Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 33 страниц)

Офицер задумчиво присел на корточки и, когда жестянка подкатилась к нему, ловко оттолкнул ее в сторону.

– Кто такие? – начал он. – Что здесь нужно?

– Из Агры. Из миссии ЮНЕСКО. Пережидаем дождь.

– Почему именно здесь?

– Судьба, – усмехнулся профессор, и полицейские кивнули, это они поняли.

– Кто-нибудь из вас врач?

– Да. Я.

– У нас двое раненых. Не соизволит ли сааб перевязать?

– Я глазник, но сделаю все, что смогу. Где раненые?

– Недалеко, но на машине не проехать. Есть лошади.

– На своих на двоих способней, – профессор встал, приказал санитару взять сумку с лекарствами, ко всеобщему сожалению, сунул поющий радиоприемник в карман и вышел наружу.

– И вы со мной? И охота вам по такой грязище? Вас никто не заставляет, – удивился он.

– Разумеется, идем вместе. Это же интересно.

И Тереи, пригнувшись, вышел за порог, о который звякнула подкатившаяся жестянка. Они шли в облаке шумной музыки, выманивающей любопытных из хижин. Воочию было видно, какое разорение причинил ливень, по дороге навстречу сверху сбегала вода, она была кофейного цвета, веселая, полная бликов. Приходилось огибать широко разлившиеся лужи, обрамленные хворостом, пучками травы и толстыми, словно вырезанными из линолеума, листьями.

От объятой паром земли валил одуряющий аромат. На небе застыли полоски полупрозрачных облаков, словно метки быстрым мелком, едва заметный след ушедшей бури. Палило солнце, издалека слышался сердитый шум разлившейся реки.

– Где его ранило? – спросил профессор.

– На дереве, – ответил офицер на полном серьезе.

– Я спрашиваю, в какое место он ранен, – и швед указал открытой ладонью на грудь.

– В голову. Он без сознания… Но все время говорит, так что, наверное, с ним не так уж плохо.

– А другой?

– Из местных. Удар ножом. Неглубоко.

Они миновали деревню и свернули в высокие травы, истекающие водой.

Из-под ног, хлопая мокрыми крыльями, порскнули куропатки.

– Жаль, не взял ружья, – проводил швед взглядом птиц, скрывающихся в кустарнике.

– Когда их ранило? – допытывался Иштван. Санитар переводил.

– Вечером и ночью.

– А почему стреляли нынче утром?

Полицейский бросил на советника угрюмый взгляд, пожал плечами.

– Не знали, сколько их там. Лучше быть осторожным.

– А был один?

– Один.

– Взяли?

Полицейский шел быстрым шагом, намокшие шорты шлепали, чмокала грязь на тропе.

– Нет, – выдавил, наконец, офицер, – Ушел.

– С оружием?

– С ножом. Поймаем – пойдет под суд. И на каторжные работы. Это хуже, чем смерть.

Над болотцем, поросшим тростником и камышом, зудящими столбами вилась мошкара.

Чуть в стороне стояло несколько оседланных лошадей, спины у них были темные от недавнего ливня, седла прикрыты искрящимся на солнце прозрачным пластиком. Бурая хатка с плоской крышей, обрамленной толстым глинобитным парапетом, издали выглядела как дот среди банановых стеблей с молодой листвой из зеленого света. За ней просматривалось манговое дерево, высоченное, развесистое, с белым стволом и обвисшими с ветвей корнями, уже вцепившимися в землю.

При лошадях караулил полицейский, винтовка на ремне висела у него с плеча стволом вниз. Привалясь спиной к стене хатки, сидел мужчина, так сидят куклы, с широко раскинутыми, выпрямленными ногами. Посредине груди крест-накрест пластырем был приклеен тампон из перевязочного пакета. Рядом с мужчиной на корточках сидела старуха, время от времени она поднимала медный кувшин, лила воду струйкой в горсть, шумно набирала с ладони полон рот и прыскала в лицо раненому. У того ко лбу липли мокрые волосы, а веки были опущены от смертельной усталости.

