Иштван. – Под этим решением подписываюсь обеими руками.

– А ты говорила, что Тереи не согласится, – обратился Ференц к Юдит, – хотя это решение Деда и наша болтовня ничего уже изменить не сможет. Кришан с первого числа будет уволен. Прощаемся и адью, – он красноречиво развел руками.

– Но ведь Кришан хороший шофер. Мало ему его бед? Неужели нельзя подождать?

– Товарищ советник, – прервал его Ференц – («Нехорошо, – подумал Иштван, – если они в таком тоне обращаются ко мне, значит, им что-то надо, подчеркивают свое особое доверие, ссылаются на солидарность и пытаются возложить на мои плечи ответственность за решения, которые принимались без меня».) Он стоял, засунув руки в карманы, наклонив голову. – Это был шофер посла. У него плохая репутация. Последний случай с коровой это подтвердил. Мы ждали слишком долго. У него была больная жена, следовало проявить терпение.

– Вы ждали, как стервятники, пока она не дойдет.

– Бесчестное сравнение, – уже сам торжественный тон Ференца звучал осуждающе, он посмотрел на собравшихся, шифровальщик ему поддакнул так, словно сглотнул застрявший в горле комок. – Мы предлагали больницу, говорили, что операция необходима, но он об этом, товарищ Тереи, и слышать не хотел. Не хотел. Надо помнить, что мы в Индии, капиталистической стране, под обстрелом, нам нельзя ввязываться в неприятные истории, тащить ее силой на операционный стол… Мы не можем нарушать их кардинальный принцип: non violence [23]23
  Non violence (фр.) – ненасильственно, без применения насилия.


[Закрыть]. Мы сделали все, что от нас зависело. Во всяком случае, мне себя винить не в чем. Это Кришан не по-человечески обошелся со своей женой; он просто хотел, чтобы она умерла. Да и она сама это часто с плачем говорила. Вот почему нет смысла его жалеть. Кришана увольняют с работы. Месяц только что начался, мы платим за два, и так слишком много.

– Кришан – хороший шофер. А несчастный случай может произойти с каждым, особенно когда коровы бродят по улицам…

– Если он и в самом деле такой хороший, то легко найдет работу, мы ничего плохого ему не желаем. Шифровальщик с повеселевшим лицом кивал головой. Ему нравился такой подход, это его успокаивало.

– Увольняйте, – сказал Иштван, – ваше дело, а зачем вам нужен я?

– Потому что я слишком строг. Ты, Тереи, умеешь говорить с людьми, объяснить, растолковать… Они тебе доверяют. Кришан уже подготовлен, он обо всем знает. Речь идет о том, чтобы он не распространялся о наших внутренних делах.

Заметив удивление Тереи, Ференц добавил, рассекая ладонью воздух:

– Пусть не рассказывает, куда и с кем ездил, зачем им знать наши контакты, брать под наблюдение хорошо относящихся к нам людей… Понимаешь?

– Не очень, – заколебался Иштван, – я не поверил бы ему, даже если бы он поклялся богиней Кали.

– Надо убедить его в том, что мы к нему хорошо относимся, – Ференц сложил ладони, – намекни о возможности возвращения через какое-то время на прежнее место.

– Не улавливаю связи… Так на кой тогда его увольнять?

– Удивительно, что ты сразу же перестаешь быть понятливым, когда нужно что-нибудь уладить. Посол велел, чтобы ты с Кришаном поговорил откровенно. Пойми, что в Индия убитая корова – это святотатство, серьезное дело, а мы не хотим, чтобы хоть какая-то тень упала на посольство. Поговори, прощупай его настроения, а потом мы втроем с послом решим, что делать дальше… Может, придется обратиться к юристу?

– Когда мне нужно с ним поговорить?

– Ну, не обязательно сегодня, – успокоил его секретарь. – Завтра, послезавтра, время есть. Во всяком случае, еще до того, как он начнет искать работу. Хотелось бы, чтобы он нас не продал.

