Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

В сером, как оцинкованная жесть, небе не белело ни облачка, ни чаячьего крыла.

В пальмовую рощу въезжали первые городские такси, оттуда высыпали целиком семьи, матери и детвора, по шесть, по восемь человек, только диву можно было даться, как такая толпа умещалась в тесной кабине. Под строгим присмотром своих мужчин женщины в длинных сари, раскрыв зонтики, бродили по икры в воде, с отчаянным визгом отпрыгивали, когда набегал теплый всплеск коварной волны. Браминки из богатых семейств побаивались солнца, берегли светлую кожу от загара, который уподобил бы их презренному дравидийскому племени.

Три закутанные в розовый тюль девушки вошли в воду по пояс, они приседали, возили ладошками по поверхности, обдавая друг дружку искрящимися брызгами, купались, как пожилые венгерские крестьянки, что английскими булавками закалывают рубашки в шагу. Иштван знал, что здешние не умеют плавать, когда придет время выходить, вода будет тянуть назад, засасывать прозрачные одеяния, он на миг приостановился, готовый подать руку, но девушки выбрались сами. Мокрый тюль облип у них вокруг худеньких бедер. Мужчина в рубашке навыпуск, в брючках в обтяжечку курил папиросу, о купальщицах не пекся, а враждебно поглядывал на Иштвана, словно отталкивал прочь. Иштван пожал плечами и зарысил по полосе прибоя. Валик выброшенных водорослей пах рыбой и йодом, словно монетки, посверкивали на высохшей тине отставшие рыбьи чешуйки.

В конце концов, он заприметил разлапистую коралловую веточку, белую, словно из соли, в нем что-то оттаяло, он по-детски обрадовался, что все-таки нашелся подарок для Маргит.

Под накренившейся пальмой сидел старик-индиец и выводил на своей свистульке вечерний привет морю и заходящему солнцу.

Старика надо было обойти поодаль, чтобы длинная тень по ходу не коснулась подогнутых ног сидящего. Ведь сама тень неверного способна осквернить, оскорбить, сделать человека недостойным соединения с божеством, это Иштван помнил.

На вид комната была пуста. Маргит молча, лежала за опущенной москитной сеткой. Он раздвинул сетку и наткнулся на сердитый, тревожно вопрошающий взгляд.

– Прости, пожалуйста, – вытянула она руку навстречу. – Я вела себя несносно.

Он взял ее руку, перевернул ладонью вверх и вложил в пальцы коралловую веточку, веточка зарозовела на низком свету, темно-малиновым потоком, лившимся в открытую дверь.

– Плохо себя чувствуешь?

– Нет. Только сил не было смотреть, как ты плывешь все дальше. Если бы ты меня любил… Я знаю, это ты мне назло. Хоть я сбежала с веранды, я тебя все время видела, вот тут, на сетке.

– Вот не думал, что у тебя такое сильное воображение.

– Воображение, – вздохнула она. – Сердце у меня есть, вот и все. Я не хочу потерять тебя. Не хочу, Иштван.

– Чего ты боишься? Терпеливости у тебя не хватает.

– И так это можно назвать, – тихо сказала она, водя пальцем по узловатым наростам на коралловой веточке. – Но теперь я буду сдержанней и больше неприятностей тебе не причиню, я сама себе слово дала. Вдруг в нем вскипела ревность к этому обломку коралла, которому перепала ласка от ее пальцев. Он прочел волнующую сжатость губ и голод запавших щек. По небу разливался красный сок заката, шумело цвета расплавленной меди море, доносились подстрекающие крики чаек, птицы умащивались ко сну.

– Но ведь я же с тобой, – поцелуем раздвинул он ей губы, и они жадно прикипели к нему, ищущему горьковатый от никотина вкус ее языка.

Не выпуская шипастой веточки коралла, царапавшей ему плечо, Маргит всем телом выгнулась навстречу.

Он подмял ее обнаженной грудью, выдавил весь воздух. Им было не до распахнутой двери, сквозь которую он видел лиловый песок, полузастывшие красные воды бухты, лениво покачивающееся, небольшое, как апельсин, солнце. Он овладевал ею с яростной поспешностью, вламывался силой. Она изгибалась, не давалась, наконец, вопреки себе самой, раскрылась.

