Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 33 страниц)

Она болезненно ощутила разницу, уловила не ухом – биением крови.

– Как хочешь, – ответила, будто во сне, подошла к креслу, расстегнула твидовый жакет, стала раздеваться.

– Погаси свет, – показала рукой, – Мне все чудится, что под окном кто-то стоит.

– Чокидар. Хочет знать, продолжать ли делать вид, что он на страже, или уже можно залечь.

– Потом отвезешь меня, – шепнула она, проверяя ладонью, совсем ли он разделся. Он привлек ее. Вздрогнул, коснувшись твердых остывших грудей, легкой выпуклости лона, отчуждение таяло.

– Нет, нет… Хочу, чтобы ты была рядом, когда проснусь, прежде чем глаза открою, я должен знать, что ты здесь, Маргит…

На какой-то миг возникло страстное желание поверить ей свои тревоги, рассказать о разговоре с Чандрой, о предчувствии опасности, но ее близость затягивала, он прочесывал пальцами ее густые, как весенняя трава, волосы, вел ладонью по спине, как по нагретому солнцем камню на берегу потока, ее дыхание шумело в самое ухо. Чудилось, что он в лесу, вершинами которого играет ветер, Маргит снова стала ему всем миром.

– Какое счастье, – захлебнулся он благодарным чувством, – что я могу так сильно любить.

В посольстве телеграмма от жены произвела сенсацию. Ее сочли доказательством, что дома окончательно затихло, а разрушения не столь велики, коль скоро почта действует исправно.

– Если у тебя дома ничего не случилось, а я был в этом уверен, западная печать специально преувеличивает размеры смуты, – вглядывался в телеграмму Ференц, – значит, и у моих все в порядке. Мои родители живут в нескольких домах от твоего, на Ленинском кольце.

Разговаривали втроем: Юдит, Ференц и он. Иштван силился хоть что-то вычитать на замкнутом лице Ференца, упрямом, с потемневшими от недосыпания веками. Терзается, размышляет, впервые проговорился, что тревожится за родителей. Никогда о них не упоминал, словно бы родился сам по себе и одному себе всем обязан.

– Старик, наконец, вздохнул свободно, ночью пришла декларация Кадара, он вычитал в ней желаемое и ходит гордый, что не хватил через край с восхвалениями в адрес Надя… Трижды повторил мне одну и ту же фразу. „Кто требует вывода советских войск, тот осознанно или неосознанно становится на сторону контрреволюции и ведет дело к потере независимости. Я это предвидел… На мой нюх, от восстания с самого начала воняло контрой.

– Значит, он ничего не понял, – прямо в глаза глянул Ференцу Иштван. – Не уразумел или не хочет уразуметь, почему началась смута, а то пришлось бы кулаком бить в собственную грудь…

– Думаешь, эта кровь пролилась не напрасно? – заколебался Ференц. – Согласен, ошибки были, но уж не такие, чтобы крушить весь аппарат, распускать партию… Кто теперь будет опорой Кадару? Те, кто вовремя спрятался и не был раздавлен толпой? Или повстанцы, стрелявшие в русских? Знаю одно: чтобы управлять страной, мало и тех, и других.

– Зло говоришь, – покачала головой Юдит. – Значит, тебя что-то в этом тексте допекло.

– Меня? – скривился Ференц. – Я предвижу сведение счетов, а как это выглядит, можешь полюбоваться в любой американской газетенке с репортажами из Будапешта. Достаточно кого-нибудь повесить на пару минут, – потом долго можно сокрушаться насчет того, что мы ошиблись, – он провел пальцем под воротником, словно тот, накрахмаленный, был ему тесен.

– Не волнуйся, мы в Индии. Дома постепенно все уладится. Лишь бы чужие руки воду не мутили, – урезонивала Юдит.

– „Свободная Европа“ кинула клич: „Уничтожай заводы, ломай станки, чтобы Россия ничем не попользовалась от твоего рабочего места“. Мило, не правда ли? Сам слышал, – по мнению Ференца, это был решающий довод.

– Ну, и кто поверит? Ведь это означает вредить самим себе, – пожал плечами Иштван.

– Уж тот, кто однажды выстрелил, – нахмурилась Юдит, – и имел на то причины. Самое трагичное – благие порывы, которыми пользуется враг, чтобы нас погубить. От толпы не требуй рассудка, это стихия. В два счета вознесет, в два счета уничтожит.

