Текст книги "Земля обетованная"

Автор книги: Владислав Реймонт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 40 страниц)

XII

«Кто хочет, тот всего добьется, думал Мориц, шагая по улице. – Вот захотел, и в кармане у меня тридцать тысяч марок».

И он с чувством удовлетворения ощупал в кармане клеенчатый пакет.

«Захочу проглотить Боровецкого и проглочу вместе с его фабрикой и капиталом».

«Захочу жениться на Меле и – женюсь, непременно женюсь».

В эту минуту для него не было ничего невозможного.

Первая большая победа наполнила его гордостью и безграничной самоуверенностью.

«Действовать надо смело и решительно», – подумал он и с улыбкой посмотрел на солнце, которое весело поблескивало на мокрых от дождя крышах и тротуарах.

– Пожалуй, это стоит отметить, – сказал он про себя и остановился перед витриной ювелирного магазина.

Ему приглянулся перстень с большим бриллиантом, но цена подействовала на него отрезвляюще, и он вышел из магазина без покупки.

Вместо этого он купил в галантерейной лавке галстук и пару перчаток.

«Обручальное кольцо они мне так и так купят», – рассудил Мориц и направился к дому Грюншпанов с твердым намерением покончить со вторым – матримониальным – делом.

От свахи, которая исподволь обрабатывала семейство Грюншпанов, он уже знал о разрыве с Высоцким, а также об отказе Бернарду Эндельману, который сделал Меле предложение в письменной форме. Наверное, от огорчения он перешел в протестантство и собирался жениться на какой-то «французской обезьяне».

Знал он и о том, что сыновья нескольких крупных дельцов безуспешно ухаживали за Мелей.

«А почему бы, собственно, ей не согласиться выйти за меня?» – Он бессознательно посмотрел на свое отражение в витрине и остался собой доволен. В самом деле, он был интересный мужчина.

Погладив курчавую бороду и поправив пенсне, он пошел дальше, взвешивая свои шансы на успех.

Деньги у него есть, правда, не ахти какие, зато Гросглик обещал большой кредит, предрассудков он лишен начисто, значит, блестящее будущее ему обеспечено.

Меля была прекрасной партией и давно ему нравилась. Правда, есть у нее эта польская фанаберия, любит она порассуждать на отвлеченные темы, а благородство и благо ближнего ставит превыше всего, но это не требует больших расходов, а в гостиной производит хорошее впечатление. А сколько красивых слов произнес он сам в бытность свою студентом в Риге, как осуждал современное устройство общества и в продолжение двух семестров был даже социалистом, но это не мешает ему теперь весьма выгодно обделывать свои дела.

Размышляя таким образом, он улыбнулся, вспомнив испуганную физиономию Гросглика.

– Мориц, обожди!

Он обернулся.

– Ищу тебя по всему городу, – говорил Кесслер, пожимая ему руку.

– По делу?

– Нет. Хочу пригласить тебя на сегодняшний вечер к себе. Будет еще несколько человек.

– Что, попойка, как в прошлом году?

– Нет, дружеский ужин, беседа и… сюрпризы.

– Сюрпризы здешние?

– Привозные, но для любителей будут и здешние. Придешь?

– Ладно. А Куровского ты пригласил?

– Хватит с меня на фабрике этих польских скотов, и дома я не желаю их видеть. Корчит из себя аристократа и воображает, что оказывает тебе большую честь, подавая руку. Verfluchter, [58]58
  Проклятый (нем.).


[Закрыть]– выругался он. – Ты куда идешь? Я могу тебя подвезти. Экипаж ждет.

– На Древновскую.

– Я только что видел Гросмана, его освободили под залог.

– Вот так новость! А я как раз к Грюншпанам собрался…

– Я подвезу тебя, только по дороге на фабрику заскочу.

– А что, эти сюрпризы с твоей фабрики?

– Надо кое-кого отобрать из прядильни.

– И они так прямо согласятся?

– Они у меня дрессированные. А впрочем, есть верное средство: не хочешь – получай расчет!