Когда она откинула голову и певуче застонала, его подхватила волна беспредельного наслаждения, он, он, извлек из нее этот звук, словно напрягши струну до предела, до границы, за которой грозит катастрофа, обрыв, вселенское безмолвие.

Утомясь, они отдыхали, он поглаживал ее груди, кончиком языка пробовал на вкус плечо, оно было солоноватое, словно Маргит только была в море.

– Ты думаешь, стоит меня потрепать рукой, поцеловать, приласкать, и я обо всех тревогах позабуду, – пробормотала она обидчиво и томно. – И ты прав. Забываю, но только на миг, пока наполняюсь, пока утоляюсь тобой. А потом эта тревога возвращается и тем сильней, оттого что я понимаю, что могу утратить. Иштван, Иштван, я мечтаю спокойно заснуть рядом с тобой, пусть даже это будет последний непробудный сон.

Притихший, он поглаживал ее с чувством беспредельной пустоты, не отыскивалось ни единого слова утешения, которое не звучало бы фальшиво. Со всех сторон подступало отчаяние.

Солнце до половины провалилось в море, растеклось, поджигая горизонт.

Прижавшись, друг к другу, откинув порозовевший от закатного зарева полог сетки, они проводили последний краешек солнца, тот погрузился, и сразу сгустились сумерки. А в глазах еще кишели радужные звонкие пятнышки, и во внезапно наступившей темноте они отыскали друг друга легким прикосновением, как слепые.

– Хорошо мне с тобой, – подложила она ему руку под голову, побаюкала. – Очень хорошо.

«Войти в биение его крови, укрепиться в его памяти. Я должна быть очень нежна с ним. Если когда-нибудь мне предстоит потерять его, я останусь в нем. Он поймет, что я его любила. Можно иметь жену, брать женщину за женщиной и не встретить любви, не испытать этого огромного чувства преданности, соединения. Ведь просыпалась же я рядом с другими мужчинами, – думала она с тревожной ясностью, – и хорошо мне с ними было, но ни один не дал того, что он. Если он посягнет на другую, ему придется отрекаться от меня, сравнивать со мной, помнить, помнить». Думала, но, ни слова не произнесла, боясь, что ранит его, что он не так поймет, остро переживала свою беспомощность и только ластилась, терлась щекой о его грудь. А он, вырываемый из мыслей, отвечая на зов, целовал ее глаза, словно она только что вернулась из дальнего странствия, словно, истосковавшийся, он обрел ее после долгой-долгой разлуки.

– Сааб. Сааб, – хлопнул в ладоши Дэниэл, появившийся у лестницы на веранде. – Пришел чарпаши с почты;

«Как он догадывается, что нельзя входить? – с уважением подумал Тереи. – Это интуиция или скромность? Или всего-навсего добротная английская дрессировка?»

Он высвободился из объятий Маргит, ее руки нехотя опали, легли, как сорванные лианы, лишенные не только опоры, но и смысла существования. Нашарил мелочь в кармане брюк, висящих в шкафу, накинул халат и босиком вышел на веранду.

– Дай сюда.

Мальчик поднялся по лестнице, низко поклонился и положил телеграмму на перила. «Из самой низшей касты, верит, что даже европейца может осквернить его прикосновение», – подумал Иштван.

Он развернул жесткий бланк и, повернувшись спиной к умирающему закату, с трудом прочел; «ИШТВАН ТЕРЕИ ТЧК КОЧИН ТЧК ОТЕЛЬ ФЛОРИДА ТЧК НЕОБХОДИМ СРОЧНЫЙ ПРИЕЗД ДЕЛИ ТЧК ВАЖНОЕ ЛИЧНОЕ ДЕЛО ТЧК ФЕРЕНЦ».

Он вернулся к Маргит, включил свет и подал ей телеграмму. Через ее плечо еще раз перечел текст, раздумывая, что такое могло приключиться.

– Поедешь? – спросила она, словно ожидая, что он скажет «нет».

– Я должен. Я пока еще сотрудник посольства.

– Ты со мной на самом кончике Индии и сейчас мог бы сказать: «И с места не сдвинусь, поеду недели через две, чтобы покончить с делами. Чтобы сказать им „всего хорошего“, если они заслуживают такой любезности».

– Ты забываешь, что я всего-навсего в отпуску, мне подобает вернуться.