– Дайте прочесть эту декларацию, – попросил Иштван. – Препираюсь тут с вами, а черным по белому не читал.

– Старик ее наизусть зубрит, а ты сходи к шифровальщику, он тебе копию даст, – сказал Ференц. – Там четко сказано, что мы были на краю пропасти. Запад рассчитывал натравить нас на русских, подстрекал, обещал помочь, а тем временем готовил захват Суэца. Отсюда ясен смысл событий. Начинаю понимать, почему Хрущев так поторопился, ему нужен был мир в Будапеште, он выбил козыри из рук противника, которые пытались навязать план игры. Не уступил Венгрию и не допустил, чтобы у Насера отобрали Суэц.

Они сидели в коридоре на втором этаже, на пышные волосы и тревожное лицо Юдит падал яркий свет. За окном в зное индийской осени плыли нити паутины, садовник убирал скукожившиеся листья. Над красным шалфеем порхали желтые бабочки.

– Что ты имеешь в виду под словами „не уступил Венгрию“? – нахохлился Тереи. – Венгрия не ложка, за голенище не заткнешь. Не уступил, потому что мы не поддались на происки с Запада, потому что люди не хотят ни фабрикантов в литейках Чепеля, ни помещиков на денационализированной земле. Социализм, какой он ни есть, – это наше собственное дело, не отделимое от независимости.

Ференц склонил голову на плечо и с усмешкой глянул на Иштвана.

– А ты игрок, – выпятил он губу. – Ставишь, значит, на новую конъюнктуру…

– Игрок? Весьма сочувствую, если в том, что у нас творится, вы способны видеть всего лишь игру, а в политиках пешки на доске. Или, черт побери, вы не венгры?

– Может, еще расскажешь, сколько книг у нас выходило до войны и сколько сейчас, самодеятельность помянешь и музеи, открытые для народа? Если так, то я тебе скажу: пиши блокнот агитатора, а не стихи. Пиши-пиши – сделаешься главным редактором „Сабад неп“, – разозлился Ференц.

– Слушай, Иштван, – попыталась Юдит сбить накал страстей, – мне звонил твой протеже художник, хотел удостовериться, есть ли шанс получить стипендию.

– Когда вся Венгрия ходуном ходит, – насмешливо сказал Ференц, – это не самое первоочередное дело…

– Для Рама Канвала – первоочередное. Письмо-то, поди-ка ушло? Главное, чтобы он не терял надежды, они обучены ждать.

Юдит почти с жалостью посмотрела на Иштвана, хотела было что-то сказать, но пожала плечами и вздохнула:

– Так и прождет до следующего воплощения. Добрый ты парень, Иштван, – это „добрый“ прозвучало как „наивный“, а может быть, даже „глупый“.

– Хочу тебе сказать, что зато второй твой протеже, – ехидно начал Ференц, – ну, помнишь, тот, что сбежал с Цейлона….

– Никогда и ни в чем я его не поддерживал.

– Однако он тут осаду устроил, ты его задаривал, деньги одалживал…

– Он напечатал для нас две статьи. И подсунул его мне ты сам, товарищ секретарь…

– Статейки он сдул с наших информационных брошюр. На это он еще способен. Я тебя, Иштван, не виню, однако лучше, чтобы ты знал, кого опекаешь. Он через несколько дней едет в Западную Германию, будет писать оттуда хвалебные репортажи.

– А ты говоришь, он писать не умеет, – отрезал Тереи.

– За него напишут, напишут – лишь бы его подпись была, – выкрутился Ференц. – Ты поэт, тебе подавай истинное искусство, а простую дудку ты презираешь, потому что это наемная дудка, именно так надо было его трактовать. Купили немцы Джай Мотала. Опередили нас.

– Немного они на этом выиграли.

– Это все, чем нам остается утешаться, – объявила Юдит и, желая прервать споры, переменила тему: – Кто-нибудь из вас уже был в кино?

Видя их изумление, она пояснила!

– Дело не в фильме, а в хронике, вчера в „Сплендид пэлис“ показывали баррикады на улицах Будапешта и убитых повстанцев. Уверяю вас, на эти несколько минут стоит сходить. Сердце сжимается, центр изуродован, горелые дома торчат.

