Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 33 страниц)

– Я тебя предупреждал, – открыл он дверцу, – так тебе и надо, слушай старших.

– Она собирала буйволовый навоз, – удивленно сказала Маргит, – руками… И клала в сосуд на голове. А выглядит как сказочная принцесса, столько на ней драгоценностей.

– Бамбуковые кольца, облепленные цехинами, и цветные стеклышки. А собирала она топливо. Сделает лепешки и будет сушить их на солнце, прилепив к стене. Да и кому здесь охота срезать крепкие ветви кустов, полные колючек. Кизяки хорошо горят. Посмотри, там везут целые мешки сухого навоза.

Низкие мазанки тесно обступили дорогу, на крышах, крытых листами проржавевшей жести, сидели голуби, У дымящихся костров хлопотали женщины, жарящие лепешки на сковородах, нагие большеглазые дети следили за грохочущими на шоссе автомобилями и сонно сосали стебли сахарного тростника. Голубоватый дым полосами висел в воздухе, он казался фиолетовым на фоне пурпурного неба.

– Запомни этот терпкий запах, – сказал он, – так пахнет Индия в вечерние часы, когда готовится ужин.

Они свернули с шоссе и увидели огромное здание Большой Мечети, грозно выставившей в небо свои зубчатые стены. Над воротами дремали стервятники, каждый на своей башенке, словно отлитые из бронзы украшения. Бесчисленные лавчонки прилепились к ступенькам крепостных ворот, которые защищали вход в мечеть.

Их окружила толпа, покрикивали бродячие парикмахеры, чистильщики ушей, продавцы овощного супа и предсказатели судьбы с обезьянками, одетыми в солдатские мундиры.

Тереи заставил толпу освободить место и поставил свой «остин». Их окружили так плотно, что Маргит засомневалась, стоит ли ей выходить.

– Ну, смелее, – уговаривал Иштван, – они расступятся, сразу же отойдут. Ведь ты же сама хотела увидеть настоящую жизнь.

Полуголые мальчишки подпрыгивали, поднимая руки как старательные ученики в школе, кричали:

– Я буду сторожить автомобиль! Я буду чокидаром! Иштван назначил двоих, а чтобы им не было скучно, они должны были охранять машину с двух сторон. Мальчики покрикивали на прохожих, гордые тем, что несут службу.

Маргит судорожно ухватилась за руку Иштвана, словно боялась, что толпа ее оторвет от него, втянет в извилистые, узкие улочки и они никогда уже не найдут друг друга.

Зловоние канав, гниющей кожуры фруктов и испаряющейся мочи ударяло в нос. В трехэтажных домах с каменными фундаментами, но с небрежно сколоченными этажами, жизнь била ключом. Через щели в стенах пробивался свет ламп, были слышны звуки патефонов и постукивание швейных машин, накручиваемых нетерпеливой рукой, хоровое пение и плач младенцев. Разносились запахи подгоревшего кокосового масла и курительных свечек, которые тлели, воткнутые по нескольку штук в сосуды, наполненные погребальным пеплом.

По крышам, едва огражденным перилами из жердей, с писком бегали дети. Иштван и Маргит пробирались через толпу, дышащую им в лица, пахнущую пряными приправами, пропотевшей одеждой и помадой для волос. Худые потные крестьяне, пытаясь обогнать Иштвана, бесцеремонно трогали его руками, но заметив, что это европеец, поспешно отступали. Впереди было посвободней, но за ними шло множество зевак, которые преследовали их по пятам, громко обсуждая красоту Маргит, удивляясь ее платью и туфлям на высоких каблуках.