Мориц засмеялся. Они сели в экипаж и вскоре остановились перед зданием фабрики, совладельцами которой были Эндельман и Кесслер.

– Обожди минутку.

– Я пойду с тобой. Может, что-нибудь посоветую…

Они пересекли просторный двор и вошли в низкое строение с застекленной крышей, пропускавшей дневной свет; здесь помещались моечная, сортировочная, чесальный и прядильный цехи.

У длинных моек, из которых выплескивалась на пол вода, работали только мужчины; а из чесальни раздавались женские голоса, но при появлении Кесслера они тотчас стихли.

Молча глядя прямо перед собой, стояли в ряд, как автоматы, работницы, а вокруг них высились груды шерсти, словно грязные пенящиеся волны рокочущего моря, и неустанно дико ревели приводы и шестерни.

Кесслер шел, втянув голову в плечи, сгорбясь и играя желваками под заросшими рыжей щетиной скулами. Конусообразная голова, оттопыренные заостренные на концах уши делали его похожим на летучую мышь, выслеживающую добычу.

Маленькими глазками внимательно оглядывал он молодых пригожих работниц, а те под его оценивающим взглядом краснели и не решались поднять голову.

Около некоторых он приостанавливался, осведомлялся, как идет работа, осматривал шерсть и спрашивал у Морица по-немецки:

– Как ты находишь эту?

– Товар для мужичья, – пренебрежительно отзывался Мориц, но про одну сказал: – У этой пышные формы. Жалко, веснушки у нее…

– Хороша штучка! И кожа у нее, наверно, белая. Мильнер! – позвал он мастера, а когда тот подошел, понизив голос, спросил фамилию девушки и записал.

Два раза пересекли они цех в разных направлениях, но больше ни на ком не могли остановить свой выбор: работницы по преимуществу были некрасивые, изнуренные нуждой и трудом.

– Идем в прядильню. Тут мы ничего подходящего не найдем.

В прядильне при дневном свете, проникающем сквозь стеклянную крышу, снежными сугробами громоздилась белая шерсть, и царила необычная, пугающая тишина.

Станки работали бесшумно, с бешеной быстротой, словно в едином порыве, на одном дыхании, и лишь изредка резко, отрывисто взвизгивали маховики, но усмиренные смазкой, молкли, и звук, дробясь на мириады колебаний, наполнял воздух едва уловимым зловещим гулом.

Точно змеи, извивались с шипением и подрагивали черные приводы и трансмиссии, устремляясь ввысь, низвергаясь на сверкающие маховики, которые вертелись-крутились вдоль стен, исчезали под потолком, возвращались обратно и, похожие на пасмы черной шерсти, с бешеной скоростью бежали по обе стороны длинного прохода; за ними, точно скелеты огромных допотопных рыб, маячили очертания прядильных гребней. Они наклонялись вперед и вбок, хватали белыми зубьями шпули шерсти и отступали с добычей назад, а за ними тянулись сотни белых нитей.

Глаза работниц были прикованы к машинам; они, как автоматы, то приближались к гребню, то отпрядывали от него, молниеносно связывали порванные нити, и это чудовище настолько поглощало их внимание, что они ничего не видели и не слышали вокруг.

– Может, вон та чернявенькая, а? – шепотом спросил Кесслер, указывая на жгучую брюнетку в другом конце цеха, где ссучивали и наматывали пряжу. Ее пышные формы хорошо обрисовывались под легким платьем и сорочкой с длинными рукавами, застегнутой под подбородком, – из-за жары женщины были одеты, кто во что горазд.

– Да, хороша, очень хороша. Ты еще не познакомился с ней?

– Она всего месяц работает у нас. Вокруг нее увивался Хауснер – ну этот наш химик, но я недвусмысленно дал ему понять, чтобы он это дело оставил.

– Давай подойдем поближе, – с загоревшимися глазами сказал Мориц.

– Смотри, как бы шестерня в знак приветствия не затянула тебя в машину.

