Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц)

– Может, что-нибудь откопаете? А что хорошего в кино? Вы совсем скисли, советник; неужели все знакомые дамы уехали? Только словечко скажите повару, он тут же приведет… Но при такой жаре, – он тяжело вздохнул, – ой, молодые, молодые, не умеете вы беречь себя…

Это не было похоже на выговор, скорее на чувство зависти.

– В «Сплендид» с сегодняшнего дня идет «Кабинет восковых фигур», фильм о похитителях трупов, английский.

Посол смотрел, подпирая желтым от никотина пальцем опухшее веко, словно раздумывая, нет ли случайно в этой информации какого-нибудь скрытого смысла.

– Знаю, видел пять лет назад в Женеве. Грустно, что в основном все уже в прошлом, ты все испытал, пробовал, бросал… Как мало осталось лиц, которые ты хотел бы встретить, пейзажей, которые надо было бы посмотреть. Виденное тобой в молодости, даже голодной, было прекрасным, мир был наполнен яркими красками, а сейчас он изношен, стерт, как залежавшийся товар. Вы скажете: жара, захотелось Деду пооткровенничать, я ведь знаю, что вы меня так называете. Нет, советничек, это годы… Я говорю не о своем возрасте, а о том, как я сам себя ощущаю, не по паспорту. Смерть меня не удивляет. Мы встретимся как знакомые, которые уже обменивались поклонами. Из темноты в темноту. Индусы – счастливые люди. Я уже там был, – бормотал он, думая о чем-то своем, – а вокруг ничего не изменилось. Был. Но мы не любим думать об этом мгновении.

Неожиданно, словно только что увидев Иштвана, он поднял глаза я глухо проговорил:

– Так вам нечего мне сказать?

– Ну, разве только о деле Райка, – бросил Тереи.

– А откуда вы об этом знаете? – ощетинился посол. – Совершенно секретная информация.

– От журналистов. Нагару сообщили. Завтра о деле Райка будет говорить весь мир. Но это только начало.

– И вы имеете смелость так думать? – грозно произнес Байчи. – Лучше оставьте эту надежду. Власть всегда требует жертв, а управлять страной – это вам не в игрушки играть, насилие необходимо, чтобы там ни говорили. Если, конечно, хотят чего-то добиться… Ну, естественно, насилие, которое народ одобряет и с которым в конце концов свыкается, если хочет что-то значить в нынешнем мире.

Он какое-то время сопел, мрачно глядя на Иштвана. Потом добавил:

– Я не люблю людей, которые раскапывают могилы, суют нос в тюрьмы, влезают, куда не надо, а потом жалуются, что там воняет. Никуда от этого не денешься! Любая, даже самая лучшая власть оставляет свои отходы... Не о помойке надо спрашивать, а о том, что дано людям, что сделано, есть ли какая-нибудь гарантия, что все не разлетится к чертовой матери, не развалится ли Будапешт, как разворошенный муравейник. И начнется паника, беготня и всеобщая бестолковщина… А может, вы один из тех, кто не только не любит никого слушать, но и сам не способен приказывать; такие хуже всего! И я их за километр чую. Так вы говорите, что Нагар получил информацию? Ему можно верить. Хуже всего, когда то, на что мы не обращаем внимания, найдет широкий отклик на свете и, вернувшись, вызовет переполох. А я так бы хотел спокойно дожить свои дни. Когда раз в несколько лет приезжаешь в Венгрию, видишь прогресс, сколько построено, и на сердце легче становится, потому что здесь и мой труд, и страдания, и бессонные ночи. И я вас прошу, – он сменил тему, опершись животом о стол, – скажите несколько теплых слов Кришану, лучше, чтобы мы расстались друзьями. Я рассчитываю на вашу тактичность.

