Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)

XI

«Если бы Маргит не захотелось пойти на прием, ее и ломовыми лошадьми туда не затащили бы, она вопреки всем уговорам осталась бы со мной. Однако раз она приехала в Дели надолго и декан приглашает, следует покрутиться среди преподавателей, – сам себе объяснял Иштван, выходя из дому. – Настанет вечер, и она уже будет только для меня… Долго ли тянутся такие приемы? Первой она удрать не может, сразу пойдут разговоры, мол, держится особняком. Ну, полтора, ну, два часа самое большее.

Может, заглянуть к Нагару? Наверняка он у русских, получил приглашение. Не имеет значения, подожду, мне нравится, как стучат телетайпы. Посмотрю последние сводки. Вдруг как раз что-нибудь и узнаю? Нагар расскажет, как было в посольстве, ведь корреспонденты русских тоже прижмут: что с Венгрией?»

Шестое ноября. Тридцать девятая годовщина. Вечер холодноватый, воздух с привкусом сухого вина оставляет на языке терпкий привкус брожения. Просторные газоны, засыпанные листьями бассейны со спящими фонтанами, наполняют взор осенней грустью. Небо желтовато-зеленое, с нездоровыми красными прожилками. Слышно редкое шлепанье тяжелых капель росы. Музыка насекомых притихла. Иногда издали доносятся, как тщетное подражание ей, короткие настойчивые сигналы велосипедных звонков и блеющие клаксоны моторикш.

Иштван идет по обочине шоссе. Машину он оставил дома, спешить ему некуда.

Позавчерашний дохленький прием… Байчи неожиданно устроил у себя в резиденции просмотр фильма для общественности. Об экспериментальном рисосеянии на дунайских разливах. Эрзац крупной игры. Сообщения из страны звучали успокоительно, и он решил собрать дипкорпус, еще кое-кого пригласить, сделать вид, что все в порядке, раз мы занимаемся проблемами сельского хозяйства. А под это послушать, что говорят, разнюхать, чего ждут от нового правительства Надя в западных посольствах. «Просмотр прошел в дружественной обстановке», – так должен был выглядеть этот отчет для МИДа. Дернула его нелегкая с этим просмотром. Иштван пожимает плечами, две складочки усмешки прорезаются в уголках губ. Посол, ссорясь с женой, топчется, ждет на лестнице, а гостей нет. На столах бутылки с кока-колой и минеральной водой, полные рюмки со сливовицей и вином, подносы с закусками, парк иллюминирован гирляндами цветных лампочек. Длинные ряды пустых садовых креслиц, и белая полоса света, бьющая в распростертый саван экрана. Шестеро соизволивших прийти беседуют шепотком, словно в траурном зале. Полный провал! Просмотр смахивает  на издевательство, гости бродят, как привидения. С шести утра пушки снова гремят вокруг Будапешта. Иштван видит красные брызги далеких выстрелов, от которых полощется ноябрьский туман, раскат за раскатом доносится гром, со звенящим всхлипом разлетаются на плитах тротуаров выбитые стекла, в парках осыпается порыжевшая мокрая листва. Обращение писателей, призыв Венгерского Красного Креста не подвергать столицу разрушениям… «Не изволите ли рюмочку палинки, – поощряет Ференц, клоня голову набок. – Холодный вечер нынче…» И немногочисленные робеющие гости принимают все, что им так предупредительно предложено. Здесь Двояновский и польский советник по делам культуры. Поляки не подвели, пришли югославы. Здесь президент Общества индийско-венгерской дружбы, высокий, с морщинистым лицом, в буром кашмирском платке, накинутом на голову и плечи, как это обычно делают сельские бабехи, здесь и представитель из министерства, но чиновничек низкого ранга, последняя спица в колеснице. Французы и англичане не пришли, им не до приемов, у них все вверх дном по случаю Суэца. Бои на канале продолжаются. Американцы бойкотируют коммунистическое посольство, поскольку Кадар призвал русских. С нынешнего утра в сообщениях ТАСС события в Будапеште именуются контрреволюционными. И если посольство устраивает никчёмный кинопросмотр, значит, оно одобряет вмешательство. Русские и китайцы не пришли, потому что не поняли, что кроется за просмотром: а вдруг какая-нибудь провокация? Через несколько дней выяснится, что за люди сидят в венгерском посольстве в Дели, за кого они выскажутся… «Лучше выждать», – горько усмехается Иштван. Сколько раз за последнюю неделю посол вызывал завхоза и спрашивал об одном и том же; пришли или нет приглашения на прием к русским? Однако больших конвертов с золотым тиснением не было. «Вдруг случайно упустили из виду», – пытался утешать Ференц, но оба понимали, что такое упущение по-своему красноречиво. Контрреволюция. Грохочущие, неповоротливые танки идут на штурм крутых и узких улочек Буды. «Не хотели нас видеть, – сам себе кивает Иштван. – Предпочли, чтобы наши постные лица не портили праздника. И еще не пришли инструкции, как теперь должно к нам относиться… Без указаний из министерства даже дружба подлежит мораторию. Надь обезумел, денонсировал Варшавский договор и объявил Венгрию нейтральным государством. Русские отлично понимают, что это за нейтралитет. Все западные издания в восторге печатают снимки зверски убитых коммунистов. Миндсенти открыто призвал нацию к оружию. Нейтралитет. По отношению к чему нейтралитет? К социализму? К капитализму? Восстанием завоевать нейтралитет? Меч в руках безумцев. Нарушение „военного равновесия сейчас невыгодно ни одной из сторон. Русские говорят ясно: „Кто не с нами, тот против нас“. Власть выскользнула из рук Надя, его подхватила стихия, решала улица. А заполнившая улицу слепая сила вооруженной толпы полыхнула жгучей ненавистью и давними обидами. Этот проклятый майор Стоун при встрече сунул хлыст под мышку и пожал мне руку: „Поздравляю. Наконец-то вы решились порвать красный мешок, который вам напялили на голову…“ Если так мыслит он, не разбирающийся в политике, то, что остается русским?.. С чего нам доверять? Почему накануне вторжения Кадар с четырьмя министрами исчез неведомо куда? Запад твердил: сломленный в тюрьме человек струсил, вышел из игры“. Бежал из Будапешта за оцепление советских войск, находится в Сольноке. Обвиняет Надя, создает новое правительство. Видимо, он только сейчас вступает в сражение за высшую ставку, за Венгрию? Или за себя? На чьей стороне правота? Время, покажет… Время».