Они осторожно пробирались узким проходом между двумя рядами машин, одни из которых наматывали пряжу на огромные шпули, другие ссучивали ее вдвое.

Распылители действовали безостановочно, и водяная пыль, сверкая радугой, дрожала в воздухе, оседала на машинах, людях, на десятках тысяч веретен, которые крутились с пронзительным жужжанием, похожие в ярком солнечном свете, падавшем сверху, на белые в розоватых венчиках вихри.

Кесслер записал фамилии еще двух девушек, и, провожаемые злобными взглядами, мужчины вышли.

В дверях машинного отделения, где бешено крутилось огромное маховое колесо, засунув руки в карманы штанов, с трубкой в зубах стоял старик Малиновский. Вызывающе, со смертельной ненавистью уставился он на Кесслера и даже не снял шапки, не кивнул ему.

Встретившись с ним глазами, Кесслер вздрогнул и невольно попятился, но, преодолев страх, шагнул внутрь, осмотрел ложе, в котором, как две руки, двигались поршни, вращая огромное колесо, – это чудовище в неустанном, бешеном движении издающее дикий свист.

– Что нового? – спросил он Малиновского, глядя на искрящийся, сияющий нимб вокруг крутящегося колеса.

– У меня к вам небольшое дельце, – подступая к нему, глухо проговорил старик.

– Обращайтесь в контору, сейчас мне некогда, – нервно сказал Кесслер и поспешно вышел: голос и вся повадка Малиновского не сулили ничего хорошего.

– У этого чумазого рожа не из приятных, – заметил Мориц.

– Да… щерится на меня… Надо дать ему в зубы, – вполголоса сказал Кесслер.

В конторе Кесслер передал список отобранных девушек доверенному человеку, который знал, как действовать дальше, и не мешкая отвез Морица на Древновскую улицу.

– В шесть часов лошади будут ждать у твоей конторы, – сказал на прощание Кесслер.

Экипаж тотчас отъехал и исчез в клубах пыли. «Отъявленный негодяй», – подумал Мориц, входя к Грюншпанам.

XIII

У Грюншпанов он попал на семейный совет.

Грюншпан с криком метался по комнате, колотил кулаком по столу, сидевшая у окна Регина тоже что-то кричала и плакала от злости, старик Ландау в сдвинутой на затылок шелковой ермолке, отогнув клеенку, прямо на столешнице писал мелом длинные столбцы цифр; бледный Гросман в изнеможении лежал на кушетке и курил, с меланхолическим видом выпуская кольцами дым и время от времени иронически поглядывая на жену.

– Мерзавец! Другого такого нет в Лодзи! Меня из-за него удар хватит… Я помру! – выкрикивал Грюншпан.

– Когда тебя выпустили? – спросил Мориц у Гросмана.

– Час назад.

– Ну и как, хорошо там? – насмешливо прошептал Мориц.

– Сам убедишься: тебе не избежать этого, с той разницей, что ты сядешь не за грехи тестя и жены, как я, а за свои собственные.

– Альберт, не болтай глупостей! Мориц – свой человек, и ему известно, как обстоит дело. Но раз ты так говоришь, он, чего доброго, поверит сплетням, которые распускают по городу, – сердито сказал старик, останавливаясь перед зятем.

– Что мне об этом известно, вопрос другой, но я пришел к вам, как к своим, как к порядочным людям, – многозначительно сказал Мориц.

Грюншпан метнул на него подозрительный взгляд, и они пристально посмотрели друг другу в глаза, словно зондировали почву; первым отвернулся Грюншпан и опять начал ругаться.

– Я к нему обращаюсь как к человеку, как коммерсант к коммерсанту. «Продайте, – говорю, – мне свой участок». А этот свинопас… тьфу!., чтоб ему так везло в жизни, как я того от всей души желаю! – посмеивается и предлагает осмотреть участок, который иначе, как помойкой, не назовешь. И говорит: «Это не земля, а чистое золото, и дешевле, чем за сорок тысяч, я ее не продам». Чтоб тебе… чтоб тебе сдохнуть, чтобы у тебя язык отсох! Меля, детка, дай мне капель. Мне что-то нехорошо и, боюсь, как бы не стало еще хуже… – проговорил Грюншпан в дверь соседней комнаты.