– Пустяк, даже кровь не течет, – пренебрежительно бросил офицер, обходя раненого и направляясь к двери. Там на расстеленной палатке лежал полицейский, возле него сидело еще двое. Забившись в угол и обняв колени руками, скорчась сидела молодая женщина с буйно взлохмаченными волосами, глаза у нее горели. Из разодранного лифа торчали острые груди того же цвета, что и плечи, в поле она работала обнаженной до пояса.

Профессор наклонился над лежащим. Бинт, которым раненому обмотали голову, почернел от заскорузлой крови. Профессор нагнулся еще ниже, приподнял у лежащего веко, заглянул в зрачок, взял обмякшую руку раненого, пощупал пульс и, словно с неприязнью, отпустил. Рука шлепнулась о глиняный пол. – Он уже коченеет.

Санитар торопливо застегнул клапан клеенчатой сумки со знаком красного креста.

Они вышли из хатки, пропахшей стылым очагом и мокрой глиной. При двери висели покоробленные сухие стручки красного перца, шелестящие от движения воздуха.

– Умер? – недоверчиво переспросил офицер.

– Часа два назад.

– Не может быть, только что был теплый.

– Положите на костер – он горячий будет. Но труп. Можете жечь.

Швед направился к стене, где сидел полуголый крестьянин, раненный в грудь. Развернул змейки фонендоскопа, выслушал сердце.

– Как это случилось? – спросил он у старухи, сжимавшей медный кувшин.

– Как это случились? – повторил санитар. – Говори правду. Старуха быстро заговорила, санитар едва успевал переводить, иногда запинался, не мог подобрать слова, но, подгоняемый повелительным жестом профессорской руки, кое-как продолжал.

– Он был у нас уже два дня, ел и пил, мой сын принял его, как брата. Всё из-за этой мерзавки, – показала старуха пальцем на молодую, которая поползла к порогу и налегла на него локтями, запястья блеснули браслетами из серебряной проволоки, молодая, словно по-собачьи, ловила носом запахи, не сводя глаз с дальних зарослей. – Ему выпить захотелось, он послал сына в деревню, не в эту, в дальнюю, за реку, дал ему браслеты продать, сказал, из тех денег заплатит. Сыну пришлось идти, потому что у него было ружье и нож. Он хвалился, мол, убил двух полицейских и отрезал нос шпиону, который за ним следил. Эта страшный человек, хуже злого духа, а ей понравился. Сын ушел, а она сразу к нему на крышу, по первому зову. Знаю, что они там делали, я слышала, я каждый звук понимаю, у нее браслеты на йогах звякали, когда она колотила пятками по заднице этого кабана. Я крикнула: «Спускайся», а она не хотела. Она меня звала: «Мама, идите сюда», чтобы поизмываться, показать, мол, добилась своего, проклятая.

– И неправда – крикнула молодая с порога. – Я на помощь звала, он меня силой брал.

– А сын узнал у торговца серебром, что этого ищут, полиция ходит по деревням, вот-вот к нам нагрянет. Он боялся, что его тоже схватят. А тут патруль, он им и сказал, что у него за гость.

– Он на деньги польстился! – крикнула молодая. – Продал друга, который ему платил за каждую горсть риса.

Раненый сидел неподвижно, откинув голову на исходящую паром стену, всю в дырках от пуль, как разглядел Иштван. Глаза раненого были полузакрыты, словно происходящее вокруг уже не имело значения, он, казалось, силился понять, что происходит у него внутри.

– Полицейские тихо подошли к самому дому, – продолжала старуха.

– Потому что их вел предатель. Но кони фыркали и спотыкались в темноте, – торжествовала молодая. – А мы на крыше не спали. У нас душа пела.

– Молчи, сука! Они по всей крыше катались, она его раздразнила, заигрывала. Передыху не давала, все мало ей. Я все слышала, если б он ружье внизу оставил, я бы стрельнула, но он, трус, ружье с собой наверх забрал.

– Потому что умный, – отрезала молодая.

– Как стали подкрадываться, он стрельнул с крыши, полицейские остановились и тоже стали стрелять. Потом мой сын крикнул: «Бегите, а его полиция убьет!» А эти слезли вниз, меня связали, рот заткнули. Она ему помогала.

– Откуда знаете, что помогала? Темно было.