Иштван знал, что в номерах нет телефонных аппаратов, и все же никак не мог справиться с нетерпением, когда портье, покашливая, заявил, что сейчас попросит мисс Уорд к телефону… И пока он машинально скреб ногтем стену, рисуя наклонные черточки, которые превратились в ее монограмму, ему казалось, что издалека слышно стрекотание цикад, прячущихся в запыленных гирляндах галереи. Время тянулось ужасно медленно, от этой пустоты ему стало тошно. По правде говоря, Иштвану особенно нечего было ей сказать, кроме одного слова, которое объясняло бы его беспокойство и тоску, но он знал, что этого слова не скажет, что фразы будут мертвыми, как гипсовые отливки, Тереи помнил о множестве ушей, подслушивающих их разговор, немых свидетелях, скучающих и любопытных, представлял девушек с побрякушками на шеях и наушниками, приклеившимися к мокрым от пота и душистых масел волосам, телефонистки сидели сейчас на всей линии, выполняя свои служебные обязанности или просто из любопытства.

Неожиданно он услышал далекий, немного изменившийся голос Маргит: – Алло! Алло!.. – А потом более сердечно: – Это ты, Грейс?

– Это Иштван, ты не ожидала…

– Нет. Не тебя… О, как хорошо, что ты позвонил. Спасибо тебе.

Тереи молчал, а она тут же продолжила:

– Может быть, приедешь? Когда я тебя увижу?

– В субботу вечером.

– Еще четыре дня. Страшно долго. Я могу тебе позвонить? Иштван не ответил. Ему еще хотелось скрыть знакомство с ней, оградить от других, оставить только для себя. Впереди он видел лишь одни многочисленные препятствия, подобные нависающим над ними лавинам, которые так легко обрушить вниз.

– Я получил твое письмо.

– Ах, так это оно тебя заставило позвонить. А я думала, что ты сам, что и в самом деле соскучился по мне, – он скорее отгадал, чем услышал нотку разочарования в ее голосе.

– Так оно и есть, – Иштван облизал склеивающиеся, неожиданно отказавшиеся повиноваться губы.

– Что – так оно и есть?

– Соскучился, Маргит.

– Если это правда, то ты не звонил бы, а уже приехал ко мне.

– Но ведь я не могу.

– Видно, ты не очень соскучился. Тереи молчал, сраженный, она была права.

– Извини меня, – торопливо сказала она. – Я избалованная, капризная девчонка. Всегда получала все, что хотела. Знаешь, даже ожидание доставляет мне радость, которой я раньше не знала, Иштван, где ты? – неожиданно забеспокоилась она. – Алло, ты меня слышишь?

– Да, – взволнованно ответил он, – все слышу. Это прозвучало так, словно Иштван признался – твои слова западают в мое сердце, я понимаю, вбираю в себя, говори еще, говори.

Тут в трубке послышались мужские голоса, нетерпеливые, выговаривающие, они звали Маргит. Тереи стало неприятно, словно весь предыдущий разговор был просто хитрой уловкой.

– Подождите, я сейчас приду… Это Грейс, моя приятельница из Дели… У меня небольшой прием, слишком жарко, чтобы куда-то идти, мы сидим, слушаем музыку Бартока, – оправдывалась она перед Иштваном, – немножко выпиваем, но умеренно. Все свои, не ревнуй, профессор, доктор Конноли, которого я обещаю тебе привезти, раз уж ты его пригласил… Мне так ужасно хочется тебя видеть, – сказала она совершенно другим тоном. – А сейчас быстро скажи мне что-нибудь приятное, что я могла бы вспомнить перед сном.

Он заколебался, а потом, сам удивившись своему волнению, прошептал:

– Буду в субботу вечером.

– Это я уже слышала. Скажи еще что-нибудь.

– Это все, – ответил он и резко повернулся, потому что заметил на стене длинную тень повара и голову уборщика, склонившуюся низко, над самым порогом, они подслушивали, подсматривали. Его охватила злость. Но тут издалека донеслись слова, которые смягчили возмущение.

– Понимаю. Большое, большое спасибо. До субботы. Щелкнула положенная трубка, и сразу же раздался бесстрастный голос телефонистки:

– Вы еще будете говорить?

– Нет. Разговор закончен.

– Спасибо, – выдохнула она, и аппарат звякнул коротко, один раз, словно в звонке дрогнуло сердце. Иштван хватал губами воздух, как пловец, вынырнувший из глубины. Вытер ладонью пот с лица. Инстинкт предупреждал, что он находится во власти стихии, сила которой ему не известна. Ему необходимо сделать все, чтобы она забыла Стенли… Заставить его окончательно погрузиться в загробную тьму. Как с ним можно бороться? Естественно, не в смятой постели, где победить тень было бы легко.