– Мне тебя ждать здесь? Он молчал, опустив голову.

– И как долго прикажешь маяться здесь одной? – тихо договорила она. – Или ты предпочел бы, чтобы я поехала с тобой?

– Да, – оживился он. – Конечно, мы едем вместе.

– Придется мне провожать тебя до конца, – его поразил чуждый, неприязненный тон этих слов.

– Что ты имеешь в виду?

– А если они надумали отослать тебя в Венгрию? Тревога морозом дохнула ему в лицо.

– Нет. Они бы с радостью объявили мне об этом, – поджал он губы. – Расщедрились бы для товарища на пинок под зад.

– Позвони на всякий случай. Потребуй, чтобы объяснили подробней.

Он торопливо оделся. И не успел машину завести, как Маргит оказалась рядом, полностью владеющая собой, готовая помочь советом и делом.

Когда они выбрались на асфальтированное шоссе, пришлось резко притормозить, потому что из пальмовой рощи вынесся длинный черный автомобиль, его водитель слишком поздно заметил опасность, сбросил газ, резкий свет фар «остина» залил кабину разворачивающейся машины, там сидел старик-индиец, наигрывающий морю на свистульке садху, его косматое лицо с прищуренными глазами сложилось в гримасу разозленного кота, черная машина рванулась вперед, только заморгали красные задние огни.

– Узнала? Крестьянский дхоти – это маскарад. А я еще не поверил Дэниэлу.

– Езжай, – сплела она ладони. – На почте долго ждать придется.

В полосе света вспыхивали крупные бабочки, жуки щелкали о радиатор, как каштаны, выпущенные из пращи. На стекле появились брызги.

Город издалека встретил их дымными трубами, вонью горелого масла и смрадом закисших сточных канав, и, прежде чем по обе стороны дороги появились каменные здания, вдали возник сгусток света из витрин магазинчиков.

Низкое здание почты было темным и пустым, в зале светилось только одно окошечко, заделанное матовым стеклом. Иштван постучал в стекло, повторил стук, кто-то гортанно ответил, но спешить с услугами не собирался.

Внезапное матовое стекло со стуком поднялось, в окошечке появилось усатое лицо чиновника.

– О, прошу прощения, – явил светскую улыбку чиновник, – я понятия не имел…

Чиновник подал формуляр заказа: кто звонит, в какой штат и город, сколько минут.

– Дели, – прочел он вслух и покачал головой. – Очень далеко. Придется подождать.

Они сели в душном зальчике на засаленную скамейку. Негромко заговорили. А чиновник опустил стекло, и, казалось, он снова дремлет, как вдруг раздался телефонный звонок.

– Сааб, как пожелаете, пройдете в кабину или извольте, вот мой телефон. В кабине, когда эти дикари разговаривают, им рук девать некуда, так они шнур теребят, как дхоти, в трубке ковыряются, как у себя в ухе… Там аппарат еле живой. Чиновник таращился, сгорая от любопытства, о чем пойдет разговор со столицей. И хотя он уверял, что уж его-то аппарат в полном порядке, Иштван с трудом расслышал чей-то искаженный голос.

– Алло! Алло! – кричал он в трубку. – Иштван говорит. Иштван Тереи. Ты меня слышишь? Что стряслось? Зачем я нужен в Дели? Что-нибудь серьезное?

Наконец сквозь шумы и треск оба расслышали друг друга, и Ференц понял, с кем говорит.

Маргит замерла на скамейке, опершись подбородком на сомкнутые руки. Напряженно вслушивалась, силясь по крику Иштвана на непонятном языке все же понять, что отвечает ему тот далекий голос, а вдруг это приговор.

– Ни-че-го не по-ни-ма-ю. Завтра выезжаю. В четверг буду в Дели. Что Старику от меня потребовалось?

У чиновника было такое выражение лица, словно он лимон выжимает, так ему хотелось, чтобы слова не терялись по дороге, чтобы они добрались до трубки на том конце провода.

– Но хоть скажи, хорошая новость или дурная? А? Привет Юдит. В четверг непременно буду на месте.

Не решиться было бросить трубку, казалось, самое важное вот-вот прозвучит, Ференц вот-вот передумает и перестанет темнить. Или развеет дурные предчувствия, попросту громко рассмеявшись.