Иштван невольно ускоряет шаг, позади остается грузная каменная Триумфальная арка, символ освобождения, на который хватило индийцев. Высоким углом взлетали колени, торчащие из-под клетчатых юбочек, поторапливаемый голосами волынок последний полк шотландских стрелков парадным шагом покинул город.

Взгляд спешит вдоль широкой, перспективы бульвара к далекому зданию парламента, сумрачной глыбе, желтоватой от подсветки с небосвода. На газонах пасутся священные коровы, горбы у них вымазаны суриком, при каждом шаге животного простецки побрякивает медный колокольчик.

Самая представительная артерия города дышит великим покоем, сельской дремотой. Вдали, как низкие звезды, мерцают огни приближающегося автомобиля. На свету фар искрится стекляшка, насаженная на коровий рог набожной рукой. Иштван с дрожью думает: «Я тут разгуливаю, а мои мальчики…» И вдруг, словно по волшебству перенесенный, видит восьмилетнего Гезу, голова ребенка выставлена за разбитый подоконник. Геза в упоении любуется обильными зелеными и оранжевыми ожерельями, висящими в небе над парком, это бьют трассирующими пулями крупнокалиберные пулеметы.

– Долой оттуда, – бормочет Иштван, словно сын может его услышать. Как зачарованный, водит он взглядом по небу, темнеющему над огромными деревьями, смотрит на длинные ряды сияющих фонарей, мог бы поклясться, что только что был в Будапеште..-. Еще не прошло головокружение, Иштван останавливается, затаив дыхание, словно соскользнувший с невероятной высоты. В ушах еще шумит после полета.

Проходят две женщины с закутанными детьми. Бряцание браслетов на руках и ногах, тихие певучие голоса. Явились из тьмы, ошарашили алыми сари и исчезли во тьме под деревьями.