На следующий день к вечеру, когда воздух стал густым от пыли, которая висела над самой землей, дышащей поглощенным зноем, желтая трава крошилась даже под напором ножек кузнечиков, а песни цикад жалобно звучали на вершинах почти безлистных деревьев, Тереи подъехал к посольскому гаражу. В его машине перестал зажигаться указатель поворотов, он не включался даже после того, как была заменена лампочка. Вместо толстого Премчанда он застал только Кришана, который светлым пятном выделялся на фоне стены, шофер сидел на корточках, как крестьяне вечером после трудового дня. Рука с дымящейся сигаретой почти касалась красной земли, казалось, он дремал с опущенной головой.

Кришан не шелохнулся, когда «остин» остановился неподалеку и советник вышел из машины. Желтый отблеск спрятавшегося за домами солнца омывал белизну узких штанов Кришана, темные опущенные руки, длинные пальцы, перерезанные белой сигаретой… Черная голова, покрытая волнами смазанных маслом волос, не поднялась, хотя шофер слышал, как Тереи поздоровался с ним.

– Добрый вечер, Кришан.

– Добрый вечер, сааб, – ответил мягкий девичий голос из темного помещения гаража.

И хотя девушка, застыдившись, не вышла за порог, Иштван, видя очертание ее фигуры, понял, что она молода и красива, что сложила перед собой ладони, поскольку был слышен звон серебра на запястьях. Тереи чувствовал, что этих людей что-то соединяет, хотя шофер не повернул головы, а девушка никак не подчеркивала свои права на него, а только заботливо смотрела огромными глазами, которые влажно блестели в полумраке.

– Кришан, что с тобой?

– Ничего, сааб. Я уже не работаю в посольстве. Я думаю.

Иштвану стало его жаль, он вспомнил поручение посла. Прислонившись к машине, Тереи закурил сигарету. Было слышно, как двигатель, хотя и выключенный, дышит, остывая, звенели цикады и сухо шелестели листья на взбирающихся по стенам посольства лианах.

– Мне очень жаль, Кришан, – начал Тереи, – мы все тебе сочувствуем…

Шофер приподнял голову, на темном, узком лице под коротко стриженными усами блеснули белые, ровные зубы в кошачьей гримасе, он беззвучно смеялся, так, что ходуном ходили его плечи.

– Поэтому вы меня и выгоняете.

– Мы знаем, кого ты потерял.

– Нет. Она ушла, потому что сама этого хотела. И велела мне жениться на своей младшей сестре, они бедные, и у них нет денег на второе приданое. У меня ничего не изменилось, была жена и снова есть жена, она даже просит, чтобы я ее называл именем покойницы, потому что очень ее любила. Только где я теперь найду работу?

Тереи с трудом понимал здешние нравы, смерть, у которой вырвано жало отчаяния, тут умирают, чтобы вернуться, тревожит лишь переход за черный занавес. Он чувствовал себя неловко, не знал, как говорить с Кришаном, как утешить его, не мог найти с ним общий язык.

– У тебя были расходы, связанные с похоронами, видишь, мы тебя ценим, я должен передать тебе деньги… Тебе надо отдохнуть, не стоит садиться сразу за руль.

– Сколько? – шофер взял банкноту кончиками пальцев, держа в левой руке так, словно собирался тут же с отвращением бросить ее, он глубоко затянулся дымом. В красном огоньке сигареты блеснул насмешливо прищуренный глаз. – Только сотня?

– Это немало, Кришан, – рассердился советник.

– Сааб, у меня один вопрос: если меня вызовет суд, вы выступите в качестве свидетеля?

– Но я ведь не был тогда с тобой, – напомнил Иштван.

– Я попрошу только, чтобы сааб был так добр и засвидетельствовал, кто подарил мне сто рупий, ничего больше, – Кришан быстро вскочил, худой и стройный, отбросил окурок и прихлопнул его ногой так, что посыпались искры. – А может, суда и не будет… Тогда вы заплатите мне больше, гораздо больше.