– Ювелирные лавки. Смотри, – сжал Иштван руку девушки. Крестьянка в апельсинового цвета юбке в мелкую сборку и плотно прилегающей зеленой кофточке сняла шаль с вьющихся волос, обмотала ею голые руки и встала, подняв одну ногу на ступеньку, а подмастерье деликатно примерял тяжелый серебряный браслет на щиколотке. Ацетиленовая горелка сияла светлым пламенем. Искрились серебряные орнаменты. На лице женщины было написано восхищение, похоже, она давно мечтала о таком украшении. Облокотившийся о прилавок мастер, с пышной, почти женской грудью, покрикивал на мальчика, который разогрел серебряную заклепку и легкими ударами молотка закреплял браслет так, чтобы его нельзя было снять. Два усатых крестьянина, очень черных, в выгоревших на солнце расстегнутых, просторных одеждах, вынимали из красного платка монеты, выставляя металлические кружочки столбиком на прилавке, и уже в который раз пересчитывали их. Цепочки, ожерелья, пряжки, развешенные на проволоке, спускающейся с невидимого в полумраке потолка, медленно вращались, манили. Блеск пламени горелки рождал полные движения тени, отраженные огоньки, как капли, стекали по орнаментам.

– Какая она красивая, – шепнула Маргит. Толпа их окружила плотным полукольцом, сзади они чувствовали пахнущее пряностями дыхание людей. Крестьянка застеснялась, попыталась натянуть юбку на худую ногу, но ремесленник еще позванивал молоточком.

– Этого уже нельзя снять?

– Нет… Женщина будет хранителем сокровища, которое носит на себе. Если придет нужда, она вернется на эту же улицу, поставит на ступеньку ногу, мастер выбьет заклепки или перепилит браслет, бросит на весы и выдаст ей деньги. Но он заплатит ей не за орнамент, произведение искусства, а только за серебро. За вес, На этом он и зарабатывает.

Женщина смотрела на европейцев своими огромными прекрасными глазами, явно смущенная, крестьяне сбились со счета, один из них потирал большим пальцем кончик рябого носа. Ремесленник приподнял расплывшееся тело и тонким голосом кастрата пригласил иностранцев, чтобы они соблаговолили войти, посмотреть украшения. Он приподнял крышку инкрустированного сундучка и, словно крупу для птиц, бросил на прилавок полную горсть неоправленных камней.

– Может, зайдешь? Выберешь что-нибудь для себя? Предупреждаю, что тут ничего интересного нет. Настоящие сокровища он хранит внутри дома, показывает их только в присутствии подмастерьев, священнодействуя при этом, рассказывает, как он их приобрел, в чьих руках драгоценности были раньше и какое счастье приносят владельцам. Здесь, кроме стоимости камня, высоко ценится их волшебная сила.

Но Маргит уже шла по улочке, засмотревшись на высокого индийца с умащенной жиром черной гривой волос. На лбу у него был нарисован желто-белый знак трезубца. Он шагал безучастно, ни на кого не глядя. Толпа перед ним расступалась. Индиец был раздет, мускулистое тело отливало теплой бронзой, вышитый ракушками футляр плотно прикрывал его мужские достоинства, подчеркивая их, а не пряча.

Мужчина прошел мимо них, глядя в пространство, в красное небо, полное вечерних огней.

– Садху… Почитатель Вишну.

– Не понимаю…

– Святой. Мир для него – иллюзия, как для тебя сны. Он уже подготовил себя для вечности.

Маргит покачала головой, она была не в состоянии это понять, ее волосы отливали медью.

Маленькая девочка, несшая ребенка, посаженного верхом на бедре, встала у них на дороге, не сводя глаз с Маргит. Она ничего не просила, не обращала внимания на то, что толпа ее оттесняет к стене, только неотрывно смотрела, пораженная цветом волос, голубыми глазами и одеждой чужеземки.

Дорогу им преградила корова с дряблым, упавшим набок горбом. Верующие, намазав ладони суриком, оставляли следы своих пальцев на ее бледно-желтой спине. Коралловые бусы постукивали на сморщенной шее животного, перстень со стеклом, надетый на рог, искрился зеленым светом. Добродушной слюнявой мордой она влезла в корзинку торговца овощами и выщипывала морковку из пучка. Слабый, истощенный мужчина не крикнул, не рассердился и не ударил, а сложив ладони, пробовал уговорить ее, чтобы она отошла от него и направилась к другим лоткам.

Корова медленно жевала, казалось, задумчиво решала, куда пойти, морковка исчезала в темных губах, глаза ее были, как у индийцев, – черными и полными меланхолии. Неожиданно она расставила ноги, подняла хвост и обильно помочилась. Маргит с изумлением смотрела, как старая женщина в шафировом сари поймала струю в сложенные ладони и благоговейно промыла глаза сопровождающей ее девочке.