Он поднимает голову к такому далекому небу, по которому плывут редкие звезды, и из глубины сердца обращается с молитвой: «Оставь их мне. Укрой. Защити. Я так редко Тебя о чем-то прошу…»

По звездам пробегает легкая дрожь. Они расплываются во взгляде, помутившемся от набежавших слез.

«А ведь ты желал свободы от них, – совесть словно напоминает о недавних путаных мечтах. – Если бы не Илона, ты мог бы… Ты твердил: я тоже имею право на новое счастье». «Не такой ценой», – содрогается Иштван. Отчаянно ищет он свидетельства, что он не хуже других, не заслуживает злейшего, – чем те, кто проклят и растоптан. Есть за душой горстка каких-то заслуг и благих порывов, но готов захлестнуть «потоп вины. „У тебя для меня не хватало времени, – укоряет голос. – А просишь моего для себя…“

Несмотря на ранний вечер, улицы пусты. Свежая прохлада разогнала индийцев. Лишь продавец земляных орешков дремлет над полным углей горшком, накрыв голову распоротым по шву бумажным мешком. Сквозь его вытянутые пальцы красновато мерцает раздуваемый жар.

– Сааб, – скулит продавец, – сааб, свежие, очень вкусные обезьяньи орешки.

И Тереи покупает, словно исполняет благую заповедь, от которой хотел бы вкусить и сам. Лопуховый кулечек греет руки. Мимо проносятся автомобили, в зеленоватом свете фонарей взгляд успевает разглядеть красные кителя и золотые аксельбанты президентской охраны. Следом огромный черный лимузин, в нем крохотная белая сутулая фигурка, да, это сам Неру со своей угрюмой красавицей-дочерью. Иштван глянул на часы. Десять минут девятого. Как раз начало праздничного приема у русских.

Как привлекаемая светом бабочка, свернул он к парку, над которым стояло зарево от прожекторов. Большое здание, фронтон с колоннадой напоминает античный храм. Двое полицейских в белых перчатках командуют подъезжающими машинами. Деревья светятся изнутри, этажи ветвей осиял свет электрогирлянд. Отсвечивают красным куртины с шалфеем. Издалека слышно, как трезвонит плясовая музыка и набирает силу гомон пирующих гостей. Иштван приостановился в темноте. На тротуаре, сидя на корточках, угнездилась кучка зевак, они закутались в простыни, дрожат от холода, любуются необычайным зрелищем. Некоторые машины проезжают в ворота, важных персон подвозят по шелестящему гравию прямо к лестнице, покрытой ковром, прочие вылезают из такси и с достоинством шествуют пешком, обдаваемые светом фар скопившихся автомобилей. Женщины в расшитых золотом сари словно плывут в облаках духов и сладостных цветочных ароматов. У некоторых на плечах низко опущенные меховые палантины, так чтобы на шее видны были золотые колье, переливающиеся драгоценными камнями.

На травяном островке против ворот плотная кучка мужчин в белом выкрикивала какой-то лозунг. Им никто не мешал. Иштван решил было, что это сторонники новых порядков устроили демонстрацию в честь революции. Их было человек двадцать. И внезапно, как болью пронизанный, расслышал, понял ритмично повторяемое:

– Hands off Hungary! Hands off Hungary!

К настежь раскрытым воротам подошел работник посольства, рослый, могучего сложения, гривастый блондин. Синий мешковатый костюм, брюки заламываются на жёлтых штиблетах. Блондин обратился к полицейским, те вызвали офицера, покивали на кучку демонстрантов, офицер беспомощно развел руками. Скандирование стало громче, выходящие из автомобилей гости приостанавливались, прислушивались и быстро проходили в великолепно разукрашенный, сияющий парк.

„Портить себе развлечения не хотят, – сжал кулаки Иштван. – Что им Будапешт!“

Работник посольства вернулся с тремя индийцами, те, словно тайное оружие, несли черную трубу и бухту кабеля, трубу установили у самых ворот и нацелили в темноту на улице. Из трубы хлестнула грохочущая песня, раскатился многоголосый хор. Демонстранты открывали рты, но теперь их было не слышно. Некоторое время они постояли, совещаясь тесной группой, и, наконец, начали смиренно расходиться, рассеиваться в темноте бульвара.