И тут он наткнулся на скорбный взгляд Маргит, позабыл о затаившемся индийце. И рассеянно положил трубку, сунув руку в окошечко, как в пасть хищного зверя, который лишен возможности сомкнуть челюсти.

– Ну, и что?

– Ничего, по сути дела, ничего. Говорит, полная неожиданность. Чтобы я безотлагательно явился. Так приказал посол. Ты же слышала, о чем я его спрашивал. Говорит, важная новость, конец волненьям одиноким. Я не понял, а ты?

Иштван раздраженно расплатился, хотя чиновник огорченно перепроверял астрономический, на его взгляд, счет. Предстояло получить четверть его месячного оклада, он рассчитывал услышать вести, которые подтвердили бы его фантазии о мире крупных дел и заработках иностранцев в столице.

Когда они сели в машину, охваченная дурными предчувствиями Маргит положила ему руку на плечо.

– А вдруг приехала твоя семья? Жена ждет в Дели?

– Он раскололся бы. Не делал бы из этого тайны.

– Он тебе намекнул, сказал: конец волненьям одиноким.

– А знаешь, может быть, ты и права, – ухватился он за ее объяснение, – О «полных неожиданностях» у них могут быть самые дурацкие представления.

Он вел машину на полной скорости по темному шоссе над самым морем, которое в темноте выглядело как вспаханное поле. Белые мотыльки мелькали наискось, как первые снежинки.

– Расскажи, какая она.

– Кто?

– Твоя жена.

Уголком глаза он глянул на ее суровый профиль, на упрямую линию подбородка, темные волосы клубились, словно она погружена была в воду, а не во мрак.

– Она другая, – осторожно начал он.

– Знаю, и прежде всего она мать твоих сыновей, – с завистью сказала Маргит. – Однако стоит тебе захотеть, я тоже… У тебя хватит смелости сказать ей, чтобы она вернулась в Будапешт одна?

– Не волнуйся, сумею.

– Все не решаешься? Неужто потребуешь, чтобы я с ней говорила?

– Положись на меня.

– Помни, я с тобой, – сказала она, как друг, подбадривающий друга перед встречей с более сильным соперником. – Вот и кончились наши каникулы. Когда едем?

– Утром. Как можно раньше.

Они свернули на белые дюны вокруг гостиницы, песок враждебно посверкивал, как нафталин, рассыпанный под крышкой сундука. В свете фар возник Дэниэл, указывающий, куда поставить машину, чтобы она как можно дольше стояла в тени. Он не знал, что это уже излишне.

– Погаси свет, москитов приманишь.

– Нынче я не засну, давай, послушаем, как море шумит, – попросила Маргит. – Ведь это наша последняя ночь.

– Ну, и мысли у тебя, – он вынес плед, расстелил на лестнице, укрыл ей ноги. – Папиросы с собой?

Она щелкнула замком сумочки, протянула ему пачку в шелестящем целлофане. На миг он увидел ее лицо, склоненное над желтым огоньком зажигалки.

Перед ними, катясь из дальней дали, белели волны, слышалось шарканье и шелест, словно море трудолюбиво перемешивало гравий и липкий песок, из которого струями течет вода. Море вздыхало и бормотало, как человек, отбывающий трудовую повинность.

Он охватил ее рукой за плечи, сквозь табачный дымок уловил аромат волос, отчетливый, волнующий кровь, неповторимый.

Взгляд его блуждал по звездным, роям, звезды клубками светящихся пушинок реяли, пригасали и разгорались снова, меняя свой блеск.

Между сваями, на которые опирался домик, пробегали водяные крысы, осыпаясь, шуршал песок, шелестели бумажки, предназначенные на подстилку в норах, пробитых в основании обрыва.

«Она моя, – застыл он, задерживая дыхание. – Она моя по-настоящему. Она моя, потому что хочет принадлежать мне. Гляну на нее и вижу:  „Она моя“. Если приехала Илона… Надо честно сказать ей: „Я выбрал“. Это очень просто, надо только в открытую стать рядом с Маргит перед всеми, пусть видят».

И легче легкого представлялось это ему, сидящему, обняв Маргит, на деревянной лестничке в дружественном мраке, хоть знал он, что будет страдать и причинит страдания.