– Священная корова, – объяснял Тереи, – значит, во всем, что с ней связано, таится волшебная сила… Перед ними проплывала человеческая река, голова кружилась от пестрых тюрбанов, огненных шалей, обшитых золотом сари, прекрасных лиц, подкрашенных глаз и призывных взглядов.

– На тебя действует их красота, Терри? – спросила она. – Я себя чувствую здесь дурнушкой.

Он улыбнулся и, наклонившись, сказал ей на ухо:

– Таких глаз, как у тебя, нет ни у кого. Только на фоне этой толпы я по-настоящему увидел, как ты красива. Ты это хотела услышать?

– Ты немного меня утешил, – с шутливым облегчением вздохнула она и сразу же добавила торопливо, словно пораженная неожиданным открытием. – Ты заметил, сколько здесь больных глазными болезнями? Глаза подкрашенные, но гноящиеся, они прекрасны, но им грозит слепота.

– У тебя профессиональный комплекс, я вижу только их форму и блеск. К счастью, я не окулист.

Они свернули в боковую улочку, еще более узкую, где по обеим сторонам было полно лавок с шелковыми тканями. Множество оранжевых и желтых платков свисало с шестов, они как бы символизировали цвета жаркого лета. Сидя на корточках у столов, продавцы обнаженными руками перебирали прозрачные, как дымка, воздушные вуали со сверкающими золотыми и серебряными нитями.

– Шали из Бенарес для самых красивых… Божественные шали, – выкрикивали они терпеливо.

Выше, на втором и третьем этажах за деревянными решетками из тонких планок появилось множество ярко нарумяненных лиц, странно веселых, так что эта бурно выражаемая радость, вызывающий тон криков, смех, похожий на воркование голубей, и бренчание музыки насторожили Маргит.

Она водила глазами по скоплению голов, которые все прибывали на галереях. Женщины показывали на нее пальцами, как птицы, щебетом выражали свое удивление.

Маргит подняла руку, помахала, ей ответил шум веселых голосов.

– Это школа?

– Нет, бордель.

Она смотрела на окна домов, отовсюду доносились звуки патефонов, хрипели громкоговорители. Похожие друг на друга девушки с драгоценностями в волосах выглядывали из-за бесчисленных деревянных решеток.

– Неужели это возможно? Все дома вокруг? – не могла поверить Маргит. – Целая улица? Здесь их, вероятно, сотни.

– Тысячи, – поправил Иштван. – Жизнь у них здесь нелегкая. Каждую субботу приходит из деревни отец, чтобы забрать деньги на рис для семьи.

– Ты бывал здесь когда-нибудь?

– Сюда приходят самые бедные, те, кто не может себе позволить взять жену. Это не для европейцев.

В многоголосный шум переулка вплеталось бренчание музыки. Кто-то кричал с крыши и хлопал в ладоши, чтобы обратить на себя их внимание. Дразняще пахло ладаном.

Как потерявшиеся дети, они шли друг за другом, держась за руки, мостовая была неровной, скользкой от помоев и гниющей кожуры.

– Ох, подожди, – схватилась она за его плечо, – этого еще не хватало, я сломала каблук.

– Иди босиком, тоже мне проблема, – засмеялся Иштван. – Половина людей здесь так ходит.

– Давай вернемся к машине. Никак не пойму, отчего тебе так весело, – семенила она, прихрамывая.

– Прыгаешь, как воробей.

– Добрый вечер, – произнес кто-то сзади по-английски. Они остановились, их догнал Рам Канвал. Художник ничем не отличался от других мужчин из этого района. Расстегнутая рубашка на худой, блестящей от пота груди, сандалии на босых ногах, тот же голодный и сонный взгляд черных глаз.

– Не хотите ли вы меня навестить? – предложил он. – Я живу недалеко, у Аджмерских ворот… Покажу вам новые картины.

– Хорошо, но не сегодня. Мисс Уорд сломала каблук. Ей надо купить босоножки.

– Здесь недалеко у моего знакомого обувной магазин. Я вам покажу.

