Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)

– Похоже, он сошел с ума, – пожал плечами Иштван.

– Да, сааб, он сумасшедший, – потряс головой повар. – Он знает, что господин посол уезжает в Симлу, поэтому хотел бы передать поручительство американской фирме. Он собирается взять очень мощный мотоцикл. Кришан ничего не боится.

Иштвана раздражал затянувшийся разговор, он коротко приказал:

– Подавай на стол.

Тереи вошел в ванную вымыть руки. Из крана лилась противно теплая вода. В зеркале он видел обожженное солнцем лицо, невеселые, но упрямые глаза.

– Тереи, иди скорее, – звала Маргит, – весь холод из бокалов уйдет.

Спокойный голос доставлял ему радость. Он открыл дверь, нежно глядя на девушку. Маргит протянула ему бокал с кусочками льда и кока-колой.

– Попробуй – кока-либра.

Он взял бокал и благодарно потерся щекой и губами об ее холодные пальцы.

– Что ты туда налила? Пахнет приятно.

– Немного рома, лимонный сок и один кусочек лимона для аромата, кока сразу перестает быть приторной, теряет липкую сладость.

Иштван поймал себя на том, что он прислушивается к ее голосу, звучащему по-иному, предназначенному только для него одного, страстная интонация придавала совсем другой оттенок самым простым словам.

– Отец делал такой коктейль из коки у нас, в Мельбурне. Единственный алкогольный напиток, который мне нравился.

Незаметно все в комнате начало напоминать о присутствии Маргит, едва заметным запахом платья и теплотой кожи, а может быть, его вводил в заблуждение тонкий аромат рома и кожицы лимона, идущий из бокала, который он держал у губ.

– Тоскуешь по Австралии?

– Я бы иначе сказала. Ты забываешь, что это целый континент, – снисходительно прищурила глаза Маргит. – Я знаю там всего лишь несколько мест, к которым привыкла. Остальная часть страны мне незнакома, она ждет нас, мы будем ее открывать вместе… Если ты захочешь.

Она предлагала ему участвовать в ее жизни. Это беспокоило, настораживало. Неужели он поступает нечестно, защищая свою собственную свободу? Но страсть велит выполнять каждое ее желание. Он хочет, чтобы девушка была счастлива.

Скрипнула дверь, повар давал знать, что подает на стол. У него было желтоватое лицо, глаза прикрыты веками, словно он не смел, смотреть на женщину, которая заинтересовала его господина.

Иштван был готов похвалить Перейру, когда тот предупредил, что идет на крышу, в барсати, бормоча что-то о приближающейся буре.

За окном сверкала желтая молния, как обычно бывает летом в сухую погоду.

Тереи задернул шторы в окнах и привел в движение крылья большого вентилятора под потолком.

– А теперь давай-ка поедим, – предложил он, наливая красное «Эгри».

Ее не надо было долго просить. Иштван любил в ней свободу, искренность в проявлении чувств, отсутствие расчетливости, кокетливой игры. Она накладывала себе большие порции, уже привыкнув к индийским приправам.

– Я не разбираюсь в винах, – призналась Маргит, подняв рюмку, восхищенная красным огнем в тонком стекле, – но это очень хорошо пьется после здешнего адского соуса.

– Когда приедешь в Венгрию… – начал Иштван, но его слова звучали не так уверенно, как ее приглашение в Австралию, Смутившись, он замолчал. Маргит крутила рюмку в руке, ей нравились красные отблески на скатерти.

Неожиданно лампа погасла.

– Что за черт?

Прекратилось постукивание вентилятора.

– Не двигайся, – предупредил он, – сейчас я проверю…

Когда он отодвинул штору, его поразило яркое долгое мерцание на стенах соседней виллы, только тогда, когда снова стало темно, словно за окном упал плотный занавес, Иштван понял, что это отблеск молний. Тонко зазвенели стекла в окнах и басовитый раскат грома потряс стены.

– Что ты делаешь? – спросил он, обеспокоенный ее молчанием.