Маргит молча затянулась, потом резким щелчком отбросила папиросу, та рассыпала искорки в песке. И продолжала светиться там красной точкой, раздуваемая неощутимым движением воздуха, словно кто-то подхватил ее и жадно докуривает.

– О чем задумалась? – заставил он ее очнуться, тронув за шею.

– О том, что я все еще с тобой. Что эти дни пронеслись так быстро, у меня чувство, словно меня обманули. Завтра едем обратно, а я все еще… И что я надеялась тут найти? Что ускользнуло из рук?.. – прошептала Маргит, всей ее собранности как не бывало.

– Ты хотела пресечь нити, которыми я связан с родиной.

– И не сумела.

– Сумела. Ты их все преградила собой. Но они опять ожили, хватило одного-единственного разговора.

– С этим венгром-монахом, – в раздумье медленно сказала она. – И мне даже в голову не пришло…

Из-за черных султанов пальм появился краешек луны, полнеба осветилось. Луна поплыла прямо в сторону маяка, словно его мигание неотвратимо притягивало. Помолчали.

– Значит, по-твоему, у меня ничего не вышло?

– Вышло, – с жаром возразил он. – Я твой.

– Ах, если бы это была правда… Ты меня любишь, но я не на первом месте, даже себя ты ставишь впереди: ты человек чести, ты более чем порядочен, у тебя есть взятые обязательства, ты блюдешь закон… Вероятно, я тебя за это и люблю. И хотя мы оба отказываемся это признать, приговор уже состоялся.

– Ты имеешь в виду Дели?

– Да. Ведь ты тянул время. Не хотел решать сам. Ты предпочитал, чтобы решение было принято не нами. Ты молился… и вот добился своего.

– Хоть сто послов мне грози, окончательно решать буду я, – вознегодовал он, ловя воздух. – Это дело только ускорит наш общий отъезд.

– Стало быть, ты уже знаешь, как поступишь? – Маргит смотрела прямо перед собой на белую мельницу маяка.

– И с самого начала знал.

Он ожидал дальнейших вопросов, думал, она будет добиваться правды, но Маргит, опершись на его плечо, напомнила:

– Завтра весь день за рулем. Тебе нужно отдохнуть.

Ее спина под его ладонью была пряма, он проводил Маргит в глубь комнаты, света они не зажгли. Он уловил на слух знакомые шелесты, шаги босых ног, и вот она явилась перед ним из тьмы, беззащитная и нагая. Остановилась, уронив руки, словно охваченная внезапным холодом, он, стоял перед ней на коленях всего в полушаге, но ни малейшего движения она больше не сделала, чтобы сблизиться, чтобы его щека уперлась ей в плоское лоно, а руки охватили бедра.

– Маргит, – прошептал он. – Огонечек ты мой.

От его прикосновения она вздрогнула, прижалась, давя ему губы.

– Утоли меня, словно это последние минуты моей жизни. Словно только то, что ты сейчас мне дашь, останется мне на целую вечность.

– Не говори так, – взмолился он. Его руки, скользнув по ее бедрам, сплелись в тесное кольцо. Она положила ему руки на плечи, ноги у нее подкосились, твердые соски как царапнули, прохладная кожа мягко текла в руках, и вот ее висок в облаке волос лег ему на плечо, лоб вжался в шею, она услышала грохочущий в нем молот, ощутила дрожь. Миг они стояли друг перед другом на коленях, вслушиваясь один в другого, словно кони на пастбище, скрещенные головами, зачарованно глядящие на закатное солнце, только изредка дрожь пробегает по спинам, играя красноватыми бликами.

Когда он высадил Маргит перед солнечным фасадом гостиницы на тенистом бульваре, где тибетки разложили на циновках под деревьями свою свалку редкостей, обломки статуэток, поддельную бронзу и деревянные маски, мальчишки посыльные обменялись радостными возгласами:

– Кумари Уорд. Доктор Уорд.

Они с разбегу били чемоданами во вращающиеся двери, толкая филенки, обитые начищенной до сияния медью. И сразу возникло чувство, что вернулся домой. Вдруг куда-то заспешилось. Плыли городские запахи асфальта, пылищи, накаленных плит тротуара, выхлопных газов и стружки.