Он пересекли темный двор, заставленный бочками, рядом с харчевней, где на огромной сковороде жарились пузырящиеся полоски теста, и, протиснувшись в узкие ворота, вышли на другую улицу.

Красный отсвет на небе уже почти исчез, в магазинчиках начал зажигаться свет. Мигали тысячи разноцветных лампочек.

Когда Маргит и Иштван уселись на поданные им стулья, художник на мгновение пропал в лабиринте каморок и перегородок, откуда доносились стрекот машин и постукивание молотков. Сам хозяин уже надевал пиджак на выпущенную из брюк рубашку. Это был бородатый сикх с мясистым носом. Он велел подать кофе. Гости поняли, что с их приходом у хозяина появилась надежда на большие закупки.

Два мальчика присели возле Маргит. Они сняли с нее туфли. Низкая лампа, которую поставили на землю, бросала яркий свет на босые, узкие ступни. Принесли связки разноцветных босоножек, у которых ремешок отделял большой палец и наискосок перерезал подъем.

В полном свете Иштван увидел ее стройные, изящные, обнаженные ноги. Жесты стоящих на коленях мальчиков, тени которых падали на потолок, превращали примерку обуви в таинственный обряд.

– Этот магазин – настоящее открытие, – восхищалась Маргит, выходя с тремя парами босоножек. – Я теперь совсем иначе себя чувствую.

На улице уже наступила ночь. Густой от удушливых запахов воздух был неподвижен.

– Минуточку, прошу подождать, я сейчас вас провожу, – сказал художник и пропал внутри магазина.

– О чем они спорят? – спросила Маргит. – Неужели сикх нас обсчитал?

– Не обращай внимания, – ответил Тереи. – Тебе вообще ни к чему видеть эту сцену… Художник требует с хозяина комиссионные, поскольку привел ему клиентов, к тому же хороших, которые не торговались. Пойми, это не жадность, он борется за жизнь. Жить значит, есть, а откуда брать деньги?

– Я не хотела его обидеть. Посмотри, сейчас улица выглядит как сцена из оперы.

Бесчисленные огни не могли рассеять золотистый полумрак, в котором блуждали фигуры, закутанные в простыни, с украшенными орнаментом отверстиями для глаз, похожие на призраки. Мусульманки возвращались из мечети. Большеглазые, стройные женщины в сари гордо плыли мимо стоящих европейцев. Отблески разноцветных лампочек пятнами играли на белых рубашках мужчин. Одурманивающий запах шел из лавок, аромат пряностей, клопомора и ладана. Беззаботно смеясь, множество детей гонялось друг за другом в толпе.

Рам Канвал вернулся с мальчиком, который забрал у Маргит сверток с босоножками.

– Мне надо было позаботиться о том, чтобы покупки отнесли в машину.

Маленькие чокидары подняли радостный крик, получив полрупии. Художник, пригласив посмотреть картины, откланялся.

Низко висящие звезды касались стен Большой Мечети. Минареты были похожи на воткнутые в землю копья.

– Ты довольна? – обратился он к Маргит, распугивая светом фар белые фигуры.

– Я чувствую себя каплей в этой бурлящей, живой реке жизни, совсем незначительной, ничтожной. Мы, белые, считаем себя самыми важными, словно мир без нас мог бы рухнуть. Чувство превосходства поддерживают в нас газеты, фильмы, круг знакомых. Здесь я почувствовала огромную жизнеспособность этой страны. Они размножаются, копошатся, идут вперед… Только хорошо бы знать, куда они направляются?

Тереи слушал ее со снисходительной улыбкой: девушка очарована Индией. Ее еще не раз восхитит духовная жизнь, философия, самопожертвование. Но потом она увидит последствия. Поймет…

– Я покажу тебе, где кончается эта река.

Иштван посерьезнел. Они проехали последние дома и оказались на берегу Джамны. Ее воды текли илистым руслом, соединяясь, они образовывали бурное течение под железнодорожным мостом. По нему ходил стражник с винтовкой, насвистывая жалобную мелодию.

Над берегом горели десятки огней. Одни прорастали гривой пламени, в других только краснели угли, когда легкий ветерок долетал с воды.

– Зачем ты меня сюда привез?

От деревьев доносилось сильное стрекотание цикад, от которых звенело в ушах.