– О ком это он? – тихо, с недоумением спросил Мориц.

– О Вильчеке. Парень не промах. За четыре морга сорок тысяч запросил.

– А стоят они того?

– Они сейчас все пятьдесят стоят.

– Да, земельные участки подорожали на тридцать процентов.

– То-то и оно! И неизвестно еще, что дальше будет, а у старика нет другого выхода: ему необходимо расширить фабрику.

– Чего же он тянет и устраивает скандал? Может, через несколько месяцев придется заплатить вдвое дороже.

– Потому что он – мелкий торгаш и привык торговаться из-за каждой копейки, как в былые времена в своей лавчонке в Старом Мясте, – презрительно прошептал Гросман.

– Добрый день, Меля! – Мориц подскочил к девушке.

– Добрый день, Мориц! Спасибо за великолепные цветы. Я очень тронута!..

– К сожалению, лучших в магазине не оказалось.

Она в ответ слегка улыбнулась.

От ее улыбки, от бледного лица веяло печалью, а обведенные синими кругами, ввалившиеся глаза казались еще темней и больше. Она двигалась медленно, словно через силу, как человек, у которого большое горе. Накапав капли на кусочек сахара и протянув отцу, она холодно посмотрела на сестру и, сделав вид, будто не замечает протянутой руки Гросмана, вышла.

Мориц видел в открытую дверь ее лицо, склоненное над бабкой, неизменно сидевшей в кресле у окна. Он любовался ее плавными, неторопливыми движениями, ее благородным обликом, и от волнения у него сладко замирало сердце. И он перестал обращать внимание на сетования старика Грюншпана и жалобные причитания Регины, упрекавшей мужа за то, что тот неправильно разговаривал со следователем и из-за своей глупости погубит семью.

– Ша-ша, дети! Хватит! Все будет хорошо!.. Немного мы на этом, конечно, потеряем, но семьдесят пять процентов все-таки получим. Я сейчас же отправлюсь к Гросглику; пускай он через своего человека договорится с доказчиками… Самим нам вмешиваться в это дело нельзя.

– Он должен всерьез заняться этим, если не хочет вместо своих тридцати тысяч получить пять.

– Ну да, при благоприятном исходе он получит пятнадцать, самое большее, двадцать тысяч, – цинично заметил Альберт, глядя на тестя.

– Золотые слова, Альберт! Мы дадим ему все двадцать тысяч! Ну довольно об этом! Давайте лучше поговорим о том, как отстраиваться. Ты, Альберт, больше не будешь этим заниматься. У меня грандиозный план. Мы купим у Вильчека землю и на базе моей фабрики создадим акционерное предприятие «Грюншпан, Гросман и К ⁰». Мой адвокат уже занимается юридической стороной этого дела, а архитектор через неделю представит детальный проект. Я все хорошенько обдумал и считаю, что сейчас самое время начинать. Несколько кретинов вылетели в трубу, и надо этим воспользоваться. Зачем платить за аппретирование тканей? Лучше делать это самим! И готовую пряжу незачем покупать. Лучше построить прядильню, и доход увеличится еще на двадцать пять процентов. Фабрика должна включать все процессы – от начала до конца. Попробуем потягаться с Мюллером. Я, Альберт, задумал это еще до того, как с тобой приключилась беда, и теперь надо извлечь из этого выгоду.

И Грюншпан стал подробно излагать планы будущей акционерной компании.

Регина, расчувствовавшись, кинулась отцу на шею.

Проект ошеломил Морица, и к фамилиям двух компаньонов он мысленно уже прибавлял свою.

– Но пока об этом никому ни слова! Сначала надо уладить дело Альберта. Мориц не проговорится: он свой человек.