Выехал на, смело, с размахом проложенную длинную цепь бульваров. Триумфальная арка – Ворота Индии, розовела на фоне выцветшего неба. Чуть подальше – высокие деревья и полощущие на ветру шатры аттракционов. Там он искал Кришана… Дальше – дорога к посольству, к Юдит, к месту, которое он здесь называл домом.

Удивило, что чокидар не стоит у калитки, а та распахнута. Коза с торчащими в стороны сосцами, задевающими за косматые ножки, посмотрела на Иштвана желтым неприязненным взглядом и продолжала щипать привядшие, давно не политые цветы.

Не могли же не слышать, как урчит мотор, но никто не вышел встретить хозяина. На веранде Иштван споткнулся о разворошенную постель и одеяло, тут же стояли глиняный очажок, полный серого пепла, и горшок, в котором кишели мухи. Под ногами хрустнули сухие листья, скрученные в трубочки долгой сушью.

И мигом пропала вся радость возвращения в прежний уголок. Дом стоял распустехой, ни Илона, ни мальчики здесь явно не ждут. Дверь в холл была не заперта, он вошел в душное помещение и направился на гомон голосов, закипая гневом при виде общего запустения. Издалека узнал старческое кряхтенье повара, тягучий голос уборщика, доносились и какие-то незнакомые женские всхлипы.

Представ на пороге, он застал врасплох целое общество. Кроме домашних, здесь были и соседские слуги, все сидели в кружок и о чем-то держали совет, запуская руки в большую сковороду с рисом и овощами. Стоял тяжелый дух, пахло табачным дымом, потом и чем-то горелым.

– Сааб, – ужаснулся уборщик. – Намаете джи.

Старик Перейра вытер жирные пальцы о латаную расхристанную сорочку, сложил ладони, низко поклонился, так что растрепался торчащий седой чуб.

– Что за сборище? Что тут происходит? Почему в доме грязь, почему не убрано? Открыть окна, навести порядок, – повысил голос Иштван. – Чтобы через час тут все сияло.

Чужие улепетывали, согнувшись в три погибели, как можно незаметнее, только выбравшись на знойный двор, распрямляли спины – и топотали по камню босые пятки.

– А нам сказали, что сааб уже не вернется, – моргал повар исплаканными глазами. – И не дали денег за этот месяц.

– Кто сказал? – от ярости горло сжало, в висках застучало.

– Мистер Ференц. Он здесь был и всю почту забрал, – стал оправдываться перепуганный повар.

– Какую, к чертям, почту?

– Письма, которые к вам пришли… По приказу посла.

– Кто вам разрешил? Что вы тут без меня развели? Ну, вы у меня узнаете!

Иштван твердым шагом двинулся в холл, где уборщик настежь отворил окна, на солнечном свету золотисто клубилась пыль. Перед домом уже замер чокидар, а малорослая девушка, наклонясь так, что распущенные волосы закрыли лицо, торопливо скатывала постель, пятясь, как собака, роющая ямку, чтобы спрятать кость. Свет, хлынувший в окно, явил слой пыли на столешнице. И вдруг Иштвану показалось, что он здесь нежеланный пришелец, вызывающий общее замешательство, подобие мертвеца, которого честь-честью проводили, схоронили, а он ни с того ни с сего предъявляет претензии на прежнее место среди живых. Заломив руки, явился перед ним озабоченный Перейра.

– Сааб, что будет с нами? Новый примет нас на службу?

– Что еще за новый?

– Его пока нет, он скоро прилетит. Иштван остолбенел, теперь все стало ясно.

– Откуда вы знаете? – тихо спросил он.

– От слуг посла. Я осмелился потом спросить у господина секретаря, когда он приходил сюда, поскольку речь и о том, на что нам-то жить… И он подтвердил.

В постаревшем взгляде Перейры была мольба если не о спасении, то хотя бы о надежде на спасение.

Иштвана обдало жаром, горчайшая обида впившимся осколком стекла заворочалась в душе. «Уделали меня, обгадили, шифровок напекли, чтобы меня отозвали по-быстрому. А чтобы я ничего не учуял, выпроводили вон из Дели… Как наивный, глупый щенок, я поверил в их добрые чувства ко мне. И поехал не один, сам дал им в руки доказательство. В одном только их расчеты не оправдались – я вернулся. Доставил им лишнюю возню».