Иштван пошел следом. Захотелось узнать, что за люди, откуда взялись. Когда он догнал их и спросил об этом, они дружелюбно окружили его, вытянули озябшие ладони для рукопожатий, зашумели, перебивая друг друга:

– Мы из университета!

– Мы нынче самого Неру освистали, когда он начал объяснять, что вторжение в Венгрию оправдано…

– Он забыл, за что сидел при англичанах, – студенты дышали Иштвану в лицо запахами пряностей и скверного табака.

– Лиса!

– Капитулянт!

Тощий парень повис у Иштвана на руке, по-женски переплел его пальцы со своими, задел за щеку клейкими длинными кудрями, пробормотал в самое ухо:

– Кришна Менон сказал в ООН, что не может одобрить военное вмешательство извне, призвал русских уйти из Венгрии.

– Неру еще позавчера говорил то же самое, – с гневным упреком закивал другой. – Неру струсил.

– Хоть наша страна и не располагает военной силой, но зато мы сильны правдой. Мы выступаем как совесть человечества.

– Как вам ответил Неру? – спросил Тереи. – Ведь ему же надо было вам что-то ответить.

– Что это слишком сложное дело, не нашего ума, что мы руководствуемся сердцем, а не политическим разумом. Пусть, мол, мы учимся, а политику оставим старшим, – перебивая друг дружку, возмущенно воскликнули студенты.

Шлепая сандалиями по влажному асфальту, они шли по бульвару скорым шагом, чтобы согреться, потому что ночь была, по индийским меркам, холодная.

– Пришлось ему сказать, что он меняет мнения, как флюгер. И тогда он объявил, что только нынче получил полный отчет о событиях и сказал: актом смелости, а не трусости надо считать переоценку положения теперь, когда он знает больше, чем знал, что это ему самому наука впредь не спешить с высказываниями по вопросам, которых до конца не продумал.

– Тут мы и начали свистеть.

– Он назвал нас шайкой дурачков.

– От него от прежнего одна зола осталась.

– Он боится русских и китайцев!

Студенты проводили Иштвана до самой виллы Нагара. Договорились, что завтра придут в посольство, попросили информационные бюллетени, сказали, что хотят записаться в Общество дружбы. А тот, что нежно держал Иштвана под руку, шепнул;

– Мне бы несколько венгерских марок, я марки собираю… Они так по-детски себя вели, но с такой искренностью и пылом, что это тронуло Иштвана.

– Мы за социализм, – уверили они его, наперебой протянув руки в темноте. – Но насилие мы, отвергаем. Едва Иштван притворил за собой калитку, к нему с радостным визгом метнулась соскучившаяся в одиночестве Тромпетт, полезла на грудь, потянулась лизнуть в лицо.

– Не смей. Нечего об меня свои грязные лапы вытирать, – ласково придержал Иштван собаку за загривок, та дрожала от избытка чувств, розовый язык, похожий на ломоть ветчины, трепетал, готовый к собачьим нежностям.

– Господина Нагара нет дома, – высунулся из конторы индиец с женственными движениями и приветливым жестом пригласил советника сесть и отдохнуть.

– Что в Будапеште?

– Правительство овладело положением.

– Это я уже неделю как слышу.

– Там новое правительство. Улицы очищены в течение шести часов; танки разметали баррикады.

– А где прежнее?

– Выступило с протестом, воззвало к совести всей Европы. Но пока оно раскачивалось, – меланхолически усмехнулся индиец, – танки прорвались к парламенту и премьер-министр укрылся в югославском посольстве.

– А Мидсенти? – Тереи сообразил, что секретарь Нагара знать не знает, о ком речь и пояснил: – Ну, кардинал? Которого выпустили из тюрьмы?

– У вас такие чудные имена – не выговоришь, не запомнишь. Он спрятался у американцев. В Будапеште комендантский час, собрания запрещены, армия разоружена, – сочувственно развел руками индиец. – Запад призывал, призывал, а помощи никакой не оказал. Даже дипломатические протесты на аптекарских весах отмеряли. Пресса уже перестала заниматься Венгрией, господин Тереи. Венгрия – это уже неактуально, – убежденно и веско сказал он.