– И хотел бы стать совсем своим, – многозначительно сказал Мориц.

Грюншпан посмотрел на него долгим, испытующим взглядом, Регина – тоже, а Гросман недоверчиво усмехнулся.

– Почему бы и нет? Надо это обсудить, – невозмутимо отвечал старик.

– Я пришел с этой целью.

– Ступай к Меле и объяснись с ней.

– Перед тем мне нужно переговорить с вами.

– Кое-что я уже знаю от Бернштейнши. А в согласии Мели ты уверен?

– Нет, но я хочу услышать, что скажете вы…

– Так… так…

Грюншпан поцеловал Регину, пожал руку Гросману и, выпроводив их за дверь, сказал:

– Ландау может остаться…

Потом уселся в кресло и, положив ногу на ногу, играл длинной цепочкой от золотых часов.

Мориц покусывал набалдашник трости, поглаживал бородку, поправлял пенсне, не зная, как заговорить о приданом, и в конце концов спросил напрямик:

– Сколько вы дадите за Мелей?

– А вы чем располагаете?

– Я могу завтра же представить вам приходо-расходное сальдо своей конторы и акт сделки, заключенный между мной и Гросгликом. Мне нет нужды обманывать вас. У меня солидное дело и наличный капитал, а не надежды на страховку, которую еще может оспорить следователь, – со значением произнес он. – Итак, что вы скажете?..

– Какой у вас капитал? Назовите цифру, завтра мы проверим.

– Тридцать тысяч наличными! И не подумайте, что я хвастаюсь, – кредит на сумму, по меньшей мере, вдвое большую. К тому же я человек образованный, у меня связи с лодзинскими миллионерами и репутация порядочного, честного дельца. И что особенно важно: я ни разу не обанкротился.

– Наверно, невыгодно было… – бесстрастно заметил Грюншпан.

– Итак, по самым скромным подсчетам я имею плюс-минус двести тысяч. А сколько вы даете за Мелей?

– Она десять лет училась в дорогом пансионе. Ездила за границу. Ее обучали разным языкам. Это обошлось мне очень дорого.

– Ну это ее личный капитал, в оборот его не пустишь. И я не буду иметь с этого и одного процента…

– Как! А воспитание, а манеры не в счет? Да она украсит собой любую гостиную. А на фортепиано как она играет? Меля моя любимица! Она настоящий бриллиант! – с жаром воскликнул Грюншпан.

– Итак, сколько вы намерены потратить на его оправу?..

– Ландау и К ⁰согласны выделить пятьдесят тысяч, – уклончиво сказал Грюншпан.

– Мало! Меля, конечно, красавица, умница, ангел! Настоящий ангел! Бриллиант! Но пятьдесят тысяч – мало!

– Мало?! Пятьдесят тысяч – большие деньги! Вы мне в благодарность еще руку должны поцеловать. Будь она уродина, хромая или слепая, я дал бы за ней больше.

– Ну совсем здоровой ее не назовешь. Она часто хворает. Но я этому не придаю значения.

– Да вы что! Это Меля-то нездорова? Она – само здоровье. Увидите, каждый год будет рожать вам ребенка. Во всей Лодзи другой такой девушки нет! К вашему сведению, на ней итальянский граф хотел жениться.

– Ну и выходила бы за него. Только вам пришлось бы раскошелиться для зятя на штаны и башмаки.

– А вы что за птица? Тоже мне, солидная фирма: посредническая контора Морица Вельта! Нашли чем гордиться!..

– Не забывайте, я – компаньон Боровецкого.

– Ай-ай, какой богач – десять тысяч вложил в дело, – засмеялся Грюншпан.

– С сегодняшнего дня моя доля составляет двадцать тысяч, а через год фабрика перейдет ко мне. Можете не сомневаться в этом…

– Тогда и поговорим, – с притворным безразличием сказал Грюншпан, хотя предложение Морица его устраивало, так как он считал его многообещающим дельцом.