Он смотрел на уборщика, как у того ходят тощие смуглые руки, протирающие мокрой тряпкой пыльные сетки в окнах, точь-в-точь как у заводной игрушки, в которой лопнула пружина, еще несколько судорожных движений, и она, словно изумясь, что всему конец, остановится и замрет. Уборщик как раз выжимал тряпку, красноватая пыль окрасила воду, я подоконник был словно кровью измазан. Жаль прислуги, ох, как жаль. Он, Иштван, был единственным источником существования для этих людей, не только для них, но и для семейств, которых никогда в глаза не видел, для целой толпы жен, тещ, тестей, дальних родственников, им всем была обеспечена трижды в День украдкой отсыпанная пригоршня риса, он был, как с поклонами говаривал Перейра, их отцом и матерью, он был их счастливым жребием, даже не отдавая себе в этом отчета. Что теперь с ними будет? На какой-то срок хватит небольших сбережений, их можно тратить, тянуть по капле, проедать прошлое… А потом? В чисто выстиранных, накрахмаленных сорочках они начнут обходы тех, кто работает в посольствах, будут совать взятки в руки таких же нищих, стелиться, униженно просить, потому что повара всемогущи, их протекция способна снова открыть им двери кухонь, где так сладостно пахнет вареным и жареным, где не взвешивают рис перед тем, как всыпать в горшок, где муку на чапати не меряют на ложечки с верхом… Жить, повиснуть снова на каком-нибудь иностранце. Ворох засаленных свидетельств не в счет, надо обещать постоянную дань с каждой получки тому, кто имеет возможность порекомендовать. Будут платить за одно обещание работы, за надежду, которой придется тем временем перебиваться.

– Пока не уехал, попробую вас пристроить, – бросил Иштван Перейре, тот повторил, перевел его слова, и словно свет надежды пал на лица, начались поклоны, молитвенные касания сомкнутыми ладонями лба, благодарности, благословения.

Телефон. Маргит спешила знать, все ли в доме без перемен.

– Я отозван, – растерянно сказал Иштван.

– Очень хорошо, – донесся ясный голос, ликующий, задорный, деловитый. – Этого я и ожидала. Надеюсь, ты не огорчен? Да, Иштван, пора поставить точку.

Помолчав и подумав, Маргит спросила:

– Что собираешься делать? Ничего не решай, пока я не приеду.

– Придется повидаться с послом. А здесь еще не убрано, только приступают… Маргит, как только вернусь, я дам тебе знать, – это была почти неприкрытая просьба.

– Держись спокойно. Не давай воли гневу, слышишь? Помни, что я с тобой. Жду. Вдумайся, они тебе уже безразличны, не нужны, ты свободен, понимаешь, наконец-то у тебя есть преимущество перед ними, ты можешь быть самим собой! А они боятся сказать то, что думают, они боятся собственной тени… Что тебя так трогает? Если ты взбешен, я запрещаю тебе идти туда сейчас. Ты только доставишь им удовольствие, покажешь, что они допекли-таки тебя, причинили боль, ты этого хочешь? Иштван, они даже презрения не заслуживают, им можно только посочувствовать.

Он молчал, опершись ладонью о стену. Возвращалось спокойствие, росла холодная дерзкость, желание поквитаться.

– Ты – меня слышишь? – тревожно спросила Маргит. – Иштван, ведь они же сделали для тебя доброе дело. Ты благодарить их должен за это. Они решили за тебя. Все позади. Слышишь?

– Да.

– Они не в силах нас разлучить.

– Да.

– Значит, ничего не случилось. Понял?

– Да. Я спокоен. Еду в посольство преподнести им приятный сюрприз. Они думали, что я не вернусь.

– Вот видишь… Они все верно разочли. Ты туда сперва позвони, потом уже поезжай. Держись, милый.

– Хорошо. Я вправду совершенно спокоен.

– Я в тебя верю, езжай.

Не кладя трубку, он разъединил телефон, нажав пальцами на вилочку. Почувствовал себя уверенно. Набрал номер посольства. Трубку взяла Юдит.

– Иштван, ты? – изумилась она и только потом смущенно спросила; – Ты уже в курсе?

– От прислуги. Хотел бы поговорить со Стариком.