– Сходим, Иштван? – предложил Ференц, водя пальцем по стеклу.

– Ты что там рисуешь? Виселицу?

– Нет. Твою монограмму, – отрезал Ференц. – Всего лишь заглавную „Т“, хотя сходство есть…

– Сходили бы на восьмичасовой, – предложила Юдит. – Неужели вам нужно постоянно свариться?

– Не знаю, будет ли у меня время, – выкручивался Терем, задумав сходить в кино с Маргит.

– А что у тебя за важное дело? – заинтересовался Ференц. – Ты от нас сторонишься, правда, Юдит?

– Да. Прежде ты был другим, – согласилась Юдит. – Ты переменился, Иштван.

– Не морочьте голову!

– Раньше заходил кофейку попить, всегда находилась тема для разговора, – упрекнула его Юдит.

– Потерял к нам доверие господин советник, – вбил Ференц последний гвоздь. – Видно, он нашел себе закадычных друзей в другом месте.

– Сам знаешь, что это неправда, – Иштван отвернулся и, чтобы прервать разговор, удалился к себе в кабинет. Сел за письмо по делу Рама Канвала, горячо восхваляя его живопись. Когда примолкали клавиши пишущей машинки, из коридора доносилось продолжение разговора. Тереи догадывался: говорят о нем. Левое ухо огнем горело. Тетушка-старушка постоянно твердила: „Левое ухо горит – о тебе говорят плохо, правое – хорошо“. Возвращалось настойчивое опасение, что Байчи знает о Маргит, так поверил ли он предупреждению Грейс и как изволит им воспользоваться? Не сиделось на месте. Иштван схватился за телефон, а когда коммутатор ответил, потребовал, чтобы его соединили с прокуратурой. Индийка долго разыскивала следователя, ведущего дело о гибели мотоциклиста Кришана, наконец Иштван добрался до нужного чиновника, тот терпеливо выслушал дипломата, спросил, как зовут, попросил продиктовать по буквам. А когда Иштван кончил рассказ, неожиданно заявил, что, хотя соображения господина советника он весьма ценит, его вмешательство излишне, поскольку задержанная не далее как вчера освобождена. Неопровержимо доказано, что у нее не было никаких побудительных мотивов избавляться от мужа, а ее самооговор – это результат пережитого шока.

С облегчением, не лишенным разочарования, Иштван положил трубку.

За железной дверью комнаты шифровальщика находилась стойка с радиоаппаратурой, объемистый сейф и узкий столик с лампой для чертежника, имелась и узкая подвесная койка, откинутая к стене, – ни дать ни взять каюта корабельного радиста.

Керень обратил к Иштвану бледное одутловатое лицо, из репродуктора доносилась венгерская речь, но шифровальщик почти безотчетно убрал громкость.

– Будапешт ловите?

– Иногда, ночами в полнолуние, волну хорошо отражает и ловится, но это чистый случай, – пустился в объяснения шифровальщик, чертя пальцем линии в воздухе.

Иштван оставил расспросы. Ясное дело, шифровальщик слушал „Свободную Европу“.

– Что нового?

– Шепилов заявил, что советские войска уйдут из Венгрии в любой момент. По первому требованию Кадара. С ним по всем вопросам имеется полная договоренность…

– И он этого не потребует, – тряхнул головой Тереи. – Потому что на следующий день его не станет. Керень присматривался к Иштвану, храня на лице сонное, почти безразличное выражение.

– Сейчас как раз передали, – оба понимали, кто передал, хотя название станции не прозвучало, – что серьезно повреждена урановая шахта. Радовались, что ее удастся пустить в ход не раньше, чем через полгода.

– Облапошили венгров, стало быть – стукнул Тереи кулаком по столу, – удалась эмигрантам провокация… Призывали уничтожать заводы, потому что им нет дела до Венгрии. Вся эта платная [свора лает, как велят, а наши всему этому слепо верят.

– Просто диву даешься, как быстро „Свободная Европа“ получает сведения, – задумчиво сказал шифровальщик. – Высоко сидят у них свои люди.