– Не понимаю, Кришан.

– Если бы вы понимали, то не пришли бы ко мне с этой жалкой сотней. Посол считает, что я глупец и дам себе заткнуть рот такой мелочью, но он сильно ошибается.

– Но кто на тебя подаст в суд? Даже страховой компании не сообщили, за ремонт заплатило посольство. Водитель снова захохотал, потом поднял палец к небу, на котором мигали падающие вниз крупные звезды.

– Кали, – прошептал Кришан. – Повторите это послу. Кали и я думаем о нем, – он положил темную узкую ладонь на грудь. И неожиданно обычным голосом воспитанного слуги спросил: – Что-то вышло из строя? Надо отремонтировать?

Иштван заколебался, не зная, принять ли предложение, но решил за услугу заплатить Кришану отдельно. Ему хотелось, чтобы все вернулось к обычным взаимоотношениям, у него было чувство, что он дал себя втянуть в какую-то нехорошую историю. Пронзительное стрекотание цикад раздражало. И девушка, стоящая в полумраке, похоже, сжимала ладони, потому что браслеты глухо позванивали.

– Левый сигнал не горит, может, ты проверишь электропроводку, а потом подгонишь машину к дому, хорошо?

Неожиданно Кришан схватил его влажными руками за опущенную ладонь, поднял ее, прижал к своей груди. Через рубашку Тереи чувствовал, как под ребрами бьется сердце, ему передалось волнение шофера.

– Сааб, если я плохой человек, то буду очень плохим. Нельзя останавливаться на полдороге… Гора лжи будет расти, даже если я не открою рта. Передайте это ему.

Советник вырвал руку, движение это было слишком сильным, тем более, что шофер ее сразу выпустил. Иштвану стало стыдно за свою несдержанность.

– Я сейчас проверю лампочку, – почти кричал Кришан, – сию же минуту, – но, сделав шаг к автомобилю, он как-то вдруг ослаб, неловко прислонился к капоту машины, соскользнул по нему так, что заскрежетали ногти. Тогда из темноты вышла невысокая девушка, с неожиданной силой приподняла его и отвела безвольно переставляющего ноги Кришана в глубь гаража.

– Он болен? – спросил Иштван вполголоса.

– Он ослабел, – ответила девушка с нежностью, – он курил.

Все сразу стало ясно – и эти странные, неспокойные движения, и витиеватые фразы – Кришан курил гашиш. Растаяла вся симпатия, с которой он относился к шоферу, теперь Тереи понял, чем руководствовался посол, увольняя Кришана, собственно говоря, они должны быть довольны, что не дошло до настоящего несчастья. Еще раз оказалось, что Иштван был не прав, наивная доброта легко могла привести к тому, что они попали бы в руки шантажиста, шофера надо было уволить, используя любой предлог. Ему показалось, что, кроме легких испарений бензина и масла, он чувствует неприятный чад конопли, но все эти запахи перебил острый, приторный аромат духов девушки, которая в наступивших сумерках подошла к советнику.

– Простите его, сааб, с нами случилось большое несчастье, – просила она, позванивая браслетами, – он полон печали. – Ему можно как-нибудь помочь? – Нет. Он должен выспаться.

Тереи включил фары и выехал на дорогу. Слыша ровное гудение мотора, он почувствовал облегчение. Иштван нажал на педаль газа, словно хотел убежать от всего увиденного. В посольстве светилось одно занавешенное окно за решеткой. Шифровальщик еще работал. Сигнал поворота ему отремонтировали на заправочной станции, куда он заехал за бензином.

Конноли отдавал себе отчет в том, что он здесь лишний, хотя они удерживали его так, словно боялись остаться одни в наступающих сумерках на широкой гостиничной веранде. Конноли смутно чувствовал горький вкус поражения, в конце концов, не он, а девушка решила, кого выбрать. У него не было шансов, хотя он себе готовил совсем другую роль. Он не мог ни изменить, ни повлиять на ход событий, в его силах было только замедлить их, а поскольку было ясно, что Маргит и Иштван этого хотят, то назло им Конноли встал, потер свои редеющие, стриженные бобриком волосы и, небрежно бросив «до свидания», ушел, высокий, широкоплечий. По его спине стекали пятна света, падающего из выеденных засухой отверстий в лиственной крыше галереи. И пока они могли его видеть, Конноли шел подчеркнуто молодцеватой походкой, которая никак не соответствовала его усталости после целого дня работы, жаре и позднему обильному ленчу, который его заставили съесть.