– Темно было, и один полицейский залез на дерево, потому что оттуда всю крышу видно, стрельнул оттуда и ранил этого в ногу.

– И не ранил! – ударила кулаками в порог молодая.

– А чего он тогда кричал? – потянулась старуха к двери тощей жилистой шеей.

– От радости. Он подстрелил полицейского на дереве и слышал, как у того винтовка упала, а потом он сам с ветки на ветку валился.

– Убийству радовался.

– Их было много, а он один. Он смелее всех, – не унималась молодая.

Полицейские безучастно переводили взгляды с одной женщины на другую, курили папиросы. Только тощая грудь раненого трепетала от прерывистого дыхания.

– Второй полицейский полез на дерево и давай стрелять, и пришлось спрятаться в дом, тогда другие подбежали, пробили дырки в стене, потому что глина крошится, вставили в дырки дула и тоже стали стрелять. А он залег с ней под тем местом, где дула торчали, и ничего ему эта стрельба.

– И вас туда перетащил, потому что не хотел вашей смерти! – крикнула молодая. – Вы мать предателя, вы неблагодарная!

– А когда начали долбить с другой стороны, она завопила, чтобы не стреляли, что она выходит.

– Он меня пожалел, не хотел, чтобы меня убили, – яростно перебила молодая.

– И она дала ему юбки и платок, сама осталась, как теперь, завизжала, завыла у порога, как собака: «Не стреляйте, это я, Лакшми!» А тот, подлец, выскочил. Сын думал, это она, бросился навстречу, а тот пырнул его ножом и сбежал… Ему вслед стреляли, но не попали. Полиция до утра ждала, чтобы войти. А она им не сказала, что уже можно, только все плакала. А я не могла, я связанная лежала с тряпкой во рту.

– И неправда, и не плакала – я смеялась – вот! Я Кали благодарила за то, что он спасся.

– А мой сын теперь умрет…

– Не умрет. Переведи, – сказал профессор санитару. – Не умрет, если бронхи целы. Легкое пробито, но сердце не задето. Будет жить.

– Лучше пусть умрет, – твердо сказала молодая. – Все равно мой Мандхур придет и убьет его в наказание. Обязательно убьет за измену. Лучше пусть сам умрет.

Этих слов старуха-мать не вынесла, впилась ногтями в землю, набрала – полные горсти грязи, вскочила, швырнула в лицо молодой, та зажмурилась, старуха ударила ее по голове и пнула ногой в бок.

Иштван сделал было движение разнять, но профессор придержал его.

– Не вмешивайтесь, – и указал на полицейских, которые с полным безразличием смотрели на происходящее. Колеблясь, плыл табачный дым, лошади секли крупы хвостами и шлепали копытами по жиже под ногами.

– Пойду в совет стариков, они тебя накажут, – кричала старуха, слепо молотя обеими руками, словно плыла и с трудом удерживалась на поверхности.

– Мама, – внезапно отозвался раненый.

При этом хриплом зове старуха опомнилась, метнулась к сыну, стоя на коленях, стала гладить высоко подстриженный висок, ласково теребить сыну ухо.

Раненый поднял руку от бедра, показал на дверь и слабо покачал головой, словно, говоря: «Нет, нет».

И тут молодая прянула с порога и, шлепая босыми ногами, понеслась к делянке сахарного тростника, по соседству с густым колючим кустарником. Полицейские бросились вдогонку, но она, охваченная жаждой бегства, была вертче. Один из полицейских сорвал пластик с седла, вскочил на коня. Однако доскакав до зарослей, убедился, что сквозь колючки не продраться.

– Стой, стрелять буду! – крикнул он, вставая на стременах и целясь в чащу на хруст веток: беглянка, видимо, ползла низом, как ящерица. Но так и не выстрелил.

Патруль стянулся к офицеру, тот начал командовать, кому где засесть.

– Вот и порядок. Она выведет нас на след, – сказал офицер. – Наверняка, они договорились, где встретятся. Погубила мужа, теперь погубит любовника, – спокойно объяснил он – С ума сошла от любви. «С ума сошла от любви», – запомнилось Иштвану. И он тоже с ума сошел, уклонялся от обязанностей и стремился отыскать Маргит вопреки ее воле; Любовь… Он чувствовал, что вот-вот увлечет его с собой эта могучая стихия, с одинаковой легкостью созидающая и рушащая.