– Здесь сжигают мертвых? – спросила шепотом Маргит.

– А там находится кладбище, – Тереи показал на крапчатую от звезд воду. Струи дыма тянулись над водным зеркалом. По мосту с шумом проносились квадратики освещенных окон, поезд шел в Бомбей, на юг. Он взял Маргит за руку и повел между горящими кострами. Сухо потрескивал огонь. Два истопника экономно прикрывали камни щепками, устраивая для замотанного в простыни тела скупое ложе из кривых жердей. Женщина в белом принесла небольшую медную посудину и вылила немного растопленного масла на покойника. Подожженный факелом костер загорался с трудом.

Не было ни пения, ни погребальных речей, слышалось лишь сухое потрескивание колеблющихся языков пламени, доносился чад горящего масла и вызывающий ужас запах, хорошо знакомый ему с военной поры, по сгоревшим, разбомбленным городам, – зловоние обугленных трупов.

Неожиданно высоко вверх вырвалось пламя, костер, около которого они стояли, шевельнулся изнутри, словно умерший хотел встать, и из пылающих ветвей вдруг высунулась почерневшая рука казалось, что ладонь, на которой догорали лоскутья полотна, была протянута в умоляющем жесте.

– Что это? – Маргит прижалась к Тереи. – Судорога мышц в огне.

Один из погребальных истопников палкой пододвинул торчащую руку, придержал в пылающем огне, пока она, обуглившись, не упала.

– Здесь, кончает свое течение река жизни, которая тебя так восхитила. Не увидев этого, ты мало что могла бы понять в Индии.

По пояс погруженные в густой дым, они возвращались к машине. На легких носилках на берег Джамны приносили умерших.

– Куда ты теперь хочешь ехать?

– Домой, Терри, домой, – тихо прошептала она. – Ты меня учишь покорности.

– Это не я, это они, – он показал на мерцающие, удлиненной формы огни, похожие на предупреждающие знаки.

III

– Скажи, Иштван, что с тобой происходит? Раньше ты находил для меня время, – с упреком говорила Юдит. – Вчера ты поступил нехорошо, отказался пойти со мной в кино, сказал, что у тебя срочная работа.

– Но у меня и в самом деле была работа, – он посмотрел на нее смущенно.

– Уж лучше не ври, не умеешь. Я пошла одна.

– На каком ты фильме была? – неожиданно заинтересовался Тереи.

– На том же самом, – добила она его.

– Я тебя не видел.

– Ничего удивительного, ты был так занят. Приятная девушка, но слишком уж часто вас видят вместе. Больно ты прыгаешь вокруг нее, смотри, а то превратишься в кенгуру. – Она улыбнулась, но ее глаза смотрели серьезно и озабоченно. Юдит повернула вентилятор и подставила лицо потоку воздуха.

Сквозь портьеру было видно желтое пятно палящего солнца.

– Страшно жарко…

– Ты мне зубы не заговаривай. Я многое пережила и кое-что видела, тебе хоть немного следует считаться с мнением людей, ты же знаешь, в каком гетто мы живем.

– Могу тебе поклясться, что меня ничего с ней не связывает, – он честно посмотрел ей в глаза, – просто симпатичная девочка, пользуюсь случаем поговорить по-английски.

– Бедняжка, что, мало здесь других, с кем ты можешь говорить по-английски? – скривилась она сочувственно. – Выдал себя с головой… Я уверена, что ты обогатишь свой словарь, но в сфере совсем не служебной.

– Жужжишь, как муха. Честное слово, с мисс Уорд у меня ничего нет.

– Совсем запутался?

– Почему? Поверь мне, это все несерьезно.

– Тем хуже. Иштван, ведь ты же член коллектива нашего посольства, а она из вражеского лагеря. Обе стороны будут на нее смотреть с подозрением. Ты причиняешь ей зло. Старина, помни хотя бы об этом, веди себя благоразумно.

– Перестань, не нуди, – он делал вид, что занят работой, но, похоже, Юдит расположилась надолго, потому что она села и закурила сигарету.

– Не обращай на меня внимания, работай. Я пришла посмотреть на тебя, а то уже почти совсем забыла, как ты выглядишь.