– Сейчас это проще простого. Две недели граница была открыта, катались туда и обратно. А люди перестали понимать, кто хочет блага Венгрии, кто прав: Надь, который драпанул к югославам, Миндсенти, который смылся к американцам, или Кадар, который вчера вышел из тюрьмы Ракоши, а нынче вызывает советские танки… Голова кругом идет. Сумасшедший дом! Я к вам пришел за декларацией, а то говоришь с товарищами – один ее читает так, другой – эдак… Каждый ищет и находит желаемое.

– Передали две странички, я записал, – вынул шифровальщик, из сейфа папку с копиями на папиросной бумаге, – но это выпускать из рук мне запрещено, так что читайте тут…

Иштван подошел к зарешеченному окну, повернулся к шифровальщику спиной и быстро пробежал глазами текст. Кадар объяснял, что принял решение под влиянием актов зверского террора и расправ, направленных не против повинных в беззакониях, а против коммунистов, как и он сам, недавно освобожденных из тюрем Ракоши и Гере. Толпа убила секретаря Будапештского горкома Имре Мезе, директора военного музея в Чепеле Шандора Сиклаи, преданного делу Венгрии товарища Каламара… Власть выскользнула из рук Надя, его правительство было бессильно. Вступление русских стало исторической необходимостью, иначе Венгрию ждала судьба второй Кореи. Однако тайная полиция подлежит роспуску, к прежним сталинским методам возврата не будет, виновные будут привлечены к ответственности…

Тереи кивнул. Этот пункт, видимо, и встревожил Ференца, поскольку заслуги, открывшие ему путь в дипломаты, могут неожиданно оказаться провинностями, все зависит от того, кто будет копаться в его прошлом.

Он поднял голову и встретил неподвижный, настороженный взгляд шифровальщика.

– И что скажете? Советник пожал плечами.

– Черт его знает, что за этим кроется.

Керень наклонился к столу, сосредоточенно вынул из ящика стола пачку „Кошутов“, предложил папиросу Иштвану, подал огонь и походя заметил:

– А четверть миллиона ушло за кордон“ так говорят, по крайней мере…

Словно доконать хотел шифровальщик.

– И не только бунтари-студентики, а и вся наша команда, чемпионы мира по футболу, прахом пошла.

Он сказал это с таким озлоблением, что советник невольно усмехнулся.

– Переживем…

– Там же парни на вес золота, их любой возьмет и заплатит, сколько спросят. В нашей сборной теперь их не будет. Это хуже разгрома, вы понимаете, как весь мир это примет? Миллионы болельщиков скажут, что мы уделаны. Венгрии нет, и не будет! – возмущенно выдохнул он табачный дым. – Плевать, что посольства разбегутся, чиновников кем хочешь можно заменить, а вот вратаря или крайних – где возьмешь такие таланты?

Отчаяния по этому поводу Иштван не способен был разделить, но возмущение понимал.

– „Свободная Европа“ говорила про дезертиров из заграничных учреждений?

– Да. Перечисляли. Из Нью-Йорка, из Парижа, из Лондона… Ругали наше посольство в Вене, там наши забаррикадировались я не впускают эмигрантов, а это важное место, на самой дороге… Целый список. Интересно, а у нас никто не смоется? Хотя кому охота в Индии засесть?

– А вам? – поддразнил шифровальщика советник. – Жена и сын с вами, специалисты по этому делу нарасхват, кое-что и на обмен имеется, – указал он на сейф. – Си-Ай-Си вас принял бы с распростертыми объятиями.

Шифровальщик поколебался, а потом, придавив окурок, отрывисто сказал:

– У вас жена, дети дома, но это не гарантия. Многие как раз рады-радешеньки рвануть когти от семейства. Вы не сбежите, но в два счета можете погореть, я вам прямо говорю, потому что нарываетесь. Лезете в драку, без разбора с кем…

– Не переживайте за меня.

– Я в загранке не первый год и скажу вам, советник, кое-что меняется. Раньше мы так не поговорили бы. Побоялись бы. Рот раскрыть можно – уж и то хорошо… Но надо же соображать, с кем говоришь. Хватает умельцев по черепам пройтись, лишь бы их власть потом, любя, озолотила. Уж я-то знаю, кто каков. Скажут так – сделаю так, скажут наоборот – тоже сгодится. Но шоры на глаза мне уже не напялят. Разок напялили, и будет.

– А я-то чем ваше доверие заслужил?