Хорошо, что полицейский не выстрелил. Тереи знал, что тогда неминуемо схватился бы с ним. Он несколько раз глубоко вздохнул, постепенно успокоился. «Неужели я настолько на стороне молодой, растоптавшей прежние связи? Последовавшей зову, который и мне знаком? Вот дикарка», – думал он, подразумевая под этим словом верность правде чувства и смелость быть самим собой.

– Как поступим с ним? – указал он на раненого, при котором хлопотала мать. – Его надо бы в больницу.

– В седле, тем более на тонге, ему только хуже будет, – сказал офицер. – Впрочем, надо у него спросить, – он наклонился к раненому. – Ты хочешь, чтобы тебя забрали отсюда?

– Да, – горячо сказала мать. – Спасите его.

– Нет, – простонал раненый. – Я буду ждать здесь.

– Кого будешь ждать? Её? – яростно воскликнула старуха. – Она вернется с этим, она сбежала к нему… Слышишь? Она вернется посмотреть, как он тебя убьет. Ты этого хочешь?

– Да, – шепнул раненый, возя бессильными пальцами по размокшей земле.

– Не имеем права забирать насильно, – с облегчением сказал офицер. – Раз он не хочет, нельзя.

– Если нужно, дам машину, – сказал профессор.

Иштван вздрогнул, неужто поездке конец, придется возвращаться и он так и не увидит Маргит. И всем сердцем пожелал, чтобы офицер настоял на своем. Пусть раненый останется здесь.

– У него даже кровотечения нет, – повторил офицер.

– Есть. Оно внутреннее, кровь собирается в плевре, – покачал фонендоскопом профессор. – Могут быть осложнения.

– Могут, но не обязательно же, – с таким пылом вмешался Иштван, что самому стыдно стало от собственного голоса, произносящего приговор раненому. – И чем вы ему помогли бы в больнице?

– Наложил бы сдавливающую повязку, чтобы зафиксировать легкое. Впрочем, тромб, который там образуется, сам и зафиксирует, и сдавит, – профессор потянулся за сумкой санитара, и Тереи облегченно вздохнул, поняв, что они двинутся дальше.

– Я оставлю ему кодеин, докопался швед до нужного пузырька. – Скажи ей: если он начнет кашлять, нужно дать ему несколько капель с водой. Лежать ему нельзя. Пусть сидит, как сидит.

Мать сжала пузырек в руке и смотрела на них с отсутствующим взглядом, другой рукой обнимая сына, словно бы задремавшего с бессильно поникшей головой.

– Вас обратно проводить? – спросил офицер. У него за спиной полицейский держал в поводу двух лошадей, те нервно топтались, дергали головами, встревоженные разъездом остального патруля.

– Благодарю. Доберемся сами.

Офицер, подняв ногу в стремя, придержал коня, потом вскочил в седло, небрежно отдал честь и на рысях умчался прочь.

Когда они дошли до подмокшего луга, Иштван обернулся, чтобы окинуть прощальным взглядом пару, сжавшуюся у красноватой стены хатки. Мать, присевшая на корточках у распростертого тела сына, напомнила ему готическую «плету», только безжалостно издевательскую по отношению к нему самому. Профессор сунул руку в карман и машинально включил приемник, но гнусавый голос саксофона здесь, в беспредельности раскинувшегося ландшафта, среди высоких трав и шипастых акаций, среди набирающего силу хорального стрекота, зуда и жужжания миллионов насекомых, которые, спасшись от потопа и обсохнув, славили солнце, звучал так кощунственно, что швед выключил свой аппаратик..

– Вы думаете, она вернется к мужу? – раздумывал вслух Тереи. – На что он рассчитывает?

– На то, что своей беззащитностью расшевелит в ней инстинкт заботы, на то, что она, в конце концов, последует за тем, кто больше нуждается в ее помощи. Но он ошибается, потому что при нем мать. Этого довольно, чтобы совесть молчала. Она последует за тем, кто более одинок. Бандит одинок, весь мир против него. Тем выше он будет ценить ее, тем жарче будут их ночные объятия. И пока он жив, пока его не пристрелят, ни один мужчина на свете не будет принадлежать ей так безраздельно.