– А что актуально?

– Суэц. Пришли сообщения, что английские и французские части остановлены. Израиль тоже готов вывести войска. Растерялись, потеряли разгон. Хрущев выиграл, – индиец, казалось, сосредоточенно вспоминает, что слышал по радио. – Там думали, он завязнет в Венгрии, а он справился одним махом. И сразу поддержал Египет. Пригрозил послать оружие и добровольцев, а это значит – третья мировая война. Что осталось американцам? Поддержать арабов, потому что иначе все симпатии окажутся на стороне русских. Англичане и французы остались в одиночестве. Напал кот на мышку, оказался нос к носу с рычащей собакой и теперь ищет, на какое дерево залезть, чтобы шкуру спасти. Подперев голову руками, Иштван всмотрелся в мерцающий танец огоньков, прогоревшее дерево стрельнуло, горсточка искр метнулась в темный зев дымохода. И, словно чувствуя печаль человека, тяжко вздохнула собака.

„Если все, что Кадар сделал сейчас, он сделал ради захвата власти для сведения счетов, то и через сто лет толпа выроет его кости из могилы и утопит в Дунае… Если он и вправду стремится спасти Венгрию, принимая на себя ужасный груз ответственности, подозрений и ненависти, нация не только простит ему, но запишет в число героев, имена которых с благодарным уважением будут твердить грядущие поколения.

Это не просто правительственный кризис Кадар один, вокруг пустота. Он – и зорко следящие за ним русские. Кабы знать, к чему он в Действительности стремится.

Одно можно сказать уверенно: из-за нас третья мировая война не начнется“.

В дверях появился индиец и, склонив курчавую голову, объявил:

– Только что получено. Несмотря на то, что вдоль австрийской границы расположились советские войска, территорию Венгрии, по неполным данным, покинуло около двухсот тысяч человек. Соединенные Штаты образовали специальную комиссию, которая займется организацией лагерей для беженцев и облегчит им эмиграцию из Европы.

„Ну, вот и ответ, – стиснул кулаки Тереи. – Начинается исход… Кадар проиграл. Мы все проиграли“.

Он по-прежнему не сводил глаз с мерцающих огоньков, подсвечивающих красным жерло каминчика. Казалось, он из огромной дали распознает горящий Будапешт. Он всматривался до боли, с тупым напряжением. Наконец, отринул видения и вполголоса сказал:

– Нет. Не хочу.

Сука повернула к нему пятнистую голову, она ожидала приказа. Индиец, о котором Иштван забыл, стоял, опершись о дверной косяк.

– Я не буду больше ждать. Позвоню из дому. До свиданья.

– Господин Нагар будет очень огорчен тем, что я вас отпустил, – подал Иштвану индиец безвольную узкую ладонь.

Иштвана терзал страх. Он поднял с пола перекрученные ленты. Новости, которые перемалывались в телетайпах, касались уже других стран. Как только в Будапеште умолкли пушки, мир словно бы потерял интерес к Венгрии. Иштвану почудилось, что дело восставших рушится в бездну великого молчания, которое постепенно предает забвению их порыв, метания, кровь и кое-как сколоченные гробы.

Он даже не заметил, как снова оказался перед сияющими садами советского посольства. Прием шел к концу, начался отлив гостей. Громкая музыка по трансляции прерывалась, вызывали машины, и те послушно подкатывали к лестнице по хрустящему гравию.

Официального закрытия еще не было, иначе бы отбывающих провожал сам посол и в саду под навесом не играла бы музыка. Зеваки, сидя на корточках, дремотно взирали на зеленоватые искры драгоценных камней, блестящие змейки золотых цепочек и чудные костюмы европейских дипломатов, но зевак было немного. Иштван остановился по другую сторону улицы под раскидистым деревом во мраке, холодном, как мерзлые чернила.