Они сидели в тени, быстро превращающейся в сумерки, так близко, что их руки теперь могли свободно касаться, ласкать друг друга, переплетаться, но Маргит и Иштван не шевелились. Если бы рядом находился свидетель, это могло бы случиться скорее – из дерзости, упрямства, просто для того, чтобы подчеркнуть близость, хотя ничего еще не произошло.

Над деревьями висела голубеющая пыль, и волосы Маргит стали почти черными. Далеко за воротами с кошачьим мяуканьем несмазанных осей катились толстые, не окованные колеса тонг, запряженных волами, их белая шерсть фиолетово поблескивала. Я должен буду это запомнить – в голове у Иштвана звучала спокойная мелодия, – оставить в памяти запах сухих листьев, пыли и навоза, голоса, певучая перекличка возниц, сидящих на корточках, на дышлах в огромных тюрбанах, качающихся, как увядшие маки. Свет немногочисленных фонарей еще не резал глаз желтые размазанные пятна между деревьями свидетельствовали о наступающей ночи. Подул ветерок, приносящий облегчение. Еще мгновение, и на землю падет внезапная субтропическая темнота. Маргит тоже смотрела на Агру, город, ставший совсем другим в свете гирлянд разноцветных лампочек, вечерней иллюминации предназначенной для привлечения туристов к маленьким лавкам, заполненным поделками из слоновой кости, сандалового дерева и вышивками, кружевами, батистовыми платочками с мережками тонкими, как иней, которого здесь никогда не видели.

Тереи украдкой поглядывал на ее шею, чистый профиль, полураскрытые и набухшие от жары губы. Девушка смотрела долго, не моргая, словно обеспокоенная быстрым приходом ночи. В этой своей спокойной задумчивости она казалась ему необыкновенно прекрасной. Иштван хотел обладать ею, чувствовать тяжесть ее головы в ладонях и льющиеся между пальцами волосы, похожие на медные струи. Как было бы хорошо наклониться над ее губами и не целовать, а чувствовать близкое дыхание, продлить мгновение близости. И она тоже не спешила, тишина уходящего дня соединялась с их спокойной уверенностью в том, что они уже принадлежат Друг Другу или это скоро случится, и не волей предназначения, какой-то там судьбы, что лишило бы их бунтарской радости – ведь они сами выбрали друг друга и сами принесут себя друг другу в дар, поскольку этого действительно хотят.

– О чем ты думаешь? Мне показалось, что ты от меня куда-то ушел, что ты далеко.

Он машинально хотел возразить, взять ее за руку, накрыть ладонью, шепча – «думаю о тебе», но все, же сказал правду, пораженный ее интуицией.

– Я вспомнил одну такую ночь из детства.

– Неужели все, что есть и будет между нами, уже тебе что-то напоминает? А я так хотела, чтобы мы… Видишь ли, ты стал для меня целым миром, еще неоткрытым. Я завидую тем, кто был с тобой, когда ты делал первые шаги, девушке, которую ты первый раз целовал, друзьям, которым ты рассказывал, кем хочешь быть, только еще создавая себя… Я завидую даже собакам, которые бегали у твоих ног, клали морду на колени, заглядывали в глаза внимательным, разумным взглядом. Если ты думаешь, что я сумасшедшая, то не ошибаешься: я сумасшедшая, сумасшедшая, – повторяла она в упоении все громче и громче, словно сама себя в этом убеждая. – Ты должен мне говорить обо всем, чтобы я могла вернуть себе то, что я в тебе не знала, рассказывай о родителях, о своей стране, о книгах, которые ты любил, о снах… Когда я о тебе думала, мне пришлось себе все время отвечать: не знаю, не видела я какую радость мне доставляло маленькое слово «еще», я чувствовала себя девочкой перед закрытыми дверями комнаты, в которой готовят приятные сюрпризы. Я говорила себе: он  мне расскажет, введет в свою жизнь, сколько радости и открытий ждет меня…

Он молчал, глубоко дыша, машинально наблюдая за брачными танцами светлячков в наполовину высохшем бассейне и звездами на близком небе, которые, казалось, летели к земле, потому что они становились огромными в наполненных слезами зрачках.