– А уж мужчина-то он в полном смысле слова, – засмеялся Иштван. – По крайней мере, судя по словам старухи. Не то, что этот отупевший трудяга-вол, супруг законный.

– Неужто любящий и верный супруг всегда так жалок? – профессор приостановился и закурил. – Почему-то он не пробуждает во мне сочувствия.

– Он предал. Причем предал от жадности. Можно представить сотню доводов, чтобы оправдать его, но ни вы, ни я не испытываем к нему симпатии, потому что признаем только честную борьбу и, как и весь мир, терпеть не можем предателей. Он польстился на деньги за голову, как ни говорите, а друга детских лет. Иногда приходится прибегать к услугам Иуды, ему потом платят, но руки не подают и за стол с ним не садятся.

– Так вы хотите убедить меня, что мы оба на стороне этого бандюги? – вознегодовал швед.

– Нет. Просто мы оба не признаем принципа, что цель оправдывает средства. Это действенный принцип, не спорю, но он губит тех, кто его применяет.

– Вам по душе рыцарские жесты, вы верите в поединок между преступником и благородным полицейским, которому приходится рисковать, как в романах Грэхема Грина, – иронизировал профессор, окутавшись облаком табачного дыма. – А хватит ли у вас смелости сказать: «Я никогда никого не предал!»? Не ради денег, не об этом речь, а ради положения, ради того, чтобы не ввязываться в спор, чтобы от вас отстали… Что, вы ни разу не открестились от истины? Я, старый человек, могу себе позволить не лгать. Конечно, в ином смысле, но я не намного лучше этого туземца, которому судьба отплатила, не сходя с места. И это ему большое везение, он в расчете, а вот наши вины еще вопиют о справедливости.

– Терпеть не могу таких разговоров, – вспылил Иштван. – Так любую подлость можно оправдать. Вероятно, я покажусь вам глупцом, но я на стороне этой женщины, она следует зову страсти и сердца, у нее хватает смелости быть самой собой.

– Зову утробы она следует, – швед бросил окурок в траву. – Она мыслит низом живота.

– Она женщина.

На том и кончился разговор среди окутанных парным туманом трав. Из-под ног, стрекоча пунцовыми крылышками, выпархивали крупные кузнечики и, словно сухие стручки, падали, сливались с гущей и там, невидимые, заводили торжествующую песнь.

Над деревьями порозовело, и облака, распростертые в вышине, как тончайший тюль, заиграли красками, тем более яркими, чем ниже опускалось солнце.

– Есть охота, – примирительно сказал, наконец, профессор. – Пора заняться кухонными делами.

– У нас голуби есть, – напомнил санитар.

Когда они опустились на деревенскую улицу, где гурьба полуголой детворы по уши в грязи сооружала запруду, профессор снова включил приемник. Концерт закончился, следом из Нью-Дели пошел выпуск последних известий на английском языке. Иштван с интересом прислушался, дети окружили удивительных чужестранцев, забегая вперед и бесцеремонно заглядывая в лица: и музыка, и этот голос из кармана профессора одинаково изумляли их.

И вдруг в конце выпуска, после сообщений о встрече премьер-министра с делегацией сикхов, требующих автономии, о борьбе с размножившимися тиграми в Северном Вьетнаме и пожаре на судне с хлопком в Калькутте, Иштван услышал новость из Европы, оттесненную на самый конец, сокращенную до одной фразы: «Будапешт. Признав, что в работе службы безопасности имели место злоупотребления, правительство объявило амнистию политическим заключенным; как полагают в осведомленных кругах, освобождению подлежит около четырех тысяч человек». Сами сжались кулаки, узнать бы побольше, услышать хоть какой-нибудь комментарий, но вокруг была Азия, и слушателей занимали азиатские дела, а не то, что творится на другом конце земного шара с крохотной девятимиллионной венгерской нацией.