Автомобили выезжали, выставляя режущие снопы света. Из тьмы на мгновение являлись кучка индийцев, белые перчатки полицейских и древесные стволы. Иштван предусмотрительно щурил глаза, прежде чем окунуться в свет. И как раз ничего не видел, когда выше локтя руку сжали холодные пальцы и знакомый голос поздоровался с ним.

– А я рассчитывал вас встретить. Но от вас никто не пришел. Бесполезная демонстрация. Уж коль скоро факт свершился…

– Как вы меня высмотрели?

Адвокат Чандра благоухал одеколоном „Ярдли“, смокинг скрадывал его азиатскую чуждость.

– Ничего особенного. Мне хотелось вас видеть, и вы явились мне в свете фар, как на сцене. Вы кого-нибудь ждете? Не прогуляемся ли? Я немножко выпил, у них хорошая водка, но когда стоишь на месте, холод пробирает.

– С удовольствием. Сам не знаю, зачем сюда пришел, – искренне признался Тереи.

– А затем, что я, – потер руки адвокат, – все время о вас думал.

Они шли в темноте, не столько видя, сколько слыша друг друга. Изредка на них падал свет фонарей, проникающий сквозь пышную листву. И тогда Тереи видел, как сжаты губы и как блестит гладкая прическа индийца.

– Скажите, советник, что у вас общего с женой раджи Кхатерпальи?

– Ничего. Просто мы знакомы, – удивился Иштван.

– „Ничего“ или „уже ничего“, поскольку это разные вещи? – настойчиво допытываясь, переспросил Чандра.

– По клубу я знаком с ее мужем, мы приятели, я, как вам известно, иногда бываю у них…

– Она вас ненавидит, – убежденно сказал адвокат. – Без причины такого не бывает. – Поройтесь-ка в памяти как следует.

– Нет. По-моему, они оба ко мне очень хорошо относятся.

– Нынче утром у меня была деловая встреча с вашим послом. Вы правы, это умный и опытный человек, так что мы, вероятно, столкуемся. А передо мной у посла была она…

– Госпожа Кхатерпалья?

– Я присутствовал при окончании их разговора. Она не чувствовала себя связанной, поскольку считает меня компаньоном своего мужа, он доверял мне сложные дела, и она знает, что я вполне способен скрыть их в тайниках сердца, как в колодце. Вас интересует, о чем они говорили?

– Интересует ли меня? Да, – приостановился Тереи, обернувшись в сторону Чандры. Оба были погружены во мрак и горьковатый запах увядающей листвы.

– Я сказал бы, она предупреждала посла, что вы задумали остаться по эту сторону, что вы не вернулись бы… Это правда? Мне вы можете сказать смело, я один могу вам помочь.

– Я? – возмущенно хмыкнул Тереи. – Выдумки! А вы не ослышались?

– Точнее сказать, это мои выводы. А жаль. Вы справились бы. Она что-то говорила о ваших планах на женитьбу и о тесных связях с англичанами.

– Упомянула чье-нибудь имя?

– Ага, однако, вы забеспокоились. – Иштвану показалось, что адвокат осклабился в беззвучной насмешливой улыбочке. – При мне речь шла только о майоре Стоуне… – Иштван вздохнул, напряжение в челюстях отступило.

– Несущественно. Отставник. Разумеется, мы с ним знакомы.

– Это бывший офицер „Интеллидженс сервис“. Такая служба никогда не кончается, это почти призвание, – скромно заметил Чандра.

– Я об этом не знал, – отрезал Иштван. – Стоун – молчун, хоть и любитель выпить.

– Не следует доверять внешнему впечатлению, – мягко возразил адвокат. – Мы уверенно ступаем по земле лишь постольку, поскольку не знаем, что за волчьи ямы подстерегают вокруг.

– А она не упомянула о… – начал было Тереи, и оборвал фразу. Нет! Чандре нельзя знать о Маргит.

– Ну, смелее…

Иштван спокойно зашагал вперед с видом человека, который после трудового дня хочет размяться, прополоснуть легкие прохладным ночным воздухом. А на самом деле – отсчитывая шагами затягивающееся молчание, напряженность которого все нарастала. Чандра выждал и, наконец, заговорил, как бы поощряя на откровенность:

– Не знаю, о чем шла речь до моего прихода, но вам она враг. Опасный враг. Это не кроткая индийская женщина. Английская кровь. Действует с расчетом. Так вы мне скажете? Нет?