– Ничего. Пью вино, – спокойно ответила Маргит. – Собственно говоря, мы уже закончили ужин и нам свет не нужен…

За окном то и дело пульсировали огни и, хотя ни малейшее дуновение ветерка не шевелило листья банановых деревьев, на глухую стену стоящей напротив виллы падали и исчезали колеблющиеся тени, черное небо ярко вспыхивало одновременно в нескольких местах. Воспользовавшись вспышками молний, Тереи нашел в ящике стола фонарик.

– Не боишься? – спросил он. Комнату заливали зеленоватые волны, окна в раскатах далекого грома начинали петь на высокой стеклянной ноте.

– Нет. Прекрасная иллюминация…

Они допили вино. Когда Маргит встала, Иштван поцеловал ее в губы и повел в свою комнату. Он с удовлетворением отметил, что Перейра успел застелить диван.

– А где мой чемодан? – спросила девушка.

– В твоей спальне, – Иштван подал ей фонарик. – Я проверил, все готово…

– Где мы будем спать? Здесь или у меня? – Где хочешь.

– Подожди.

Он не хотел стеснять ее своим присутствием, прислушивался, небо басовито гудело, это был скорее не гром, а глухое, вибрирующее гудение, которое передавалось стенам. А потом наступила такая мучительная тишина, что слышно было, как металлически тикают часы на руке. Не звенела ни одна цикада, насекомые молчали. Их испугала ночь, полная переливающегося холодного огня. Маргит слишком долго не приходила. Обеспокоенный, он отправился на поиски. Дверь второй спальни была открыта. Маргит стояла перед окном, ее заливал полный движения небесный огонь, волосы темно-зеленые, а плечи желтые, как из латуни, свет стекал по обнаженному телу. Ему вспомнились слышанные в детстве рассказы о колдуньях. Исхлестанные дождями, они вместе с горошинами града падали к пастухам, которые, съежившись, сидели на стогах под навесами из соломы. Они выбирали молодых, невинных юношей; душили их поцелуями, брали силой. Их губы имели вкус трав и свежесть дождя… Юноши противились, но все же подчинялись дикому напору пышных женских тел, а потом засыпали, погрузив лица в волосы любовниц, пахнущие мокрыми, луговыми цветами… Пробуждались в одиночестве, усталые, слабые, в дымке туманного утра. Едва видимые в тумане жеребцы, темные спины которых были похожи на лодки, казалось, плыли по лугу, жалобное ржание разносилось над рекой. И позже ни одна женщина не могла уже дать им такого наслаждения, какое они испытали здесь. Юноши меняли девушек, в конце концов, женились, но никогда, не были счастливы в любви.

Иштван смотрел, как спадает с ее плеч свет молний, похожий на сверкающий платок… Неожиданно она повернулась, почувствовав его присутствие, заметила, что он одет, и ей стало стыдно своей наготы, извечным движением скрещенных рук Маргит попыталась заслонить груди. Но тут, же вызывающе рассмеялась, поправила пальцами растрепанные волосы, которые поднялись, когда она снимала платье, и подошла к Иштвану, обняла, спрятав лицо на его груди.

– Нехорошо, что ты так подглядываешь за мной, – прошептала она.

– Колдунья, – выдохнул он в ее волосы.

– Я хотела бы стать колдуньей, я превратила бы тебя тогда в брелочек и носила, прицепив к браслету, а вечером, когда я уже была бы одна, ты снова превращался бы в Иштвана… И все время, даже на людях я могла бы касаться тебя губами, ласкать. Мы не расставались бы ни на минуту. Хочешь, я так и сделаю?

– Хочу, жажду этого, – он теснее прижал ее к себе. Они стояли, обнявшись, окно загоралось едкой зеленью и желтизной, небо хлестали потоки огня, летели далекие молнии, сталкиваясь, они усиливали сверкание. Казалось, земля дрожит, как кожа барабана.

Знакомые, уже почувствовавшие близость тела искали друг друга, учились вместе раскачиваться, находить общий ритм, дыхания смешивались, стиралась граница, слипалась влажная ножа. Он брал ее, как вещь, давно принадлежавшую, натягивал, как лук, его радовала ее покорная готовность. В переливающемся блеске стены, казалось, покачивались, а далекие раскаты призывали неизвестного, огромного зверя, который кружил над городом, готовый в любой момент проглотить его. Иштван хотел запомнить эту ассоциацию, уже зафиксировал в незаконченных строках настроение ночи, полукруг исцелованных губ, черных в сверкающем ливне.