– Товарищ советник, – в это обращение шифровальщик вкладывал особый смысл, Иштвану это было очевидно, – вы мне ребенка спасли.

– Я?

– Михай мне все рассказал, и в газете было, как слон взбесился.

– Ерунда это, – отмахнулся Тереи. – Он сам назад повернул.

– А мог и не повернуть, – глянул ему в глаза шифровальщик. – Мокрое место осталось бы, Михай не выдумывает.

– Даже тогда, когда ему призраки мерещатся, – усмехнулся советник.

– Если Михай говорит, значит, что-то было, – отстоял сына Керень. – И хинди выучил побыстрее старших, сам не знаю, когда.

И вдруг Тереи увидел, как оживившееся лицо шифровальщика пригасло, сделалось ритуально замкнутым, Иштван обернулся – в бесшумно открывшейся двери стоял посол.

– О чем это вы в уголку? Ну, меня-то можете не стесняться, – поощрительно повел посол белесой ладонью.

– О призраках, – беззаботно начал Тереи. – Такое время, что лучше о призраках, чем о политике.

– О чем? – поднял кустистые брови посол.

– Я же вам говорю, о видениях Михая.

– Да, – подхватил шифровальщик. – Ему привиделась покойная жена Кришана… Еще до несчастного случая.

– Дурью маетесь, – пришел в ярость посол при упоминании об изгнанном шофере. – Хоть покойников не трогали бы, товарищ Тереи. Сами бездельничаете и к другим вяжетесь. Работать мешаете.

Он оперся о столик перед приемником пухлыми косматыми дланями.

– Новости есть?

Шифровальщик отрицательно помотал головой:

– Что они там себе думают в министерстве? Их долг – нам первым коня бросить, тогда на печать можно будет надавить, политикам освещеньице подсунуть, короче, действовать, а не к друзьям заклятым ходить за спросом, задницу подставлять и ждать, кто первый приложит.

Он вынул из кармана мятый, почирканный листок и шмякнул им об стол, как игрок козырной картой.

– Передайте срочно. А вы, товарищ Тереи, не убегайте, мне надо с вами переговорить.

Он припер Иштвана к косяку, положил ему руку на плечо, задышал в лицо кислой вонью трубки. Некоторое время они, молча глядели друг другу в глаза.

– Лучше пойдем к вам, там нам будет свободнее, – бесцеремонно подтолкнул Байчи советника, давая почувствовать свое превосходство.

„Разговор пойдет о Маргит“, – готовился Иштван к защите, тревожно гадая, с какой стороны Байчи попробует застать его врасплох.

Посол расселся в креслице советника, вынул трубку и кожаный кисет, долго набивал табак, искоса поглядывая на Тереи.

– Кому нынче с утра звонили?

– Я? – удивился Иштван. – Ах, да, в прокуратуру, А вас уже поставили в известность? Кто-то хорошо работает.

– Линия слишком долго была занята, телефонистка оправдывалась, – с угрюмым видом пробормотал посол сквозь мундштук трубки в мясистых губах, – И что у вас там за делишки?

– Я звонил по поводу второй жены Кришана. Ее ошибочно арестовали, – сказал Иштван таким тоном, словно речь шла о каком-то пустячке. – Обвинили в том, что это она всыпала, сахар в бак…

– А вы уж и поклясться, готовы, что это не она? – перевалился посол грузным торсом так, что креслице скрипнуло, оперся локтями о стол. – Вас-то это, каким боком касается, черт побери?

– Я с ней разговаривал до того.

– С какой целью? – рявкнул посол – По-моему, хватит! Кончайте с этим, Тереи.

Советник молчал, глядел, как пыхтит раздраженный посол, как ходит его раздутый кадык.

– Скажите, что с вами творится? – неожиданно начал Байчи самым дружеским тоном. – Гляньте на себя в зеркало.

– Каждое утро гляжу, когда бреюсь, – буркнул Тереи.

– И как, есть перемены? Просто другой человек. Синяки под глазами, вид – будто с бабы не слезаете, вечно раздражены, со всеми схватываетесь…

– Я?