– Уж такие большие тайны, – сказал Тереи.

– А если он пойдет к американцам? Они расширяют свой центр. Или к немцам из ФРГ. Они модернизировали свою промышленность и лезут сюда, готовы открывать филиалы. Посмотри на их информационный центр на Коннахт-Плейс. Хотят напомнить, что несколько их марок – уже доллар. Чья валюта самая прочная? Индусы к этому очень чувствительны… Такой водитель может пригодиться немцам, нужный свидетель. Два факта верных, пять они придумают сами, вот тогда и оправдывайся.

– Не лучше ли его оставить?

– Видно, нельзя, если Дед велел его уволить. Он знает, что делает. Посол написал рекомендацию для Кришана. Положительная, но прежде чем брать его на работу, нам позвонят, чтобы в этом убедиться, тогда можно упомянуть и о наших претензиях, в случае, если его новый работодатель нам не подойдет. Люди перестали слепо верить письменным отзывам, поэтому мы сможем непосредственно повлиять на его судьбу. Ференц словно хотел подчеркнуть свое хорошее к ним отношение, говорил непринужденно, сказав это, он взглянул на свое продолговатое лицо в оконное стекло и причесал пышные вьющиеся волосы.

– Курьеры будут завтра, не забудь об отчетах, – предупредил он Тереи.

Когда секретарь вышел, радист поднялся со своего стула и тоже направился к двери.

– Что-нибудь есть интересное в телеграммах? – спросил Иштван.

– Э, ничего… У меня такая привычка, как расшифрую телеграмму, перепишу набело и тут же забываю. Нет, ничего такого не было. Пожалуй, только, что Райк оказался невиновным, хотя его повесили, а теперь будет реабилитация.

– Вот это сенсация, – задержался собиравшийся уходить Иштван, обмениваясь взглядами с Юдит, – могут произойти изменения в правительстве. Ну, а что еще?

– Я и в самом деле не помню. Я отдал их послу, если захочет, соберет нас и сообщит. Если ему даны другие указания, то и так о подробностях прочитаем на первой странице в «Таймс оф Индия».

– Ну, теперь взбудоражат народ, – сказала Юдит.

– Вот именно. И кому это нужно? – наклонил коротко подстриженную голову шифровальщик. – Райку жизнь не вернут, а нам тоже легче не будет, ведь все помнят, что писали в газетах, речь прокурора; осудили по закону… И кому верить? Я бы эти могилы, раз уж их засыпали, не трогал.

– Дружище, а где справедливость? – воскликнул Тереи. – Жизнь мы ему не вернем, так хоть от позора очистим. Он не был предателем, а до конца оставался настоящим венгром и коммунистом.

– Вы так говорите, словно те, что его осудили, были другими, – радист поднял бледное, опухшее лицо, он редко выходил на индийское солнце, а постоянно сидел в своем мрачном кабинете за бронированной дверью. – Я – простой шифровальщик. Меня взяли из армии и прислали сюда, я делаю свое дело. Однако, мне кажется, господин советник, что все, о чем мы читаем, хотя с виду вроде бы и ясно, и открыто, на самом деле тоже является шифром и, возможно, только наши дети разберутся по-настоящему во всем происходящем. Даже жалко, что нам не дожить до этих дней. Ну, ладно, пойду в свою нору… Когда прилетят курьеры, расскажут, что там за настроения в нашей стране.

Когда дверь закрылась, Иштван тяжело сел у письменного стола, глядя на темные круги под глазами Юдит. Вентилятор гудел неприятно громко.

– Ты слышал голос простого человека. Он должен верить властям, чтобы слушаться их. А тут делается все, лишь бы подорвать к ним доверие.

– Ты хотела бы, чтобы мы забыли эти могилы?

– Нет. И хорошо понимаю, что ты имеешь в виду, но мне хочется хотя бы нескольких лет порядка, спокойствия после всего, что мы пережили в войну… И позже. Вероятно, не слишком уж завышенные требования?