– Через год вам придется говорить с кем-нибудь другим. Гросглик предлагает мне сто тысяч в придачу к своей Мери.

– На такую, как она, и за двести тысяч нелегко найти охотника.

– Зато ее отец и зять не заподозрены в поджоге.

– Ша-ша! – зашикал старик, заглядывая в соседнюю комнату.

– Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что породниться с фирмой Грюншпан и Ландсберг большая честь и от этого увеличится мой кредит.

– В Лодзи мне знают цену, – невозмутимо возразил старик.

– Кто? Где? В полиции, может? – съехидничал Мориц.

– Не повторяй сплетен, – со злостью оборвал его Грюншпан.

Оба замолчали.

Старик вышагивал по комнате и, подходя к окну, выглядывал в сад. Ландау сгорбившись сидел за столом; Мориц нервничал, с нетерпением ожидая, чем кончится торг. В глубине души он согласен был и на пятьдесят тысяч, но хотел попытаться выжать еще больше.

– А Меля согласна выйти за вас?

– Это я сейчас выясню, но сначала мне надо знать, сколько вы за ней дадите.

– Я уже сказал, и слов на ветер не бросаю.

– Такая сумма меня не устраивает. Пятьдесят тысяч – это мизер, принимая во внимание мои связи, образование, репутацию честного дельца. Я не какой-нибудь конторщик и не чета Ландау или Фишбину. Советую вам подумать, реб Грюншпан. Мориц Вельт – это фирма! Выдать за меня дочь – все равно что получить сто процентов на вложенный капитал. Мне не на кутежи нужны деньги. Пятьдесят тысяч наличными и столько же в рассрочку на два года, согласны? – решительным тоном спросил Мориц.

– Согласен, но за вычетом расходов на свадьбу, на приданое и на ее воспитание.

– Так обижать собственную дочь – просто свинство, реб Грюншпан! – вскричал Мориц.

– Ну ладно, поговорим об этом, когда уладится дело с Альбертом.

– Оно бросает тень и на нее, и вы должны прибавить еще десять процентов. Ведь нам придется выгораживать вас перед людьми. Ну так, как же?

– Я уже сказал, и это мое последнее слово.

– Слово можно взять назад, это не стоит денег. А мне нужны гарантии.

– Если Меля согласится, все будет сделано честь по чести.

– Хорошо. Я иду к ней.

– Желаю успеха! Ты мне нравишься, Мориц!

– Ты, Грюншпан, известный махер, но я тебя уважаю.

– Значит, мы поладим, – Грюншпан протянул Морицу руку.

Мориц застал Мелю в маленьком будуаре. Она лежала на кушетке с книжкой, но не читала, а смотрела в окно.

– Прости, что я не встаю: мне нездоровится. Садись! Почему у тебя такой торжественный вид?

– Мы только что говорили с твоим отцом.

– А-а! – протянула она, внимательно глядя на него.

– Верней, я начал разговор…

– Понятно! Цветы… разговор с отцом… Ну и что?

– Он сказал: все зависит только от тебя, Меля, – проговорил он тихо и так проникновенно, что она опять взглянула на него.

А Мориц стал говорить о себе, о том, что она давно ему нравится.

Меля оперлась на руку и повернула к нему печальное, измученное лицо. И жгучая боль, боль невосполнимой утраты, которую не избыть слезами, пронзила ей сердце. Она сразу поняла, что он пришел просить ее руки. И его слова не вызвали у нее ни гнева, ни возмущения; она безучастно смотрела на него и слушала, но по мере того как он говорил, ею овладевали тревога и тоска.

«Почему Мориц, а не Высоцкий, которого она так страстно любит, просит ее стать его женой?..»

Чтобы скрыть слезы и не видеть Морица, она уткнулась лицом в подушку и, затаив дыхание, слушала, не отдавая себе отчета в том, кто говорит с ней. Она не хотела этого сознавать, в ней все противилось этому, и душа исходила слезами. Всей силой любящего, исстрадавшегося сердца, всеми фибрами души призывала она другого, призывала сесть на место Морица и избавить ее от муки. И желание было так велико, что временами начинало казаться: это Высоцкий признается ей в любви.