– Полчаса назад он уехал на ленч к себе в резиденцию, он сегодня принимает нового японского посла. Ференц в городе, никого нет, пусто.

– А что новенького, кроме моего отзыва? – с издевкой спросил он.

– Нам надо поговорить. Ты не имеешь права обвинять меня. Ты ничего не знаешь. Иштван, ты вернешься домой? Прости, что я об этом спрашиваю, но от этого зависит, как тебе вести себя… Не жги за собой мостов. Приезжай, у меня твоя зарплата, жаль будет, если пропадет, а тебе пригодится. Обменяешь рупии на фунты. Не позволяй ощипывать себя из дурацкого благородства, бери, что тебе принадлежит.

– Зарплата не уйдет. Я еду к Старику.

– Будь осторожен. Он тебя терпеть не может, – шепнула Юдит и торопливо добавила: – Он тебя боится. Ее дальнейшие откровения Иштвана не интересовали, он положил трубку. Теперь лезет вон из кожи с добрыми советами, а вот когда его с дерьмом мешали, наверняка помалкивала. «Я спокоен, – повторил он. – Я совершенно спокоен». На стене темнел отпечаток его потной ладони.

Телефон залился звоном, но Иштван не поднял трубки, уверенный, что это спешит с оправданиями Юдит. «Нет, она неплохой человечек. А Ференц? А шифровальщик? Каждый из них сам по себе неплохой человек, но стоит им собраться вместе… Один другого подтолкнет, один за другим присмотрит, чтобы ни на миг не возникло шатаний. Неплохие люда, но и не добрые. Не только ко мне, но и к себе, к себе тоже».

Прошелся по холлу, сопровождаемый настороженными взглядами прислуги.

– Уже час дня, – глянул он на часы. – С ленчем не поспеешь, так приготовь к пяти ранний обед, все честь по чести, на две персоны, уж потрудись, – приказал он повару. – Вот тебе деньги, – достал он банкноту, опережая его вопрос. – Завтра вам заплачу.

– За весь месяц?

– Даже если мне предстоит уехать.

Все и так поняли, обошлось без перевода. Иштван вышел к машине, «остин» стоял еще не вымытый, весь в отметинах длинной дороги, чокидар услужливо отворил дверцу, притопнул ногой и вытянулся по стойке «смирно». Его жена хворостиной гнала прочь с газона козу, которая норовила перебраться через парапетик в сад, где растут такие вкусные цветочки. Напряжение миновало, наступила неожиданная разрядка, словно, встав на свои места, события перестали раздражать.

Маргит права. Ничего особенного не произошло, ни-че-го, и он внезапно усмехнулся собственному отражению в пыльном зеркальце. Но прекрасно отдавал себе отчет, что пропускает одно короткое словечко – «еще».

По улицам Дели в направлении резиденции посла он ехал не торопясь. Обгонял моторикш с прицепами, крытыми на манер балдахинов, пухлощекие бородатые сикхи, налегая на руль, мяли в кулаках груши клаксонов и томно улыбались.

Машину он поставил подальше от ворот. Белые колонны резиденции были оплетены пассифлорой. Вокруг клумбы носился на велосипеде младший сын Байчи. Под колесами хрустели свернувшиеся сухие листья, некоторые попадали в спицы, и тогда раздавался певучий звон. Мальчуган чуть не наехал на советника.

– Поберегись! – отпрыгнув, воскликнул Тереи.

– Это ты поберегись, – ответил маленький нахал. – Я у себя дома.

И понесся дальше по дорожкам, шаркая подметкой на крутых поворотах.

В тени за особнячком стояла машина, украшенная белым флажком с красным кружочком посредине. Значит, ленч с японцем еще продолжается.

Низкорослый чокидар, ковыляя на жилистых кривых ногах, преградил Иштвану дорогу. На рукояти воткнутого за пояс ножа играл солнечный блик.

– Сааб, вы к кому? – заторопился чокидар, видя, как решительно направился Иштван к входной лестнице. – Господин посол занят.

Иштван ощутил себя незваным гостем, охранника он не знал, тот был, видимо, из новеньких, только что взятых в дом. Кольнуло в сердце: неужели он, Иштван, действительно выведен из скобки, отделен от всех и публично проклят? Мальчик на велосипеде несся прямо на них, они уступили дорогу.