– Расскажи мне, что-нибудь, я так люблю, когда ты рассказываешь, – просила она.

Они лежали, успокоенные, прислушиваясь – им казалось, что все еще слышны удары молний, но только невидимая большая муха с жалобным жужжанием билась под потолком. Ее плач, вероятно, привлек ящериц, были слышны их жадные чмокания.

– Я вслушиваюсь в тебя… Ты же знаешь, что я счастлив.

– Не знаю, не знаю, – Маргит потрясла головой, их пальцы сплелись, они чувствовали утихающий ритм крови. В закрытом помещении теплились запахи скользких от пота тел, вонь клопомора и аромат камфарного дерева.

Широко открытыми глазами он вглядывался в потолок, омываемый волной зеленоватого мерцания, видел двигающихся в одном направления ящериц, где-то между ними должна была находиться онемевшая от страха муха. Скоро он услышит ее отчаянное жужжание. Тереи вдыхал запах волос Маргит, влажного тела, в его ладони бессильно пульсировали ее пальцы. Неужели, устав, она заснула? Он почувствовал спокойную уверенность, что наконец-то встретил женщину, существование которой предвидел, именно ею всегда хотел обладать. Иштван не думал о половом влечении, о блаженстве, которым она его одарила, в нем жило твердое убеждение – с ней я мог бы остаться на всю жизнь, вот друг, который не отступится от меня до последнего погружения в вечную темноту, а в нее уж придется вступать одному.

Испытывая огромную благодарность, осторожно, чтобы не нарушить ее сон, он наклонил голову, коснулся губами, попробовал кожу кончиком языка, у нее был соленый вкус крови. Ему показалось, что Маргит глубоко вздохнула, рука девушки обвила его грудь и, успокоившись, безвольно замерла.

Первый их разговор под Кутаб Минар, во время песчаной бури, один из самых важных, он сохранил в памяти. Маргит говорила с подкупающей искренностью о себе и о вопросах секса. Женщины, зная самомнение мужчин, предпочитают не вспоминать о своих приключениях, каждый жаждет быть единственным, исключительным, незабываемым, раз уж ты не удостоился довольно сомнительной привилегии быть первым. Тогда Иштвана беспокоили ее признания и в то же время притягивали, как брошенный вызов. Суровой искренностью отличалось и ее поведение. Маргит шла к цели честно, с мужеством, которое редко бывает и у мужчин. Неужели она проверяла его любовь?

Я счастлив – возвращались самые простые слова, он даже мучился из-за их убожества, когда пытался это состояние восторга назвать, зафиксировать, удержать в себе.

Что с нами будет, когда закончится контракт Маргит? И мое пребывание в Индии тоже не вечно, оно зависит от секретных информации посла, настроения какого-нибудь советника в далеком Будапеште. Никаких далеко идущих планов, никаких раздумий о будущем… Радуйся, что она рядом, под боком, не провоцируй завистливую судьбу – мысленно говорил он себе. В этом робком молчании была инстинктивная уверенность, что в тот момент, когда ему придется встать перед окончательным выбором, он его сделает, хотя бы пришлось выступить против всех: против врагов и доброжелателей. Но какую цену придется платить за Маргит?

Ощущая приятную тяжесть ее руки у себя на груди, отгоняя беспокойные мысли, он не заметил, как уснул, хотя никогда бы в этом не признался, ему хотелось наслаждаться радостью этого ночного часа, но сквозь прикрытые веки еще чувствовал сверкание молний над городом, как будто кто-то большой, неизвестный подбегал с лампой к окну, чтобы рассмотреть их прижавшиеся друг другу фигуры, как низвергнутые изваяния, не прикрытые даже простыней и вызывающе обнаженные.