– Скажи, о чем ты думал, – просила она, – я хочу сопутствовать тебе и в том, что было только твоим.

– Неужели ты за этим меня сюда и привела?

– Я хотела быть с тобой, только с тобой. Сейчас будет dinner и слуги уйдут, гости рассядутся за столиками, и тогда мы сможем пройти незамеченными. Все гостиничное крыло стоит пустое, ремонтируют после окончания сезона. Мне удалось остаться. Обошлось без переезда, они покрасили номер, когда я ездила в деревню… Нам надо подождать.

Его удивила двойственность ее мышления, разумная расчетливость, стремление избежать риска, попытка приспособиться к местным обычаям и этот неожиданный взрыв концентрированных чувств, хищной ненасытности, желания владеть им вместе со всем прошлым, поскольку будущее она, по-видимому, заранее считала своим.

– Скоро пойдем, – шепнула она, радуясь нетерпению, с каким он этого ждал, во всяком случае, она так поняла смысл его вопроса. Маргит вытянула руку и положила ему на висок, обрисовала кончиками пальцев край уха, он даже задрожал от желания. Девушка нагнулась, стукнулись друг о друга рамы шезлонгов, она хотела что-то сказать или поцеловать его, но тут невдалеке раздался хруст гравия, двое мужчин вышли из-за угла здания и подошли к краю бассейна, громко загудели плиты дорожки. Мужчины постояли какое-то время, глядя на игры светлячков. Один из них бросил сигарету, которая красным угольком, нарушив густеющую тьму, описала полукруг и погасла, второй дважды пнул гравий, уничтожив отражение звезд. Они, похоже, говорили по-итальянски, здесь, в Индии это для Иштвана звучало знакомо, хотя и непонятно. Постояв, мужчины не спеша ушли, так и не заметив их присутствия. Пальцы, которые ему Маргит положила на губы, он легонько, придержал зубами, уткнулся лицом в ее ладонь, уловив слабый запах лекарств, никотина и ее тела.

Иштван привлек ее к себе, начал жадно целовать. Девушка не сопротивлялась, он уткнул лицо в ее плечо, прижался щекой к шее. Вбирая ее в себя с каждым вздохом, он наслаждался запахом кожи, которая тут же влажнела, льнула к нему, и граница между их телами исчезала, смешивалось дыхание, глубоко открывались губы, сплетались языки.

По погруженному во мрак парку, испещренному пульсирующими огоньками, прокатился звон гонга, он вибрировал на жесткой ноте, раздражал. Неожиданно Маргит уперлась ладонями в грудь Иштвана, с трудом освободилась из его объятий. – Пусти, прошу тебя.

Он неохотно повиновался. Молодые люди лежали рядом, как пловцы, которых вынесло на омываемую волнами мель, они знали, что скоро ее затопит прилив, и перед ними ночь, долгие, прекрасные, как сама жизнь, сближения, привыкание и окончательное слияние. Их ждет ночь, теплая и густая, как черный пух, в котором они будут скрыты до рассвета, похожего на серебряное зеркале, наполненное светом, красками и птичьим смешанным гомоном. Были слышны голоса гостей, спешащих на ужин. Фигуры в белом двигались в свете ламп, спрятанных среди густой листвы. Они лежали, едва касаясь руками, и все же их тела все время пронизывала дрожь желания. Наконец движение у гостиницы постепенно замерло и наступила такая тишина, что стало слышно отчетливое тиканье часов на руке, подложенной под голову.

– Я боялась, – пожаловалась Маргит. – Ты забываешь, что здесь Индия, и они могут нас слышать.

– Кто?

– Танцующие боги, которые смеются, издеваются, находят удовольствие, когда мучают своих почитателей, и очень завидуют человеческому счастью, – девушка встала, наклонилась, и неожиданно он со стыдом почувствовал, что ее теплые, влажные губы прижались к его руке.