„Двенадцать, тринадцать, четырнадцать“, – отсчитывал Тереи, Мимо пролетали автомобили, полные веселых гостей. Свет омывал газоны, мокрые от росы.

– Госпоже Кхатерпалья не следует выходить из дому, у нее скоро будет маленький гость, – продолжал Чандра. – Но, вероятно, ей очень важно причинить вам вред. В чем вы перед ней виноваты?

Иштван пожал плечами. Он стремился забыть тот эпизод в свадебную ночь, отдалял его, умалял, пока он не показался несущественным, хоть и чувствительным, как впившаяся заноза.

– Я вам рассказывал о чудесном спасении умершего брата нашего общего друга раджи… Вероятно, вы слышали, что дело благополучно завершилось. Для всех, в том числе и для воскресшего. Несколько месяцев он прожил жизнью, которой прежде не испытал, которой не дали и не дадут ему боги… Жаль, вы не слышали, как шла торговля. Тесть и родной брат требовали от меня заверения, что он никогда не вернется, ибо он уже готов был отказаться от своей нелюдимости. Вы понимаете, что они понимали под словом заверение, что могло их успокоить раз и навсегда? Прелестная сделка, – тихо засмеялся Чандра, – и все ради блага этого еще не родившегося ребенка. И как тут не поверить в предназначение? Он придет на свет, обремененный грехом, ибо рани Грейс выслушала все это без единого слова протеста. Она любит этого малыша и хочет, чтобы ему ни с кем не пришлось делиться богатством.

– И вы в открытую об этом говорите? – возмутился Тереи. – Вы им это устроили?

– Невозможное – моя специальность. Устроил и заработал. Ведь раджа и рани знали, чего хотят, гонорар, который был мне уплачен, полностью уяснил им, что они требуют от меня попрания божественных и, что гораздо труднее, человеческих законов. О Каине говорится и в вашей святой книге. Все, как было, так и остается. А, собственно говоря, разве человечеству ведомы иные виды убийства? Только братоубийство. Люди должны быть братьями, но стоят только нарядить их по-разному и сунуть им в руки палки с разноцветными тряпками, как они уже готовы убивать друг друга. Что творится у вас на родине? Пока между вами не поставили танки, венгры потрошили венгров, повешенных за ноги на фонарях. Как бы вы сами это назвали? Справедливым приговором, – Чандра не скрывал издевки, – который превращает борца за свободу в палача!. Интересно, если бы вы сами оказались там, к кому вы примкнули бы: к тем, кого топчут на мостовой, или к тем, кто вяжет петлю, если у жертвы морда не та или звездочка на документе? Так откуда у вас право судить и осуждать меня? – тон адвоката был зловеще спокоен, но Иштван чувствовал, что Чандра в ярости. – Не из-за того ли, что я с вами правдив, а ваши друзья – нет? Притом, что они вам близки, приятный для вас круг: раджа, его тесть, очаровательная, полная ожиданий, вслушивающаяся в свое лоно рани Грейс. Лучше поищите-ка в памяти, чем вы ее обидели… Тогда я попытаюсь выручить вас.

Иштван дышал с трудом, было чувство, что он получил пощечину. А ответить тем же нельзя, потому что гадюку не бьют, а убивают. Или сторонятся, обходят как можно дальше…

Они шли в темноте под небом, похожим на сеть со звездами в узлах. Шагали в одном и том же ритме, в ногу. Иштван догадывался, что Чандра откровенничает с ним, чтобы подстрекнуть на встречное признание, на перечисление грехов, на осознание общности в скверне. „Исповедь без отпущения? Радость окаянных, что их так много, плотная, сцепленная отчаянием, как клешнями, толпа. Будь осторожен, это допрос. Он хочет тебя поработить“, – предупреждал Иштвана внутренний голос.

Вопреки собственной воле Иштван медленно сооружал фразу так, чтобы не коснуться средоточия тревоги.

– Не сказала ли госпожа Грейс, куда я собрался бежать?