Стены дрожали от далеких раскатов, радость смешивалась с беспокойством, ему казалось, что, обнявшись, они мчатся в спальном купе поезда, который ночью везет их к неизвестному побережью, а пролетающие мимо станции мерцают огнями через полуоткрытое окно. Да, Иштван был уверен, что они едут к океану, к широким пляжам, которые появятся только на рассвете, но близость безграничных вод уже чувствовалась в бодрящем дуновении и далеком шуме волн, которые с шипением замирали в песчаном полукруге залива, похожего на арену.

Их разбудил грохот за стеной, стонущий звук оконных стекол.

– Иштван…

– Это уже океан, – ответил он, еще не совсем придя в себя после сна, но довольный, что может ее успокоить, – Спи.

Его разбудил смех. Тереи понял, отчего она радуется: в окна хлестал проливной дождь, огромное количество воды стекало по стенам, срывало вьющиеся растения с веранды, земля не успевала впитывать воду, которая широко разлилась, зеленые огоньки горели на затопленной площади.

– Муссон! – крикнула Маргит и, подбежав к окну, открыла его настежь. Сквозь проволочную сетку до них долетел холодный ветерок, плеск идущего дождя и прекрасный запах пробужденной земли, которая начинала утолять жажду. Небо и земля дрожали в трепетном свете, казалось, слышен был далекий бой барабана и видно, как поблескивают следы огненных мечей. Индийцы, съежившись, замотанные в полотнища, перебегали улицу в поисках убежища. Худые, обнаженные ноги гасили наполненные сиянием лужи. Фигуры эти напоминали туловища из страшных сказок, которые бегают по огненным лугам в поисках отрубленных голов.

– Наконец-то можно дышать, – сказала Маргит, встав на колени над лежащим Иштваном. Ее тело принесло с собой свежесть обмытого неба. – Мне хочется сейчас выскочить под этот огненный дождь, пить холодные искры, которые сеет ветер. Я хотела бы танцевать для тебя… Если бы ты мог понять, как прекрасен мир, когда тебя любят. Встань и хотя бы подойди к окну.

Он обвил ее руками, прижался к губам, повалил в постель.

– Я отдам весь мир, лишь бы только тебя иметь, – это звучало как клятва. – Отдам все, все… Маргит.

Через открытое окно вливалось слабое мерцание молний и далекие раскаты грома, похожие на отзвуки артиллерийских залпов. Порывы ветра приносили сильный запах цветов, мокрого сена и стен, гремели на плоской крыше. Огромные листья бананового дерева хлопали, как наполовину свернутые паруса, отсвечивая желтым и зеленым.

– Завтрашний день будет наш, – радовалась Маргит, – в такую погоду им придется прервать полеты, не будет никакой делегации.

Как она в такую минуту может об этом думать – Иштван удерживал руками девушку, которая, увидев, что небо посветлело, а дождь прекращается, уже встала.

– Пойду в мою спальню. Они проверят, спала ли я там – Можешь смеяться, что это глупая хитрость, поскольку они знают, что ночь мы провели вместе, но надо хоть как-то приличия соблюсти. Иштван гладил ее спину. Она в нерешительности сидела на краю тахты.

– Надеюсь, ты не оставишь меня одну? А может, уже хочешь спать? И доволен, что наконец-то от меня изба вился? Вся тахта для тебя одного, правда, какое удовольствие? – приставала Маргит, уходя, пока он не бросился ее догонять. Босые ступни зашлепали по каменному полу. Когда он ее настиг и обнял, девушка приказала:

– Вернись и закрой окно, дождь льет в комнату… – Прижавшись к нему, шепнула на ухо: – А потом приходи… Но только на минутку.

Часть вторая

VII

Короткий, сильный дождь, который хлестал ожившую зелень и стучал по широким качающимся листьям банановых деревьев, неожиданно прекратился. Солнце горело в бесчисленных лужах. Скворцы ныряли в прибитые дождем травы, озорно посвистывая, набивали свои клювы промокшими, неспособными убежать насекомыми. От земли исходил запах буйной жизни, рвущейся к солнцу в начинающем ферментировать гниющем слое, разносилось сладковатое зловоние как из вазы, в которой давно не меняли воду.