– Юдит, одного возвращения доброго имени человеку, казненного именем закона, недостаточно. Это только начало, люди спросят: а что с судьями, которые оказались палачами? А товарищи, отрекшиеся от невинно осужденных, больше того, заклеймившие их и аплодировавшие фальсифицированным приговорам? Я спрашиваю, кто из них знал, что, поддерживая смертный приговор, он тем самым способствует преступлению? Зловещие тени легли бы на пролитую кровь; теперь не доищешься, ответственность стала общей… Даже нехорошо было бы доводить следствие до конца. Вина лежит на всех нас. Невинными в конце концов оказались бы только те, кто в то время в знак протеста решились бы встать рядом с ними под виселицей… Но кто способен на это? Я знаю венгров, народ потребует призвать к ответу виновников преступлений, но если их попытаются спасти, сам бросится осуществлять справедливость, и ты знаешь, что может тогда случиться. – Ты так говоришь, словно сам являешься членом партии, – в голосе Юдит звучало одобрение. – Я многое повидала, знакома с такими людьми, которые жили как святые, и все же они знали, что происходит на самом деле, хотя делали вид, что все в порядке. Они возненавидели бы любого, кто бы им о том, что они и так знали, открыто сказал, заставил бы высказать свое мнение, осудить. Очень трудно признаться: я ошибся, меня обманули, зачеркнуть десятки лет жизни… И все же, несмотря ни на что, эти люди жили социализмом… Они выдержали страшные концлагеря, предательство и пытки. И верили, что это необходимая цена, когда закладывается фундамент. А теперь оказалось, что без этого можно было обойтись. Почему Дед засел в кабинете? Он понимает. И дело тут не в карьере или возможности присоединиться к новой группе, которая может прийти к руководству, это горькая пора подведения итогов собственной жизни… Когда, вспоминая, замечаешь все: от первой уступки, отклонения от курса, еще надеясь на то, что можно легко вернуться, вплоть до момента, когда уже все равно, когда ты готов изменить партии, тому, что нас в молодости захватывало и что до сегодняшнего дня является главным, целью нашей жизни, но, к сожалению, так и не осуществленной.

Тереи смотрел на ее вдохновенное, полное огня лицо. Такой Юдит он не знал.

– Ференц, хоть он и из молодых, да ранних, не понимает сигнала, который мы сегодня получили, но посол – старый партиец. Я знаю, поскольку была там, эти разбитые, пострадавшие в период репрессий семьи, которые вместо того чтобы проклинать провозглашали здравицы в честь Сталина. И они полагали, что так надо, что эта жертва высвобождает новые силы, ускорит приход будущего, утверждает в мире величие их страны. Что им делать сейчас?

– Так, выходит, надо молчать, зная, что перед тобой бетонная плита, которую не пробить?

Нет. Но только я не спешила бы с окончательными приговорами. Если мы уже столько выдержали, то неужели должны лопаться как рыбы, извлеченные из глубины на солнечный свет? Время – вот неподкупный судья, который безжалостно отбросит все дутые авторитеты. Терпение не является главным достоинством революционеров, но, с другой стороны, спешка может привести к сведению счетов, слепым ударам топора, – она провела кончиками пальцев по бровям. – Нам не следует вести такие разговоры, хотя мы верим друг другу, ведь ты же знаешь, как у нас здесь обстоят дела.

Когда Тереи вошел под шатер вьющихся растений, окружающих веранду, он услышал в квартире топот босых ног и крики:

– Сааб! Сааб приехал!

Повар открывал дверь – длинная фигура в заштопанной рубахе навыпуск, – на ногах у него были полуботинки, которых никогда не касались ни паста, ни щетка, а для удобства Перейра вынул из них шнурки. Такие удобные, они падали с ног, поэтому Перейра не ходил, а шаркал ими с большим достоинством.