– Тревожитесь за своих? Но ведь вы же получили телеграмму от жены. Думаю, теперь мы ее сюда» стребуем. Сон у вас улучшится. Нервы надо беречь, Тереи. Тропики истощают. Знаете, что бы я вам предложил? Мне вас от души жаль, – сочувственно скривился посол. – Как только подуспокоится, взяли бы вы две-три недельки отпуска, прокатились бы по стране, вам бы это пошло на пользу.

Слова звучали доброжелательно, но Тереи уловил цепкий взгляд из-под прикрытых век с двумя желтыми пятнышками, словно бы комочками жировых отложений. И инстинктом почуял, что у посла есть расчет на какое-то время избавиться от советника.

– Спасибо, господин посол, но не будут ли сослуживцы на меня в обиде?

– Ференц вас с успехом заменит. И речь не о завтрашнем дне. Товарищ Тереи, я иду вам навстречу, чтобы вы перестали меня сторониться. Пора, надо отдохнуть.

Посол перебрал пачку вырезок.

– Клевещут на честных товарищей, собак вешают. А их единственная вина в том, что они хотели социализма, а нация была не готова к этому. За кого вы, Тереи? – прицелился он в советника мундштуком, из которого вился синий дымок.

– Вам это известно, господин посол, это не тема для разговора.

– Кадар подхватил все лозунги повстанцев, чтобы удержаться, но от речей до дела, к счастью, много времени проходит, людишки пересчитают шишки, прикинут убытки, и все с них соскочит, остынут мигом. Тоже мне перемены, другую шапку нахлобучили, да на ту же голову, которая знала и знает, чего хочет. Когда видите, что я послюнил палец и вызнаю, откуда ветер дует, можете называть это оппортунизмом; а вам скажу, Тереи, меня этому жизнь научила. Будем держаться золотой середины.

Посол приподнял могучий зад, отодвинул кресло, встал. Выбил трубку о край стола, шаркнул ногой, растирая по полу пепел.

– Договоритесь с Ференцем о дате. Примерно, где-то в декабре, чтобы Рождество прихватить, не возражаете?

И уже в дверях спросил:

– Куда рассчитываете двинуться?

– К морю, на юг… Мне все океан снится.

– Венгр называется, – полунасмешливо пробормотал посол. – В Бомбей, в Калькутту?

– Еще дальше, в Кочин. Небольшой такой порт.

– Небольшой, но важный. Там все линии сходятся из Англии и Италии на Малайю и дальше, в Австралию. Посол отвернулся и вышел, оставив дверь открытой настежь. Тереи смотрел на его коренастую фигуру, покатые плечи, теряясь в догадках, было или не было слово «Австралия» тем самым предупредительным сигналом, которого он ожидал.

– Все равно поеду, – тихо сказал он. – Дурак буду, если не воспользуюсь.

Широченные лопасти включенного потолочного вентилятора разогнали трубочный дым, голубой вуалью расплывшийся было по верху комнаты.

Иштван погрузился в работу с такой страстью, что даже вздрогнул, когда зазвонил телефон. При звуке знакомого имени преисполнился добрых чувств.

– Ах, это вы, Рам… Как раз сегодня я навел справки по вашему делу.

– Да, Канвал, но не Рам, а его брат, я переводчик, имел честь познакомиться с вами, – возразил с петушиным задором телефонный фальцет. – Сомневался, застану ли вас, господин советник. Уже звонил вам домой.

Иштван глянул на часы – было без нескольких минут четыре. – Действительно, поздно.

– Не изволите, ли навестить Рама? Желательно сегодня.

– А что случилось?

– Я говорю из магазина… Может быть, заедете к нам?

– Так срочно?

– Видимо, да.

– А если я сначала пообедаю? – шутливым тоном сказал Иштван. – Это недолго. Буду у вас около пяти.

– Вы помните дорогу? На всякий случай я выйду на угол бульвара, перед новыми блоками.

Слова звучали четко, но очень тревожно, и поэтому Иштван спросил:

– С Рамом что-то случилось?

– Да, но уже лучше. Он вполне, а вы, господин советник, так много для него сделали…

– Хорошо, я непременно приеду.

И, правда… Что там могло произойти? Почему звонит не Рам?