– Что ты делаешь? – возмутился Иштван, он меньше бы удивился, если бы Маргит приложила горящую сигарету к его коже.

– Иштван, я счастлива, – она потерлась головой об его руку, щекоча ее волосами, обжигая дыханием… – Ты этого никогда не поймешь, я нашла себя.

У него сильно билось сердце – оно стучало в груди, в горле, в ушах, во всем теле глухой шум закипевшей крови, похожий на удары молота.

Они шли не спеша, отстраняясь друг от друга. Позади остались огни галереи и ярко освещенное, похожее на морской маяк помещение бюро обслуживания. Топча высохший газон, они шли прямо в темноту длинной веранды, к дверям ее комнаты.

Ища ключ, Маргит почувствовала на пальцах горячую руку, он помнил, что замок заедает, и в этом стремлении помочь поскорее открыть дверь чувствовалось напряжение и нетерпение.

В комнате горел ночник, зажженный слугами, низкий свет падал на разостланную кровать, как белый тюрбан, свисала свернутая москитная сетка.

– Подожди, – сказала Маргит вполголоса, остановив его поднятой рукой, которую он тут же прижал к щеке и начал целовать. Девушка смотрела на него с огромной нежностью, в ней чувствовалась спокойная радость: он здесь, он мой.

– Погасить?

– Нет. Для тебя я могу раздеться даже посреди Дели, – она вызывающе откинула голову, отбросив волосы на плечи.

Иштван проводил ее взглядом до двери в ванную, оттуда донесся легкий скрежет молнии на платье, шелест сброшенного шелка. Он расплел узел москитной сетки, которая, раскручиваясь, сильно ударила его по лицу белой связкой, оставив запах прелой ткани, пыли и средства против насекомых, завеса упала и в низком свете напоминала прозрачный шатер, который, касаясь земли, прикрыл всю кровать. Неожиданно Иштван начал спешить, он отбросил сандалии, сорвал рубашку, галстук лежал, свернувшись, похожий на мертвую змею. Он прислушивался к меняющемуся шуму воды, бьющей по телу и каменному полу, сунул под мышку ладонь, почувствовал острый запах пота. Проклятая Индия, потряс он с отвращением головой, нужно ополоснуться.

Он ждал. Приподняв белую густую сетку, Иштван встал на колени на кровати, которая заскрипела под его тяжестью. Он ждал, положив руки на бедра, дышал с трудом, ему казалось, что он заполняет весь шатер жаром своего загорелого волосатого тела. А ведь это уже раз было, точно было, он уже это испытал. Тогда Тереи вошел в эту комнату так же уверенно, как сегодня, не сомневаясь, что Маргит будет принадлежать ему, и все же, униженный, вынужден был уйти. Девушка приходила к нему во сне, он обладал ею, обнимал, прижимая к себе изо всех сил. А когда восхищенно поднимал голову, оказывалось, что их время отмеряет большой маятник, корчащийся в огне. Он знал, знал его до боли я отвращения. «Не вызывай его, забудь, – звучал голос. – Жизнь принадлежит живым». Тереи чувствовал отвращение к себе и в то же время торжествовал над тем человеком, в нем просыпался самец, торс поблескивал каплями пота, но все же он не мог отогнать от себя и образ Стенли, мучительно умирающего под пытками.