Иштван вздрогнул, когда его обрызгали тонкие веточки лиан, которые он задел головой. Ему не сиделось дома, волнение и злость заставляли его находиться среди людей. Иштван нуждался в обществе, хотя знал, что не может ни перед кем открыться, не надеялся облегчить душу, освободиться от мучающих его мыслей. Он только что бросил трубку, потому что мягкий голос телефонистки ответил, что мисс Уорд уехала из Агры. Тереи уже три недели не видел Маргит, точнее – двадцать третий день она избегает его, или просто-напросто скрывается.

Иштван бездумно стряхивал рукой большие капли со светлого пиджака, они впитывались темными пятнами. Из садика от одичавшего газона на площади доносился запах мокрых растений, душный и оседающий влажной дымкой.

Когда Тереи выводил автомобиль из гаража, неожиданно появился чокидар и, неловко придерживая длинный нож, который высовывался у него из-за пояса, и клубки пряжи с воткнутыми спицами, начал помогать советнику маневрировать, подавая знаки пальцем.

– Сааб, – сказал он, наклонившись к раскрытому окну и тяжело дыша, – я женюсь… У жены Кришана есть подруга. Не повысит ли мне сааб зарплату на несколько рупий?

– Посмотрю. А где она живет?

– На барсати… Сейчас тепло. О, я вам благодарен, что вы наградили меня за верную службу. Я сторожу на пороге дома. И не сплю.

– А как будет после женитьбы?

– Тем более не засну, – улыбнулся он, счастливый оттого, что сааб выразил готовность выполнить его просьбу и благосклонно шутит.

Иштвана тронуло доверие слуги. Я не только их кормлю, одеваю, но они на мне строят все свое будущее, под моим боком создают гнезда, ищут счастье, верят, что я могу им его гарантировать. А ведь достаточно одного письма Байчи, чтобы меня отозвали, и все рухнет… Они не принимают этого в расчет, не боятся, как мы, европейцы, смерти. А может, они попросту довольствуются малым, более доступным.

Маргит, Маргит, повторял он, словно нетерпеливой рукой дергал за звонок у закрытой калитки. Зачем ты меня так наказываешь?

Тереи только сейчас по-настоящему почувствовал одиночество, понял, как сильно он изменил свой образ жизни, отдалился от коллег, перестал показываться в клубе. Мне хватало Маргит, она была моим миром. Я забывал о днях нетерпеливого ожидания, когда она клала мне голову на плечо, вытягивалась рядом на кровати, сбросив босоножки. Ради этих подаренных ему дней Иштван и жил, только они были важны.

– И все же я ее должен увидеть, – он все подыскивал слова, окунувшись в душную тень аллеи, – мне надо с ней поговорить, ведь я же не сумасшедший, наверняка существуют какие-то конкретные причины, раз она так поступает. Ведь Маргит не такой человек, чтобы, не сказав ни слова, уйти.

Но как эхо возвращалось – она же женщина… Маргит столько раз говорила, что любит – упорствовал он, крепче сжимая руль, – и даже в последний раз повторяла эти слова как молитву, когда на прощание, погружая пальцы в волосы, я поднимал ее голову, целуя до боли.

Ее искренность была иногда слишком жестокой, Маргит не скрывала прошлого, а когда он морщился: «Меня это не касается» – отвечала: «Я хочу, чтобы ты знал обо мне все». С неожиданно сжавшимся сердцем Иштван вспомнил, когда он как-то спросил ее, не сравнивает ли она иногда его с теми другими, Маргит затрясла головой так, что по плечам рассыпались волосы, потом ударила его ладонью, но голой груди: «Какой же ты глупый, – засмеялась она, – ведь их нет, я никого не помню, ничего, ничего… Я тебе о них говорила, потому что они были, в моей жизни, но они не имеют абсолютно никакого значения, словно я все стерла с доски. Остался только ты и ты один что-то значишь…»

А если она также легко освободилась и от него? Стерла с доски? Мне уже тридцать шесть лет, половина пути позади и я еще верю женщинам – но все, же он мысленно ругал себя: будь честен, Маргит не может защищаться, ее здесь нет…