Заставляя ее вздрагивать и забывать о Морице, в ушах звучал его дивный голос, который с того вечера у Ружи навсегда запомнился ей и, как записанный на фонографе, сейчас ожил, а она, очарованная, бесконечно счастливая, внимала ему.

Она слушала долго, упиваясь его словами, и в порыве нахлынувшего чувства уже хотела кинуться ему на шею, целовать и говорить: «Люблю, люблю!» Но открыв глаза, ужаснулась: перед ней со шляпой в руке сидел красавчик Мориц… Мориц… Мориц…

И говорил не о блаженстве, не о счастье разделенной любви, не о сладостных порывах сердца.

А ровным, спокойным голосом рассуждал о том, как славно они заживут вдвоем, говорил о фабрике, которую намерен основать, о капиталах, о ее приданом, о планах на будущее, о том ,что ,возможно, у них будет свой выезд, и она никогда ни в чем не будет испытывать недостатка.

«Мориц, Мориц», – с трудом доходило до ее сознания, и она спросила, как в полузабытьи:

– Ты меня любишь, Меч… Мориц?

И тотчас спохватилась, пожалела о вырвавшихся словах, но было уже поздно.

– Не знаю, как это выразить, – растроганно сказал Мориц. – Ведь я – коммерсант и не умею говорить красиво о своих чувствах. Но когда я тебя вижу, Меля, у меня на душе становится так хорошо, что я забываю обо всем на свете, даже о делах. Ты такая красивая и совсем не похожа на наших женщин… Скажи, ты согласна стать моей женой?

Она смотрела на него, но снова видела перед собой другое лицо, другие глаза и слышала страстный, взволнованный шепот любовного признания. И словно изнемогая от жарких поцелуев, опустила веки. По телу пробежала блаженная дрожь, она напряглась, как струна, и прижалась спиной к дивану, – ей казалось: тот, другой, обнимает и привлекает ее к себе.

– Меля, ты согласна стать моей женой? – переспросил Мориц, встревоженный ее молчанием.

Она очнулась, встала и не раздумывая торопливо сказала:

– Согласна. Переговори обо всем с отцом. Хорошо, я выйду за тебя замуж.

Он хотел поцеловать ей руку, но она мягко отстранилась.

– А теперь оставь меня… Мне нездоровится… Приходи завтра после полудня…

Больше она ничего не в силах была сказать, а он, обрадованный благоприятным исходом дела, не обратив даже внимания на то, как странно она себя ведет, поспешил к папаше Грюншпану уговориться о приданом.

Не застав Грюншпана, которого вызвали в контору, он вернулся в будуар, чтобы попросить Мелю самой сказать отцу о своем решении.

Бледная как полотно стояла она на прежнем месте и, глядя невидящими глазами в окно, шевелила губами, словно разговаривала со своим сердцем или с видениями прошлого.

– Ладно, Мориц, скажу… Да, я буду твоей женой, Мориц… – монотонно повторяла она.

Но на этот раз позволила ему поцеловать руку, и, не заметив даже, как он ушел, прилегла с книжкой на кушетку и тупо уставилась на покачивавшиеся за окном розы и сверкавший на клумбе золотистый зеркальный шар.

На радостях Мориц дал Франтишеку, подававшему ему пальто, целый гривенник и поехал на фабрику на извозчике.

– Поздравь меня, я женюсь на Меле Грюншпан, – выпалил он, вбегая в контору.

– Что ж, это немалые деньги, – сказал Кароль, поднимая голову от бумаг.

– Это большие деньги, – уточнил Мориц.

– В том случае, если страховая компания заплатит сполна, – с ударением сказал Кароль.

Его злило, что Мориц одним махом заполучил красивую невесту и большое приданое, а он, Кароль, бьется как рыба об лед.

– Я принес тебе деньги.