Иштван не слышал ее шагов, она шла босиком, и только тогда, когда Маргит появилась, прислонившись к воздушной сетке, он понял, что она мокрая и нагая. Ткань выгнулась от прикосновения ее руки и снова вернулась на место, сквозь москитную сетку он видел холмики ее грудей, линию бедер и темный треугольник. Иштван подвинулся поближе, продолжая стоять на коленях, положив руки на ее ладони, она была рядом, их разделяла только пена пыльной сетки. Он попытался ее поцеловать, но легкий запах гнили и жидкости от насекомых отталкивал, хотел прислонить ее к груди, прижать изо всех сил, до боли, чтобы Маргит металась в его объятиях, как рыба, схваченная под жабры. Наконец Иштван поднял москитную сетку, она открылась перед ним. Колени. Бедра. Извечная дрожь, которая пронизывает мужчину, когда он открывает тело женщины, мнимая тайна, заслуживающая презрения и в то же время желанная мечта мальчика, радость для глаз… Одним движением Иштван перебросил сетку через ее голову так, что ткань опустилась за ее плечами, и вот он уже обнял ее, поднял, укладывая в постель, его губы путешествовали, изучая это тело, он находил груди, покорные ладоням, осваивал плоский живот, как яблоки, кусал зубами колени. Иштван четвертовал ее взглядами, Маргит была рядом, но на мгновение он забыл о ней, восторженно вбирая в себя холодную кожу с невытертыми каплями воды, свежий вкус которой он только сейчас начал познавать. Он трется щекой о внутреннюю поверхность ее бедер, более мягких, чем губы жеребенка, чувствует огромную радость в первых своих странствиях, поскольку Маргит ему подчиняется, как бы инстинктивно идет навстречу, прижимается и дрожит. Иштван сознательно обращается к ее телу, а не к ней, делает с ним, что хочет, преодолевает сопротивление, подкупает лаской, это похоже на сговор с командой вопреки офицерам, которые собираются еще бороться. Знакомство жадных губ с остриями ее грудей, стремление вобрать в себя ее тело, приносящее радость, вот форма уха, которую запомнили губы, пальцы причесывают пламя волос, пришло время собирать плоды… Он крадет ее глаза, заполненные сверкающими капельками, полуоткрытые, безвольно отдающиеся, изменившиеся губы, незнакомые, преисполненные наслаждения. Она меня не видит. Закрыла глаза, забыла, хотя Иштван чувствует руки Маргит, ласкающие его тело легким касанием, пугливым поглаживанием, как это делает ласточка, крылом высекающая искру из голубого зеркала пруда. В полусне она подтянула колени и раскрыла их, как бабочка раскрывает крылья, и в этом бесстыдном желании отдаться явилась ему красота, которая перехватывает дыхание. Руки по локти погружены под ее спину, лицо запуталось в жестких душистых волосах, прохлада кожи, плотно прилегающей к его груди, он перестает существовать, не чувствует, где кончается его тело и начинается ее, как проходит граница, стирание которой приносит ему такую радость, он накрыл ее собой, погружается в нее, и она сплетается с ним, он – под ней, на ней и в ней.

– Я очень тебя хочу, Маргит, – он качается как будто от боли.

– Так ведь ты же во мне, – слышны слова, словно произнесенные откуда-то издалека, из глубокого сна, и ему кажется, что он никогда ее не завоюет, не завладеет сердцем, воображением, и поэтому ищет соглашения с ее телом, сосудом из скользкого атласа, сладкой раковиной, как он это про себя называет, по обыкновению завоевателей давая каждой части нового материка свои названия, Иштван пользуется тайным языком любовных таинств, похожим на заклинания. Непрестанное движение вперед, полет в облака. И она это понимает, чувствуя его тяжесть, видит поднятую вверх голову, сожженную солнцем изогнутую шею, знает, что в эту минуту, взмывая вверх благодаря ей, он почти забыл о ее существовании, взлетел и отдалился… Маргит раскачивается дико, сжимается и опускается, как волна после пролетевшего катера. Ее стон вызывает блаженство у мужчины, как предсмертный крик умирающего врага. Зубы полураскрыты, губы вспухли, помутившиеся зрачки уносятся куда-то, не видя окружающего мира… Наступает нечто вводе агонии, лицо должно возбуждать страх, а на самом деле приводит в восторг. И вот, наконец, пришло то, чего он так настойчиво добивался, но ему хочется, чтобы этот полет продолжался вечно… А она уже возвращается к нему, проверяет, здесь ли он, порозовевшая, словно только что пробудившаяся ото сна, сконфуженная от того, что на мгновение покинула его и удалилась в свои сады, а теперь поглядывает, счастливая, что могла подарить ему это чувство… Неожиданно его руки не выдерживают напряжения, и Иштван падает на ее грудь теплыми, открытыми губами, медленно ползет к ее шее, а Маргит шепчет ему в ухо: айкер… – произнося это по-английски, – айкер… мягкое отупение постепенно проходит, прежде чем он начинает понимать – это Икар – и только улыбается.