Что всем им назло голодовку объявил? Или рассчитывает взять в долг полсотни рупий? Нет, хватит, одной его картины с меня довольно. Больше не куплю. Вешать некуда. В Будапеште? Илона скажет, наши дети лучше рисуют. А Маргит? То ли ей тогда действительно понравилось, то ли купила из жалости или чтобы доставить мне удовольствие? Нет, она человек очень современный. Представилось, как великолепно подошла бы картина Канвала к интерьеру сельского дома с широкими окнами, где на подоконниках кипит пожар настурций, она им обоим напоминала бы о том лете в Индии, о поре их встречи. Уже словно виделась голубовато-серая стена и на ней полная жара плоскость с намеченными кистью псевдофигурами. На камине стоит черный кувшин с пучком корявых веток, рядом каменная голова – подарок Чандры. «Наш дом. Мой и Маргит. За широкими окнами кукурузное ноле, небо цвета синьки и на нем одно облачко, цепляющееся за колодезный журавль».

Иштван фыркнул от смеха, размещенный за окном австралийский пейзаж оказался воспоминанием о родной стране, стране счастливого детства.

Он запер ящики на ключ, посвистывая, сбежал с лестницы. В холле дремал завхоз, и, чтобы его разбудить, Иштван с громким стуком положил на стол ключ от кабинета.

Завхоз приоткрыл один глаз, чуть кивнул на прощанье, спрятал ключ в карман и опять задремал, смешно шевеля усом, по которому ползла муха. Должно быть, славно поддал. Опустевшее посольство молчало, все сотрудники давно разошлись.

Поцеловав Маргит, он торопливо рассказал ей о телефонном разговоре и, даже споласкивая руки, придерживал ногой дверь ванной, чтобы смотреть на Маргит. Был счастлив, водя за ней глазами, казалось, в его присутствии она не ходит, а словно бы танцует.

– Мне с тобой можно? – спросила она и на всякий случай приготовила сумку с лекарствами, приказала выкипятить шприцы. Быстро пообедали – к великому удовольствию прислуги.

Ведя «остин», Иштван успел прочесть надпись метровыми буквами: «КАБИНЕТ ВОСКОВЫХ ФИГУР, фильм ужасов».

– Совсем забыл, – прикоснулся он к ее бедру. – Нынче мы идем в кино. Надо посмотреть журнал, там есть кусочек о восстании, показывают Будапешт.

– В котором часу?

– В шесть, когда будем возвращаться от Канвала, в это время никого из знакомых там не будет. Это дешевый сеанс, так что будут одни индийцы.

Они миновали перекресток с виллами, по-сельски пахло хлевом и сеном, которое везли скрипучие тонги. Издалека приметил Иштван знакомую фигуру, синий пиджачок с металлическими пуговицами, такие носят в английских интернатах, широкие белые накрахмаленные брюки.

– Что случилось?

Крохотное личико, блестят полные упрека глаза, обвисшие, давно не стриженые усы прядями лезут в рот. Канвал потряс головой, он был рад, что ожидание позади, что они, наконец, здесь и он послужит им проводником.

– Он выпил какой-то яд. Сейчас уже лучше. Я не мог сказать по телефону, в лавке знают нашу семью и слышат каждое слово. Он не хочет говорить, чем отравился… С ним жена.

– Самоубийство?

– Даже думать об этом не хотим, – в священном ужасе застыдился брат-переводчик. – Однако, видимо, это так. В последнее время шурин ему покоя не давал и тесть жену подговаривал… Они думают, ему лень работать. По их мнению, занятие живописью – это не работа, а другой у него нет, хотя я сам знаю, как он избегался в поисках… Он мечтал бежать отсюда, забыть Индию хотя бы на несколько месяцев. Вы ему обещали стипендию, господин советник. Он очень рассчитывал, что поедет в Венгрию, – и внезапно фальцетом воскликнул: – Влево, здесь влево через канаву… Водопровод проложили, теперь копают под кабель.

Колеса давили комья сухой глины, из-под протекторов клубами валила красная пыль.

Перед домом стайка детворы играла в стеклянные шарики, громкий крик сопровождал чьи-то точные попадания. Худенькая девочка в цветастых штанах сидела на корточках посреди мостовой, торжествующе потрясая мешочком с завоеванной добычей.

По крутой лестнице, испещренной красными плевками жеваного бетеля, они быстро поднялись в квартиру семьи Рама Канвала. Советника ожидала печальная череда родни, все спешили пожать ему руку, с уважением глядели на Маргит, которую брат-переводчик уже успел представить как врача.