– А я прикинул и вижу, что обойдусь без них. Нашелся кредитор, который согласен дать в долг на полгода всего за восемь процентов. – Это была неправда, но он сказал так умышленно, чтобы досадить Морицу.

– Бери! Я специально для тебя раздобыл деньги и уплатил вперед проценты.

– Задержи их у себя на несколько дней, если они мне не понадобятся, я уплачу неустойку.

– Не люблю, когда сделку обставляют такими условиями, – недовольно сказал Мориц.

– Значит, панна Меля согласна? Странно…

– А что в этом странного? – раздраженно спросил Мориц.

– Малость на конторщика смахиваешь. Впрочем, дело не в этом…

– А в чем? Договаривай, пожалуйста…

– Да ведь она была без памяти влюблена в Высоцкого, – сказал Кароль притворно-удивленным тоном, в котором сквозила издевка.

– Это такая же нелепость, как банкротство Шаи.

– А почему бы им не полюбить друг друга? Она – красавица, он тоже недурен собой. И оба помешаны на служении обществу, оба темпераментные… я сам видел у Травинских, как они пожирали друг друга глазами. Поговаривали даже о женитьбе… – безжалостно продолжал он, наслаждаясь страдальческим видом Морица.

– Возможно, но мне это безразлично.

– Я не мог бы с безразличием относиться к тому, что касается моей невесты. И никогда не женился бы на женщине с прошлым, – сказал Кароль и при этом так язвительно усмехнулся, что Мориц вскочил как ужаленный.

– К чему ты мне все это говоришь?

– Просто так. В моих словах нет ничего обидного ни для тебя, ни для панны Мели. Я искренне рад, что ты так удачно женишься. – И он снова ехидно улыбнулся.

Мориц обозлился и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты.

Он был так раздражен, что с руганью накинулся на рабочих, которые откачивали воду из-под фундамента.

– А ну, пошевеливайтесь, хамы! Работаете как из милости, со вчерашнего дня воды нисколько не убавилось.

– Чего? – громко спросил один из рабочих.

– Ты чего грубишь? Как ты смеешь грубить? Да я в два счета выгоню тебя с работы!

– Проваливай отсюда, жид пархатый, покуда цел! Не то башку сверну, чтоб знал, в какую сторону улепетывать, – прошипел каменщик, поднося кулак к его носу.

Мориц поспешно отступил и поднял такой крик, что Кароль выскочил из конторы, а Макс – из прядильной.

Мориц требовал, чтобы рабочего немедленно уволили, так как он оскорбил его.

– Успокойся, Мориц! И не вмешивайся не в свое дело!

– Как это «не в свое дело»? У нас одинаковые права!

– Допустим. Но это еще не причина, чтобы ругать рабочего и при том несправедливо.

– Что значит «допустим»! Я, как и ты, вложил в дело десять тысяч.

– Не кричи, пожалуйста! Или тебе хочется похвастаться перед рабочими своими десятью тысячами?

– Говорю, что считаю нужным. И прошу меня не учить!

– Но кричать-то зачем?

– Это мое дело!

– Ну и кричи на здоровье! – презрительно сказал Кароль и ушел в контору.

Мориц выкричался перед Максом и убежал, пригрозив напоследок, что заведет здесь другие порядки, что дальше так продолжаться не может, что Кароль строит не фабрику, а дворец.

– Рассчитывает на приданое панны Грюншпан вот и разошелся, – сказал Максу Кароль, но в душе пожалел, что вспылил, так как крайне нуждался в деньгах.

«Всегда так: погорячусь и непременно наделаю глупостей», – подумал он.

Хотя упоминание о романе Мели задело Морица, он тоже был недоволен собой, понимая, что вел себя глупо.

И хотел даже вернуться, но было уже начало седьмого, и он решил объясниться с Каролем позже.

Экипаж Кесслера ждал его у конторы, и Мориц, заехав домой переодеться, приказал кучеру погонять лошадей.

С наслаждением развалившись на мягком сиденье, он небрежно кивал встречным знакомым.