– Вы слышали? В Венгрии амнистия! Сосредоточенный на своем, профессор не обратил внимания на сообщение. – Я думал, сводку погоды передадут, я новостей не слушаю, – сознался он. – А что это значит?

Как ему объяснить?

Водитель доложил, что договорился насчет кроватей, распаковал постельное белье, развесил москитные сетки; а хозяева по доброй воле ушли к соседям, как и предсказывал профессор.

Санитар взялся за голубей. Перья поддавались без сопротивления, кожица расползалась, пальцы липли к губчатому мясу, как к глине.

– Выбрось, – приказал профессор, – Стухли. Достань консервы и завари чай. А мы сходим к реке, посмотрим, не сошла ли вода.

Улица зароилась людьми, запищали флейты, забухал барабан. Они выглянули наружу. Это несли завернутое в простыню тело полицейского, чтобы сжечь на берегу.

Утро началось неторопливым шествием буйволов, топотом стада, с которого льет жидкая грязь. Детвора перегоняла скот с топких речных разливов на луга.

Иштван брился, выворачивая шею, чтобы разглядеть щеку в зеркальце, от которого било таким ярким светом, словно в нем трепетал сам залог солнечного дня. Вокруг теснилась толпа детворы. Худенькие девочки нянчили пузатых младенцев, усадив младшую родню на бедро, девочки щебетали, как воробышки, гоняли мух, норовивших забраться в открытый рот и широко распахнутые глаза Селяне принесли молоко и творог, принять плату с достоинством отказались.

Река спала, оставив серебристую полосу жидкого ила шириной в полтора десятка метров. Двое подростков, бредя по колено в воде, шестами нащупывали твердое дно, подбадривали друг дружку криками. Их посеченные взмученной рябью отражения скрадывала быстрина.

Втыкая в ил оголенные ветки с султанчиками дрожащей листвы, эти двое обозначали новый брод. За ними оставалась колеблемая потоком аллейка. Выходило, что нужно прямо от берега ехать до середины реки, там свернуть вверх по течению по нанесенной за вчерашний день твердой песчаной отмели, одолеть сотню метров до известнякового порога и по нему выбраться на другой берег. Водитель сам спустился в мутную воду, проверил путь. – Попробую проехать.

Однако профессор предпочел дождаться полудня и велел держать наготове пару волов – вдруг мотор заглохнет. Местные расхватали багаж и перенесли на тот берег, устроив себе из переправы большое развлечение. Тереи доверил мальчугану сверток с одеждой, а сам кинулся вплавь, за ним последовало двое здешних пловцов, они молотили руками по поверхности, но угнаться за иностранцем не смогли. Вода отблескивала желтизной, купанье освежало.

Скользя в жирном, как сало, иле, Иштван выбрался на берег, и оказалось, что у него ноги до колен окрашены в красный цвет. Ругая сам себя, он долго отмывался, но, в конце концов, пришлось согласиться на то, чтобы шестеро индийцев вынесли его на траву. Там они охотно закурили папиросы, которыми он их угостил.

Вся деревня сбежалась поглазеть на переправу, водителя ободрял хор голосов. «Лендмастер» медленно продвигался вперед, окруженный толпой мальчишек, они цеплялись за бортики и от избытка усердия топтались перед самым радиатором, показывая, что дно ровное.

Обошлось без приключений. Пригнанная пара волов оказалась излишней.

– С нынешнего дня буду величать вас капитаном, – сказал Иштван профессору, мостясь на своем месте в машине. – Вы прекрасно смотрелись в автомобиле посреди реки, ни дать, ни взять, как на мостике тонущего корабля.

– Благодарю, обойдется, – проворчал Сальминен. – Вы знаете, к рекам у меня здесь гадливое чувство, они мне до тошноты напоминают нечто кладбищенское. Не всякий труп обычай и скупость велят сжигать.

На том берегу все переменилось, как по волшебству, ехали безо всяких осложнений. Через час навстречу попался обоз тонг, груженных мешками, колеса, сбитые из толстых досок, жалобно скрипели.

– Что везут? – спросил Иштван у санитара.

– Песок. Жулье, хорошо зарабатывают.

Волы, покачивая низко опущенными головами, тяжело вздыхали, возницы покрикивали на них скорее по привычке, чем надеясь, что скотина ускорит шаг.