В темноватой комнате лежал завернутый в одеяло Рам, исхудавшее тело едва угадывалось под складками ткани. Рядом с кроватью стояла глиняная миска с белесой жидкостью.

Иштван откинул оконную занавеску, и свет заката упал на желто-зеленое, блестящее от пота лицо Рама. Приоткрытый рот жадно хватал воздух, Рам был недвижен, как парализованный, одни глаза двигались, полные собственной неуправляемой жизни.

– Жена дает ему как можно больше простокваши, – объяснил брат. – Но его постоянно рвет.

– Очень хорошо, – одобрила Маргит. – Молоко – это противоядие.

Она послушала фонендоскопом, как бьется сердце, сосчитала пульс. Достала шприц и набрала из ампулы желтоватую маслянистую жидкость.

– Надо поддержать сердце. Чем он отравился?

– Каким-то отваром, – беспомощно развел руками полноватый седой отец. – Если бы мы знали, что дойдет до этого, никто бы ему слова не сказал.

– Спокойствие, прежде всего спокойствие, – распорядилась Маргит. – Пусть сюда никто не входит и не причитает над ним… Он сейчас уснет. Судороги ослабевают. Врач уже был? Где его жена?

У косяка двери стояла малорослая женщина в крестьянском – хлопчатобумажном сари. Она стояла, так низко опустив голову, что ясно был виден крашенный кармином пробор и траурные крылья расплетающихся волос. Тесные манжеты белой блузки врезались ей в руки.

Рам Канвал узнал Иштвана, судорожно сведенные губы растянулись в усмешку, и лицо стало похоже на лица умирающих от столбняка.

Советник наклонился, взял холодную и потную ладонь, рука Рама висела, как плеть.

– Господин Рам, ничего не потеряно, вы еще поедете к нам. Я вам обещаю.

– Нет, – всхрипнул тот. – Они вам лгут… Они мне сегодня сказали, что не хотят ни меня, ни моих картин. Он говорил прерывистым шепотом, связно, только глаза то убегали под лоб, то косили.

– Похоже на отравление каким-то алкалоидом, – хлопотала Маргит. – Промывать желудок поздно… Все, что там оставалось, вышло с молоком. Доза была не смертельная, но последствия поражения уже налицо. Практически ничем не поможешь. Вся надежда на то, что организм отстоит себя сам.

– Он выживет? – потребовал правды брат, согнутым пальцем убирая усы с губ.

– Если проявит волю к жизни, если будет бороться, – ответила Маргит, сворачивая резиновые трубки фонендоскопа. – Для этого он должен ясно видеть цель, а уж это зависит от вас.

– Слушай, Рам, – сжал руку художника Тереи, – даю тебе слово, если не к нам, ты поедешь к чехам, к румынам, все атташе мои друзья.

– Сказали, мои картины против социализма, выродившееся искусство, – прерывисто прошептал Рам, – сказали, не на то у вас подавлен мятеж, чтобы отравлять людей такой выставкой.

– Ференц, – поморщился советник. – Нет. Сам посол. Гиблое дело…

– Нет, не гиблое! – воскликнул рассвирепевший Иштван. – Ты еще в Париж поедешь, я весь мир вверх дном поставлю.

Губы Рама дергались, кривились в гримасе усмешки, зрачки вращались, сходились в углах глаз, он не владел их движением, страдал от этого, и частый пот, словно пена, выступал у него на лбу.

– Ты должен жить, слышишь? Будешь жить – поедешь.

– Не кричите, а то у вас голос красный делается, – пробормотал Рам.

Вдруг он начал давиться, корчиться от судорог, на губы выкатилось несколько беловатых комочков кислого молока. Жена, стоя на коленях у кровати, обтерла ему лицо мокрым полотенцем.

– Умер, – заскулила она. – Покинул меня. Маргит жестко отвела ее руки.

– Нет, он уснул. Не беспокойте его. Не мучьте вопросами. Задерни занавеску, свет ему неприятен. Шум представляется ему цветными пятнами… По-моему, его лучше бы отправить в больницу, – обратилась она к пожилому мужчине в жилетке верблюжьей шерсти, голые коленки мужчины, торчащие из-под дхоти, нервно дрожали.