– Сказала, – последовал удар. – Нам было трудно поверить, уж очень странное место она для вас выбрала, словно позабыла о Париже и Лондоне. Вы хотите бежать в Австралию?

Иштван невольно ссутулился, продолжая шагать, как автомат. „Желаете знать – так знайте. Знайте всю подноготную: вас предали… Выхода нет, молите о пощаде“.

– О боже! – одним дыханием прошептал Иштван, но Чандра был начеку, Чандра расслышал.

– И, тем не менее, вы теперь об этом не забудете, – удовлетворенно сказал адвокат. – Ну, не следует все понимать уж так дословно. Довольно, чтобы вы мне доверились и сказали: „Спаси“, и я сделаю все, что вы захотите… Или почти все, – поправился он, – но помогу обязательно. Ведь меня называют филантропом. Не бывает безвыходных положений, но однажды надо решиться. Надо понять, чего ты хочешь. Для себя. О себе, исключительно о себе вам следует думать. Ибо нас никто не любит, кроме нас самих. Никто, можете быть уверены, никто…

Они вступили в полосу стелющегося горького дыма, по обе стороны дороги замерцали несчетные костерки, несколько было ярких, лижущих ночь красными языками, остальные едва розовели из-за пригасшей золы. Теперь стали видны сероватые коконы завернутых в простыни тел, лежащих в позе эмбриона, с поджатыми ногами.

– Куда это мы забрели? – очнулся Тереи, город, обозначенный светящимися фонарями, остался далеко позади. – Разве и здесь сжигают мертвых?

– Нет. Но так о них думать тоже можно, хотя Ночь холодная. Спят у костров – хариджаны.

В отеле „Джанпахт“ портье указал ему на ключ, висящий на доске с номерами комнат:

– Мисс Уорд ненадолго вернулась и сразу же вышла.

Обеспокоенный Иштван взял такси и назвал свой адрес. В такси было душно, стоял тошнотворный запах пота и приторных духов. Брюхан-водитель в поношенном свитере бесстыдно обнимал левой рукой молодого парня, а тот умильно хихикал. Ветхий „форд“ – трясся и скрежетал, в салон пробивался чад от горелой смазки. Был момент, Иштвану показалось, что шофер и парень, занятые своими чувствами, позабыли, куда его везти. Выйдя из такси, Иштван с облегчением увидел у себя в комнате неясный желтый свет. Полуразбуженный чокидар стоял на веранде по стойке „смирно“. На одеяле в углу по-собачьи съежилась притаившаяся девушка.

Иштван не мог попасть ключом в замок, хотя и спешил, не желая стеснять влюбленную пару. У него дрожали руки.

Маргит подошла к двери, они приникли друг к другу с такой отчаянной, силой, словно им предстояла вечная разлука. Обнялись и молчали, она упершись лбом ему в колючую щеку, он – губами в сухую волну волос, в полумраке казавшихся темными. Тяжесть самого милого в мире тела, оно рядом, близкое, послушное. Он слышал собственное сердце. Сквозь шершавую шерсть одежды узнавал ее теплое тело, гладил, нежно-нежно прижимал. Весь мир перестал существовать, существовали только двое людей, предназначенных друг для друга.

– Почему ты не легла? Останешься у меня.

– Телеграмма, Иштван, – шепнула она, касаясь его щеки губами.

Он не выпустил ее из объятий.

– Что в ней?

– Не знаю.

– Надо было распечатать, у меня от тебя нет тайн.

– Я распечатала, но там по-венгерски, – выдохнула она, судорожно припав к нему.

Иштван вздрогнул. Освободился от уз ее рук, подошел к письменному столу, поднес желтоватый листок под яркий свет лампы.

„НЕ ВОЛНУЙСЯ ТЧК УЖЕ ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ ТЧК МАЛЬЧИКИ ЗДОРОВЫ ЦЕЛУЮ ИЛОНА“.

– Ну что – нетерпеливо спросила Иштвана Маргит – расскажи..

– Это от жены – односложно ответил он, не поворачивая головы – пишет, что с ней и мальчиками все хорошо, восстание их не затронуло. Нечего рассказывать…..