– Песок из старого русла. Похоронная фирма рассылает его в мешочках набожным эмигрантам, чтобы те могли смешать с ним пепел умерших, прежде чем высыпать в чужие африканские реки. Несколько фирм этим занимаются, – со знанием дела объяснил санитар. – Врут, что песок с Ганга, а всучивают этот. Он белей и красивей. Живым он больше нравится, больше соответствует мечтам, а мертвые рекламаций не предъявят, мертвым все равно.

Зноем дышала в лицо пустыня. До горизонта расстилалось белое, искрящееся, мелко волнистое море песков. От барханов бил такой отсвет, что болели глаза. Ветер словно прял песчинки, верхушки барханов, казалось, слегка дымятся, пересыпаются, пустыня, хоть и мертвая, полнилась зловещим движением.

Пришлось ждать своей очереди. Навстречу тянулись тонга за тонгой, где-то в середине блеял гудок заблудшего грузовичка, расписанного в цветочки и слоники.

Иштван увидел, что колеса тонг катятся по черным полосам, слегка припорошенным песком, это были чугунные плиты, ведущие в самое сердце пустыни.

– Во время войны англичане вымостили колеи железом, – объяснил водитель. – Эти проедут, и газанем в деревню. К мемсааб доктор Уорд.

– Такое чувство, что мы ужасно далеко от Дели, – задумчиво сказал Тереи. – А всего лишь сутки прошли.

– Мы примерно в ста двадцати километрах от Агры, – мерил пальцем расстояние профессор по развернутой карте. – В нормальных условиях по хорошему шоссе – два часа езды.

Над барханами крикливой, разящей белизны они издали увидели шест с развевающейся длинной оранжевой тряпкой, потом показались приземистые строения, большой резервуар с водой, выкрашенный белой краской, и рядом ветрячок, который, поблескивая лопастями на солнце, неустанно качал воду. Козырьком над дверьми домов пристроены были циновки, чтобы отвоевать хоть клочок тени, женщины в красном и голубом шли с сосудами за водой, внезапно пахнуло дымом и тошнотворной вонью из уборных. Это и была деревня, в которую они хотели попасть.

Иштван почувствовал, как тревожно забилось сердце. Облизал пересохшие губы. Как его примут? Что он услышит? Приговор?

– Вон они! – внезапно крикнул водитель. – Вон мемсааб доктор!

Они встали с мест, зной ошпарил лица, гоня по скулам пот. Иштван прищурился и высмотрел две белые фигурки, мелькающие среди домов, расплывающиеся на свету, отчетливо видимые в тени и вдруг исчезнувшие.

– Она здесь надолго? – спросил Иштван профессора.

– Еще неделю, дней десять, смотря по результатам, но я заберу бактериальные пробы и уеду как можно скорее, потому что, если ударят ветры, отсюда не выберешься.

Словно черные остовы неведомых зверей, словно смелые модели модернистских изваяний, торчали полузасыпанные обрубки деревьев с остатками ветвей, отполированные песком до эбеновой глади.

Все ближе были низкие хатки и трущобные лачуги, сооруженные из остатков картонной упаковки и развороченных железных бочек. Десятка полтора домов посолиднее сбились в кучку, словно цыплята, перепуганные налетом ястреба. Сквозь плетни тек белый стеклоподобный песок.

Когда «лендмастер» остановился бок о бок с «виллисом», прикрытым брезентовым, в масляных пятнах, навесом на шестах, Иштван спрыгнул на землю – и ноги по щиколотку ушли в мельчайшую россыпь, обжигающую сквозь обувь, как чуть пригасшее кострище. Низом шел ветер, он бил в ноздри запахами испаряющегося бензина, масла и перегретого железа. Под лопотанье брезента, рисуя пальцами на песке, два водителя быстро объяснились. Оказалось, сворачивать с шоссе надо было тридцатью километрами дальше тоже на полевую дорогу и по ней ехать к реке, где был не просто брод, а паром.

– А мне профессор приказал так, – оправдывался водитель перед шофером «виллиса». – И на железный тракт мы все-таки попали, не заблудились.