– Пришло письмо, – доложил он. – Были два телефонных звонка от художника, он еще позвонит.

Письмо лежало у столового прибора, прислоненное к вазочке с цветущей веткой. Иштван был уверен, что оно из Будапешта, от Илоны, и удивился, когда увидел индийскую марку.

Снова какое-нибудь приглашение или просьба? Письмо выпало из его пальцев на стол. Он решил сначала принять ванну.

Только принявшись за клейкое желто-зеленое кушанье из бататов, риса и луковичного соуса, он не спеша взял конверт и разрезал его ножом. Повар рассказывал подробности ссоры с сикхами из соседнего дома.

«Иштван, my dear [24]24
  My dear (англ.) – мой дорогой.


[Закрыть].

В старую серебряную рамку, которую мне подарил Конноли, я вставила Твою фотографию. В вестибюле вашей гостиницы проход загораживают два стенда с пронумерованными фотографиями вашего конгресса. Их, наверное, штук сто. Но эта „моя“ – самая лучшая – ты улыбаешься, смотришь с интересом. Надеюсь, ты на меня не обидишься за то, что я ровненько отрезала стоящую рядом с тобой красивую индуску. Честно говоря, я разрезала ее на куски. Конгресс, посвященный Тагору. Ты даже не сказал мне, что ты на нем делал, кто такой Тагор, если приехало столько красивых женщин. Я уже вросла в Агру, перенимаю здешние обычаи. Зажгла перед Твоей фотографией курительные свечки, они тлеют и приятно пахнут. Ставлю пластинку, концерт Бартока. Каждый день, когда я возвращаюсь с работы, эта музыка звучит по нескольку раз, она приближает Тебя. Хорошо, что рядом свободные комнаты, никого моя мания не удивляет. Он венгр, но говорит так, что я его понимаю, слушаю с волнением. Я уже думала о том, что не пойму ни одного слова, если бы Ты вдруг начал разговаривать со мной на своем языке. Когда я просила, чтобы Ты произнес хотя бы несколько фраз, мне хотелось послушать, как звучит Твой язык, какой у него ритм, Ты смотрел мне в глаза, смеялся и говорил, и это звучало так красиво. Я подумала – он говорит обо мне что-то необыкновенно нежное… А может, это было одно из Твоих стихотворений? Я тогда не спросила, а сейчас мысль об этом не дает мне покоя.

Ты неожиданно уехал. Неужели я плохо сделала, что рассказала Тебе о смерти Стенли? Но нужно, чтобы Ты знал. Это важно и для Тебя».

Он снова увидел Маргит, съежившуюся в кресле, длинные ноги в свете лампы, стоящей на каменном полу. Иштван еще держал тонкий листок бумаги в руках, но нахлынувшая волна нежности уже смешала ровные строчки аккуратного почерка.

– Сегодня в обед они сверху сбросили старую корзину и весь двор засыпали банановой кожурой… Стояли на крыше и даже не спрятались, когда я их начал ругать, – брюзжал Перейра. – Когда кто-нибудь из этих мальчишек будет проходить мимо, я спрячусь за дверь и так его отколочу… Только чтобы потом сааб защитил меня от их стариков.

– Иди, – сказал Тереи спокойным голосом. – Оставьте меня хоть на минуту одного.

Он подождал, когда повар закроет дверь, и вернулся к письму. «Пишу хаотично… Все будет зависеть от настроения, в котором Ты будешь читать.

Мучает жара. Ночью подушка прилипает к спине, я переворачиваю ее на другую сторону, но и это не приносит облегчения. Царапает толстая простыня. Не могу спать. Волосы прилипают к мокрой шее, противно. И хотя я переставляю вентилятор, чтобы он мне дул прямо в лицо, дышать нечем. Душно, как в оранжерее. Коллеги ходят невыспавшиеся и раздраженные, больные ссорятся, санитары надоедают жалобами. Мы набрасываемся на газеты в поисках сообщения о муссонах. Индусы утешают, что они скоро придут. Хорошо, чтобы эти ветры и Тебя занесли в Агру, хотя я знаю, что Ты занят в посольстве, у Тебя свои обязанности, как у меня мои слепые и слепнущие.