– Так ведь мы видимся в посольстве, – попытался он защищаться.

– Где мы там видимся, – махнула она рукой. – Раньше ты приходил на кока-колу, и с тобой можно было поболтать, как с близким человеком.

Они немного помолчали. Стрекот цикады в зарослях лиан за плотно закрытым окном назойливо звенел, насекомое пело, опьяненное обилием солнца.

Иштван посмотрел на мягкий профиль Юдит, капризные губы, тяжелые волны крашеных волос. Должно быть, когда-то она была очень красивой женщиной, много пережила, умна и сдержанна. Теперь Юдит хочет только одного: покоя, доброжелательности, немного удобств.

– Ты же меня знаешь не первый день, – пыталась смягчить свои слова Юдит, – если я тебя предупреждаю, то для твоей же пользы, а не для того, чтобы надоедать. Надеюсь, ты не подозреваешь меня в ревности?

– Конечно, нет, – подхватил он горячо, не подозревая, что этим обидел ее.

– Иштван, Иштван, ты во мне вообще не видишь женщины.

– Извини меня, пожалуйста, – он поднес ее руку к губам.

– Ну, в таком случае, в награду за это можешь мне рассказать, что из себя представляет твоя австралийка, – заговорщически подмигнула она. – Смелее. Так, как вы, мужчины, говорите между собой. Кто она?

– Врач-окулист, работает в ЮНЕСКО. Ее отец – владелец каких-то ткацких фабрик, можно сказать, богатая семья. У них есть яхта. Мать у нее умерла, отец женился второй раз, однако она о мачехе говорит с симпатией.

Юдит кивала сочувственно головой.

– Ты так о ней говоришь, словно она индуска: богатая, фабрики, яхта… А какое мне до этого дело? Ты мне скажи, какая она? Что ты в ней нашел?

– Ничего, Честно, ничего, – оправдывался он, словно мальчик, которого мать поймала за курением первой сигареты. – Я ее немного вожу по Дели и пугаю Индией. Дело в том, что она назло семье хочет проработать в Офтальмологическом институте хотя бы год. Надеюсь, ты меня понимаешь? – спросил он почти умоляюще.

– Больше, чем тебе кажется.

Осторожно приоткрылась дверь. В ней стоял Ференц.

– Не слышите, что в соседнем кабинете надрывается телефон?

– Слышим, – ответила Юдит беспечно.

– Так почему не подходите?

– Спешка нужна только при ловле блох. Позвонит и перестанет. А тебе нечем больше заняться? Если вопрос и в самом деле важный, он еще позвонит.

Однако секретарь нагнулся и шепнул:

– Посол распорядился провести совещание в одиннадцать. Без пяти одиннадцать соберемся у меня.

Ветерок вентилятора взъерошил его старательно уложенные волосы, он тут же их пригладил.

– Тереи, – посмотрел он неодобрительно, – ты снова без галстука… Опять твои богемные привычки.

– Не знаешь, что хочет Дед? Посиделки он обычно назначает, по крайней мере, за день. А галстук у меня в ящике стола, так что я буду выглядеть достойно.

– Так поспеши, – Ференц постукивал ногтем по стеклу плоских золотых часов марки «Докса».

– Знаешь, о чем пойдет разговор?

– Знаю, – поднял он брови и, видя их любопытство, вышел, закрыв дверь.

– Похоже, меня снова начнут воспитывать, – вздохнул Иштван, – мне уже надоели их проработки.

– Нет, твой вопрос еще ждет своего часа. Еще созревает… Я тоже знаю, что Деду надо.

– Все знают, кроме меня. Я недостоин доверия, – он ходил по комнате, затягивая галстук со страдальческим выражением лица, словно петлю на шее.

– Это лучшее доказательство того, как ты отдалился; Иштван, нельзя думать только о ней одной. Если бы ты перед началом работы зашел сказать мне обычное «здравствуй», я шепнула бы тебе: зайди в гараж. Поговори с Кришаном.

– Но зачем, черт возьми?

– Пошли, пора, – она погасила сигарету в глиняной пепельнице. – Для нас здесь главное – это часы Байчи, даже если они спешат на пятнадцать минут.