Он видел в зеркальце обожженное солнцем хмурое лицо. В открытые окна машины влетали слепни и, жужжа, лазили по переднему стеклу, пока он их не раздавил замшевой тряпкой. Женщины в оранжевых юбках держали в руках растянутое полотнище только что набитой ткани, станок стоял под деревом, где мужчина набивал узор при помощи колодок, намазанных краской. Набивка должна быстро высохнуть, поэтому полотнище расправляли в руках словно парус, устремленный, к солнцу, чтобы не испортить узора. Воздух растекался по коже как оливковое масло, от глиняных хижин несло дымом мокрого дерева, тлеющими стеблями и тяжелыми испарениями прачечной, сохнущих тряпок и щелочи.

Ведь настоящая любовь не может кончиться таким образом – уверял он сам себя.

Да, это произошло здесь, хотя развалившуюся мазанку уже залатали глиной и навозом, он узнал протоптанную дорожку в стене сахарного тростника и старую гробницу, святилище с куполообразной крышей, серый камень, покрытый лишайником.

Они уже отъезжали от дома, когда к ним подбежал Михай.

– Возьми меня с собой, дядя Пишта, – просил он, смешно сложив губы.

– Пусть он едет, он нам не помешает, – поддержала мальчика Маргит.

Михай влез в машину.

Когда они мчались через заросшую тернистыми кустами окраину города, граничащую со старыми кладбищами и руинами древних храмов, Иштван заметил серую тушу огромного слона. Он стоял, прислонившись к почти разрушенной стене и терся об нее спиной так, что падали старые кирпичи. Маргит заявила, что хочет его сфотографировать. Они остановились и вышли. Прячущиеся за деревьями крестьяне что-то гортанно выкрикивали и махали худыми, похожими на высохшие ветки руками, но на них никто не обращал внимания. Михай нашел на дороге полураздавленный стебель сахарного тростника и поднял его для «нашего слона». Маргит кружила на некотором расстоянии, слон был слишком большим, он никак не помещался в видоискатель фотоаппарата. Михай смело пошел вперед, держа в вытянутой руке сломанный тростник, висящий, как кнут. Крики прекратились. Стало тихо, тишину прерывало только пронзительное щебетание попугаев. Мальчик инстинктивно замедлил шаги, смотрящим на него казалось, что он уменьшается, приближаясь к медленно двигающемуся гиганту, который продолжал тереть спину о шершавую стену. Были слышны скрежет толстой, морщинистой кожи и стук падающих камней. Неожиданно слон замер, широко расставил уши, их края заметно подрагивали. Он повернулся, глаз, окруженный желтой каемкой, страдальчески и в то же время злобно смотрел на идущего мальчика. Слон сделал несколько шагов. С треском ломались сорняки, вставала пыль, и только тут Иштван заметил, что животное, шагая, подметает землю толстой, оборванной цепью, которая была прикована к задней ноге.

– Михай, стой! – крикнул он и бросился к мальчику.

Слон с неожиданной легкостью повернулся и с ревом бросился бежать, на ходу растаптывая кусты. Он мчался прямо на приземистые крестьянские хижины. Индийцы кричали, бегали как испуганные куры, хватали голых детишек и пытались спрятаться. Под ударами огромных ног слона мазанки лопались, как растоптанные горшки, высохшая соломенная крыша, пучки травы, похоже, упали на открытый огонь, потому что неожиданно высоко поднялось яркое пламя. Слон бежал тяжело, прокладывая себе дорогу в зарослях, был слышен его рев, треск ветвей, прежде чем жалобные крики и дым пожара не заслонили происходящего. Иштван схватил мальчишку и побежал к автомобилю.

– Беги, – приказал он Маргит.

Девушка стояла с аппаратом, прижатым к груди, бледная, почти не дыша.

– Почему он меня испугался? – спросил Михай. Вокруг появилось множество полуобнаженных людей, они вылезали из канав, из-за толстых деревьев, окружали их толпой.

– Это взбесившийся слон, сааб, – по-английски объяснял высокий крестьянин в рубашке. – Он уже убил двух человек… Мы вас предупреждали.