Грейс мне писала, но я ей о наших с Тобой встречах не упомянула ни единым словом. Как хорошо иметь Тебя, думать о Тебе, ждать. Если Тебя долго не будет, я приеду в Дели. Не удивляйся, если однажды я появлюсь. Ты тогда оставил меня. Знаю, Ты был прав, но… если бы Ты тогда захотел…»

Последние слова были дописаны в самом конце странички, они обрывались, Иштван искал продолжения, но нашел только помещенную сбоку подпись: Маргит.

На конверте стояла дата трехдневной давности.

Не успел Иштван, придя в посольство, разложить бумаги, как его вызвал Коломан Байчи. Посол стоял тяжелый, плотный и, щуря опухшие глаза, смотрел из-за приоткрытой занавески во двор. Тереи невольно взглянул, что же так заинтересовало его шефа, но кроме поникших на солнце деревьев и дороги, с которой красными столбами вставала пыль, ничего не увидел.

– Ну, видите, – Байчи положил на его плечо белую, поросшую кудрявыми волосами руку, – вот здесь, под нами, на крыше…

Тереи заметил двух неподвижно стоящих с раскрытыми клювами коричневых скворцов. Перья на шеях у них топорщились, раскрытые крылья повисли.

– Их мучает жара?

– Нет, небольшой перерыв, они сейчас снова начнут драться… Один пытается схватить другого за горло, задушить и выклевать у него язык, – говорил мрачно посол, – маленькие, певчие пташки. На кого вы ставите? Держу пари, что вот тот маленький, справа, победит. Ну, давайте, давайте, – погонял он птиц.

Как по сигналу, скворцы бросились друг на друга, они дрались клювами, царапали лапами, пружинисто отскакивая от противника. Выдранные перья свисали с их голов. Сцепившись, они крыльями сталкивали один другого в поблекшую на солнце листву. Похоже, я там борьба не прекращалась, потому что встревоженные ящерицы убегали на раскаленную стену.

– Жаль, что мы не увидим конца, – выпятил нижнюю губу посол, – но я, как вы, вероятно, догадываетесь, пригласил вас по другому вопросу.

Он подвел Иштвана к стульям, предназначенным для гостей.

– Давайте сядем. Сигарету? Нет? Правильно. В такой жаре сердце испытывает кислородное голодание, да и легкие будто вареные…

Байчи сидел, устало положив руки на подлокотники кресла. Глаза были полузакрыты, рот приоткрыт. Ниточки пота поблескивали на толстой шее. Измученный, старый человек, только темный, живой зрачок предупреждал, что не следует спешить с выражениями сочувствия, поскольку это может быть восприняло как обвинение в преждевременной слабости.

«Сколько же ему лет? – думал Иштван. – Пятьдесят четыре – пятьдесят пять. Еще не старый, но преждевременно изношенный, сгоревший. Его состарила борьба».

– Мне пришлось уволить шофера, – начал спокойно посол, – хотя он мне нравится. Хороший водитель… – Он посмотрел, какое впечатление окажет его объективная оценка на советника, и тут же добавил: – Только характер у него неровный, истерик. Нервы прямо под кожей, как у всех у них. Мне немного его жаль, поскольку увольнение совпало с кончиной его жены, хотя в этом случае я смерти не придаю особого значения. Так вот, я хотел бы, чтобы вы тактично ему вручили дополнительно сто рупий, только не говорите, что от меня. Мне его благодарность не нужна. И побеседуйте с ним, а потом зайдите ко мне. Предчувствую, что с ним у нас могут быть трудности… Ну, а теперь расскажите, что слышно?

– Ничего особенного, мертвый сезон.