Юдит взяла его за руку и шутливо потянула за собой.

– Видеть – не значит понимать. А тем более об этом болтать. Что знаешь, храни при себе и радуйся, что ты в числе посвященных. Помни, это тебе говорит старушка Юдит, и будь настороже, а то может случиться, что твои знания обернутся против тебя.

Посол производил впечатление человека, в котором неожиданно пробудилась энергия. Он немного походил на хищника, который кладет тяжелую голову на поджатые лапы и щурит желтые глазищи, но время от времени судорога пробегает по мышцам, и когти, готовые рвать живое тело, высовываются сами.

Расселись полукругом в креслах. Ференц на стуле, корректный, наклоном головы показывая, что он весь внимание, готов к услугам, лишь бы только не задевали его достоинства. Юдит на коленях держала блокнот, на случай, если придется стенографировать, шифровальщик, маленький толстый человек, поджал ноги, ему явно было скучно, да, в конце концов, какое ему дело до этих инструкций? Его обязанностью было превращать слова в цифры, расшифровывать телеграммы, старательно уничтожать записки и беречь ключ от сейфа, в котором прятали копии информации, указания МИД и шифры. Второй ключ носил в бумажнике посол. Это значило, что Байчи был посвящен во все тайны дипломатического представительства. На диване, угощая друг друга сигаретами, ждали начала совещания представители торгпредства. Не было только курьера Кароя.

Несколько бутылок кока-колы и сифоны с водой поблескивали на покрытом зеленым сукном столе – похоже, заседание грозило быть долгим.

– Дорогие товарищи, – начал Коломан Байчи, – вы помните недавний случай с турецким послом, когда он охотился на павлинов? Павлин здесь священная птица. Впрочем, черт его знает, что тут не священное: и обезьяна, и змея, и корова. Мясо павлина – деликатес, – он, кажется, начал предаваться воспоминаниям, прикрыв припухшие глаза, – особенно самки… Они поехали чуть свет и убили несколько штук. Шофер затолкал их в мешок, честный мусульманин, он не брезгует кровью… Но госпоже послихе захотелось иметь на стене веер из павлиньих перьев, поэтому вместо того, чтобы выдернуть им хвосты, смять и выбросить в канаву, они их оставили. Из мешка торчал целый веник. К несчастью, у них два раза полетело колесо. У шофера уже не было запасных, и пришлось латать камеру. Они остановились в деревне, собралась толпа зевак. Здесь все является событием, на которое стоит посмотреть, тем более снятое колесо, поиски места прокола… Крестьяне услужливо принесли бадью воды, ассистировали всей толпой. Так случилось, что шофер открыл багажник, и блеснула метелка павлиньих перьев. Толпа завыла, начали бросать камни. Посол не ждал, пока ему достанется, а бросился бежать. Шофер попытался защитить машину, в результате у него сломана рука. Автомобиль крестьяне перевернули и подожгли, желая устроить достойные похороны священным птицам. Это еще не конец несчастий незадачливого дипломата, поскольку дело стало широко известно и попало в газеты. И хотя нет официального запрета на павлинью охоту, обычаи должны соблюдаться. Правда, перед послом извинился индийский МИД, но климат вокруг него создался невыносимый, и послу пришлось просить, чтобы его отозвали. Не говоря уже о том, что индусы не вернули деньги за изуродованную машину. Байчи неожиданно оживился, внимательно посмотрел на лица, на которых никак не проявлялся интерес к его рассказу, и обратился к собравшимся:

– Вероятно, вы раздумываете над тем, зачем Дед вам все это рассказывает? Вчера я попал в аварию: этот идиот Кришан наехал на корову.

Все задвигались, напряженно глядя на посла.

– На священную корову? – спросил Ференц с легкой усмешкой в голосе.

– А разве здесь бывают другие животные? – возмутился Байчи, выпятив толстую нижнюю губу. – К счастью, только капот немного помят и разбилась фара. Мы успели скрыться, пока нас не убили. Я вас уверяю, они именно это и хотели сделать. Бежали с палками и собирали камни, а эта скотина с перебитым хребтом лежала на шоссе и мычала на всю округу. Старая паршивая корова. Кришан – истерик, расклеился, закрыл глаза и начал рыдать. Пришлось мне вести машину.