Иштван уже высмотрел над одной лачугой белый флажок с красным крестом. Он шел первым, но потом все же замедлил шаг, уступив первенство профессору. Жар пустыни вздымался перед ним сплошной пламенной стеной. В сумраке лачуг виднелись индийцы, почти нагие, мокрые от пота, лежащие, раскинув руки. Поднимая пыль, облепленные мухами, – копались в мусоре две собаки, Иштван узнал треугольные мордочки шакалов, они устремились прочь гуськом, топча собственные тени на ослепительно белом склоне бархана.

Из лачуги вышла девочка, ее вела за руку женщина в пышной юбке и расстегнутом кафтанчике, длинные высосанные груди женщины походили на отмирающие наросты. Проходя мимо, они смиренно поклонились. Иштван увидел распухшие, гноящиеся веки ребенка и глубокие бороздки от слез и гноя на щеках. Крупные мухи садились ей на личико, паслись, перебирали лохматыми, как; у пауков, лапками. А та даже не пыталась их согнать.

– Хэлло, мисс Уорд, – в изнеможении окликнул профессор. – Наконец-то мы добрались до вашего пекла.

Иштван увидел Маргит. Она вышла, горбясь, но тут, же выпрямилась, как старый солдат при виде генерала.

– Salve, dux <sup>[25]25
  Salve, dux (лат.) – Здравствуй, вождь.


[Закрыть]</sup> ,– с деланной веселостью подняла она ладонь. – Все-таки вы меня откопали в песках. Пользуясь привилегией своего возраста, профессор привлек ее и чмокнул в щечку.

– Хэлло, Маргит, – робея, напомнил о себе Тереи.

– Иштван, – она радостно протянула ему руку так, словно не пролегли между ними эти почти два месяца зловещего молчания. Потрясенный нахлынувшим чувством, он пожал ее горячие, чуть клейкие пальцы.

– Больше ждать не мог, – шепнул он, поднял темные очки, чтобы не мешали взгляду, но по глазам хлестнуло ослепительным солнцем.

– Прибыли, – оживленно сказал Сальминен, – но после, каких приключений! Настоящий бандит и великолепное убийство со свеженьким трупом. Напоите – все расскажем.

– У меня только чай в термосе. Вода здесь тухлая. Даже мыться противно.

– Чай так чай. А я-то мечтал о стакане виски со льдом, – вздохнул профессор.

– Какой здесь лед, в этой доменной печи? Здесь даже мне впору пустить слезу над собой и собственной глупостью, – печально пошутила Маргит.

Она вела их среди лачуг к расставленной палатке, пронизанной медовым полусветом, бока палатки ходили, как жабры рыбины, выброшенной на песок.

Она шла впереди, и Иштвану показалось, что она стала еще выше ростом, похудела, только волосы, милые волосы, накрытые легоньким соломенным плетеным плоским шлемом, почудилось, живут еще своевольней, наполняясь огненным блеском от белого халата. Маргит прекрасна в своей усталости, даже свободное накрахмаленное полотно не может скрыть ее тела. Знакомого, изученного, а сейчас кажущегося таким далеким и недостижимым.

– Все, как вы предвидели, профессор, – говорила она, разливая чай по кружкам, вдавленным в песок и прикрытым салфетками. – Болезнь здесь протекает иначе, более остра Механические повреждения от песчинок ускоряют нагноения. Инфицированы все поголовно.

– Пути? Какие пути? – профессор огляделся, но, увидев только один стул перед ящиком, заменяющим стол, разочарованно втянул воздух носом и сел на пол. – Как обычно, через пальцы?

– Через пальцы, через подол маминой юбки, которым та вытирает и свои слезящиеся глаза и глаза ребенка, ну, и дополнительно через крупных мух. Думаю, бактериальная культура здесь присутствует в более активной мутации. Надо проверить в больнице. Нашлось несколько добровольцев, учу их облегчать проявления болезни, лечением это назвать никак нельзя.

– Вы-то сами как себя чувствуете? – профессор, склонив голову на плечо, обмахивался смятой полотняной шляпой, как мясистым листом.

– Хорошо, – отрывисто буркнула Маргит. – Теперь совсем хорошо.