– В разбитых домах нет раненых? – спросил Тереи.

– Нет! Только большой ущерб, сожженные кровати и сари… Дайте несколько рупий, уважаемые господа, – просили крестьяне, протягивая руки.

Маргит вытряхнула им на руки всю свою сумочку, они торопливо хватали банкноты. Ползая по земле на четвереньках, крестьяне накрывали их ладонями, ловили монеты, падающие на дорогу. Плотный клубок тел возился в пыли.

– Ты тоже, похоже, сошла с ума, – ругался Иштван, когда Маргит ухватилась за его руку, но тут он увидел ее расширенные от страха глаза. – Чего ты боишься… Слон уже далеко, – утешал он.

– Ведь ты же чуть не погиб, – прошептала Маргит. – Он мог тебя затоптать. Я так за тебя боялась, когда ты побежал. Иштван, что ты думал, на что ты рассчитывал, неужели надеялся, что слон испугается?

– Не знаю, – сказал он честно. – Я хотел остановить ребенка. Это было непроизвольно.

– При чем тут ребенок, ведь ты же мог погибнуть! – крикнула она, словно в чем-то его обвиняя.

– Ты хотела бы, чтобы я его там бросил?

– Ох, нет, Иштван. Нет. Об этом я не думала. Я так тебя люблю за то, что ты сделал… Именно за то, что все произошло непроизвольно.

– Любой так поступил бы. Ведь ничего же не случилось, – он развернул машину и поехал обратно в Дели.

– Абсолютно ничего, – подтвердил Михай, – Я никому не скажу о разбитых домиках, а то папа меня выпорет.

Тереи отвез мальчика, до отвала наевшегося пирожными, уже сонного, в посольство. Маргит осталась дома, она не хотела, чтобы ее видели. В эту ночь, крепко обнявшись, они еще долго не могли заснуть.

– Теперь ты мой… Он отдал мне тебя, а ведь мог забрать.

– Кто? – спросил Иштван, не понимая.

– Он, – прошептала Маргит серьезно. – Ты веришь, что Он существует…

Тут Иштван вспомнил слона, убегающего с необычной легкостью, его плавный галоп, от которого стонала земля.

– Думаю, что слон испугался тростника в руке мальчика, он принял его за кнут, – объяснял Тереи.

– Нет, слонов не бьют кнутом, ты это хорошо знаешь, – упорно настаивала она. – Это было знамение. Какое-то время они лежали, молча, под ладонью девушки мерно стучало его сердце.

– Стучит… – прошептала она задумчиво. – Стучит для меня.

– Ты становишься суеверной, как индуска. Оно наверняка не знает, для кого стучит. А если и стучит для кого-то, то, прежде всего для себя, ибо для этого оно и сформировалось в лоне матери, – пытался смягчить ее напряжение Иштван. Но Маргит не стала спорить, она целовала его в губы, чтобы не слышать слов, которые могли бы огорчить.

На следующее утро шифровальщик показал ему заметку в газете и при этом долго рассыпался в благодарностях, похоже, мальчик проговорился. Советник прочитал, что прежде чем солдаты застрелили взбесившегося слона, он много бед натворил на базаре и к тому же задавил двух человек.

Иштван остановил машину за большими стволами придорожных деревьев. За каменным столбом, обозначающим, что здесь проходит священная дорога короля Асиоки, окруженные колючими зарослями стояли бурые мазанки, стены их уже залатали, благо глины и навоза было много. Женщины нарезали серпами сухую траву и прикрыли ею редкие решетки, заменяющие крышу. В разбитом храме кричали дети, они бегали под развешенными на кустах длинными полотнищами только что выстиранных сари.

Что я здесь ищу? – спрашивал себя Тереи, глядя на испарения, встающие над плотной колючей зеленью, хотя знал, что ему хотелось бы вспомнить безумные от страха глаза Маргит – так смотрит женщина, которая любит.