– Но товарищ министр предпринял какие-нибудь юридические шаги? – спросил торговый советник с такой заботой, словно речь шла о здоровье посла.

– Конечно. Мы поехали к губернатору провинции и я ему обо всем рассказал. Он вызвал начальника полиции, они записали показания, особенно этого раскисшего дурака, Кришана. Хуже всего, что из Дера Дун нет другой дороги до Дели, и нам пришлось проезжать через ту же деревню. Машину легко узнать, разбитая фара… Мне не хотелось ехать с одной только фарой ночью. А машину отремонтировать можно только здесь, в Дели. Поэтому губернатор дал грузовик с эскортом. Взвод полиции с палками. Что вы там записываете, товарищ? – забеспокоился он; глядя на блокнот, который держала Юдит. – То, что я говорю, совершенно секретно.

– Нет, я просто так чиркаю бумагу, – показала она блокнот с геометрическим узором.

– Представьте себе, крестьяне нас ждали, шоссе было забаррикадировано… Но полиция с ними управилась в момент. Палками играли, как во время молотьбы, – он одобрительно прикрыл глаза, – через три минуты все было в порядке… Я смотрел, как их заставили убрать заграждение на шоссе. И они тут же снова превратились в таких людей, какими мы их обычно привыкли видеть; медлительные, слабые, очень тихие. Руками молча вытирали сопливые носы, из которых капала кровь, поскольку полиция им врезала, как следует. И все стало на свои места. Вас интересует, что было дальше? Под украшенным цветами балдахином лежала священная корова. И, открыв пасть, стонала. Перед ней поставили множество лампадок. Но чтобы принести ведро воды и напоить издыхающее животное, такое им и в голову не пришло. Рядом на лугу собирались стервятники, они взлетали, чтобы лучше видеть, как кончается их жертва. Если бы не причитание крестьян, они коровушке живьем кишки выпустили бы. Я решил вам, товарищи, сам об этом случае рассказать, чтобы на моем примере показать опасности, которые тут нас подстерегают.

Опершись двумя руками на стол, он добавил:

– Выводы сделали? Прошу, чтобы вы запомнили то, что я вам сообщил, поскольку некоторые любят делать из мухи слона. Я напоминаю, что дело секретное; хотя мой пост, дипломатический иммунитет достаточно меня защищают, прошу вас пресекать разговоры на эту тему, я обращаюсь к вашей сознательности. Особенно я не хотел бы, чтобы это дошло до наших недоброжелателей, – он многозначительно посмотрел на Тереи, – представителей не нашего лагеря, поскольку они могут не мне, а нам, нашему содружеству, повредить… Ясно? Вопросы есть?

– Нет, нет, – ответили все.

– Ну, и пришлось же вам натерпеться, товарищ посол, – покачал головой торговый советник, – могло быть гораздо хуже.

– Надеюсь, что на этом все и закончится, – задумался Ференц. – Главное, чтобы глупый Кришан не болтал лишнего.

Посол, опираясь на локоть, поднял верхнее веко пальцем. По верху ладони темной полосой стелились кустики вьющихся волос.

– Так что вы советуете?

– Я уволил бы его. Только не сразу. Поводов достаточно… Разбил машину, ездит, как сумасшедший… – Ференц заглянул в глаза Байчи.

– У него жена больная, – пытался спасти шофера Тереи.

– Вот именно, – подхватил Ференц, – его отношение к жене гадкое, вместо того, чтобы отправить ее в больницу...

– А я ему дал бы пару рупий, пусть сидит тихо, – предложил торговый советник, оглядываясь на шифровальщика, который молча постукивал пальцами о подлокотник кресла, словно что-то передавал азбукой Морзе.

– Нет, никаких денег. Хуже всего начать, – посол рубил рукой воздух, – потом не отвяжешься. Во всяком случае, вы согласны со мной, что это плохой шофер, и, что еще хуже, плохой человек. Пока придётся его терпеть. Но все же, товарищ Ференц, предупредите Кришана, что еще один проступок, и я буду безжалостен, выгоню! Здесь должен быть порядок. И поверьте мне, я в состоянии его навести.