Он обошел современную, похожую на замок из красного кирпича гостиницу «Асиока», звучала музыка, пляжные зонты под порывами ветра пульсировали, словно голубые и зеленые медузы. Радостные крики, шум детских голосов то нарастал, то утихал вокруг бассейна, когда коричневая фигура отталкивалась от трамплина, чтобы блеснуть на солнце и исчезнуть за стеной. Иштвану не хотелось встречаться с чужими людьми, ему были неприятны обилие света и радость окружающих. Он предпочитал просторное мрачное здание «Динган Клаба», глубокие кожаные кресла, изобилующий напитками бар. Тяжелый дух инсектицида, пыли, сигар, и, кроме того, ветерок приносил запах свежего лошадиного навоза из расположенных рядом конюшен.

Бармен приветствовал его как наконец-то вернувшегося после долгого отсутствия блудного сына, а увидев два поднятых пальца, налил двойное виски из серебряной мерки и добавил льда. Какое-то время он тряс напиток в темной руке, проверяя температуру, прежде чем с приветливой улыбкой подать его Тереи.

– Сегодня приехал поразмяться на лошади ваш друг, раджа… Его тоже здесь давно не было.

– У него есть оправдание. Молодая жена.

– Ему это мало помогло, он еще больше растолстел, – озабоченно сказал старик-бармен, украдкой наливая себе немного виски, но он его скорее нюхал, чем пил.

Я здесь свой, подумал Иштван, меня не стесняются, в присутствии англичанина он никогда не осмелился бы выпить, даже если бы ему поставили, слил бы виски в кружечку, вежливо поблагодарив и заверив, что выпьет за их здоровье, но только после работы.

Высоко под потолком, рифленом как в ангаре, светились желтые рассеянные огни разноцветных лампочек. Вентиляторы медленно перемалывали воздух, но дуновения не чувствовалось. Иштван взял бокал и, только погрузившись в покрытые трещинами, приятно холодящие подушки кресла, заметил в другом конце зала майора Стоуна. Он поздоровался с Тереи, небрежно подняв вверх руку. Этот жест и опустившийся вниз большой кадык на худой шее означали не только приветствие, но и приглашение составить компанию. Стоун был из старой гвардии, один из тех англичан, кто хорошо себя чувствовал только в Индии, поскольку изменения, произошедшие на их острове, вызывали у них отвращение, там они себя чувствовали почти иностранцами или пришельцами, случайно попавшими из другой эпохи, когда еще в почете была социальная иерархия. В Индии он продолжал пользоваться уважением, вращался в аристократических кругах, среди министров и дипломатов, раджи приглашали его на охоту, а его воспитанники блистали генеральскими аксельбантами, он мог украсить своим присутствием любой прием, сохраняя достоинство бывшего стража империи.

Иштвану казалась невероятной история, которую о нем рассказывали. Говорили, что он был влюблен в богатую индианку, а возможно, даже был ее любовником. В первое трудно было поверить, достаточно было взглянуть на его строгий профиль, словно выструганный из красного дерева, второе делала невозможным суровость тогдашних нравов. Вспоминали индийскую красавицу с большими глазами и черными, как смоль, волосами, говорили о неожиданном конце страстной любви. Левую руку она скрывала в кружевной перчатке, никогда ее не снимала, даже служанки, у которых любопытные подруги хотели узнать правду, не видели открытой руку своей госпожи. Шептали о родимом пятне или экземе, однако изъян в красоте не был, похоже, столь значителен, если сквозь сеточку нитяного плетения просвечивала смуглая кожа.

У индианки, похоже, было приличное состояние, если она могла себе позволить не обращать внимания на правила хорошего тона и открыто появлялась в обществе своего друга-англичанина. Потом она неожиданно пропала. Стоун, даже в подпитии, не отвечал на вопросы о пропавшей. Он вставал и выходил из комнаты, курил сигару, задумчиво прогуливаясь по парку до тех пор, пока не обретал уверенность, что разговор идет уже на другую тему, рассуждают о цене изумрудов, достоинствах лошадей, верности и преданности слуг. Однако и в то время уже ходили неясные слухи о том, что индианка сошла с ума, ее пришлось изолировать, будто бы, одурманенную настоем трав, ее увезли в окрестности Симлы, а с другой стороны утверждали, что она отреклась от мира и стала йогиней в одном из горных монастырей.