Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 44 страниц)

– Ну что ж, тогда, как говорил Сталин: «Других писателей у меня для вас нет». Если не Горбачёв, то кто?

– Да, – подхватил дядя Аркадий, – кто?

Профессор невозмутимо подцепил вилкой дольку лимона.

– У меня к вам, товарищи дорогие, – парировал он, – тот же вопрос о Сталине: если не он, то кто? Вы с этим сначала разберитесь, тогда и про сегодняшних поймёте. Вам ведь Сталин не нравится? Понимаю! Вы же не думаете, что я – за расстрелы? Не думаете? Очень хорошо! Но кто вместо него?

– Бухарин, – уверенно произнёс отец, – Рыков, Томский, Пятницкий – да много было достойных людей!

Я сразу понял, почему он так сказал: где-то с месяц назад на первой странице «Известий» вышла большая статья о Бухарине. До этой публикации его имя находилось под запретом и казалось прочно забытым. А теперь рассказывалось, что он был верным ленинцем, любимцем партии и выступал за постепенное, более мягкое для населения, развитие экономики. Тут же в статье приводилось завещание Бухарина, где он клялся в верности коммунистической партии и просил не верить возведённой на него клевете. Больше всего поражало то, как завещание дошло до читателей 1980-х: юная жена Бухарина выучила текст наизусть и, чтобы не забыть, каждый день повторяла его на протяжении десятилетий.

Но на профессора ответ отца не произвёл впечатления:

– Ошибаешься, Илья, – слегка поморщившись, возразил он, – дважды ошибаешься, – его взгляд переместился на дядю Аркадия: – Оба ошибаетесь.

Отец и дядя Аркадий украдкой переглянулись.

– Не было там других кандидатур, – веско продолжал дед, – только две и были. А остальные вокруг них сплотились – неужели не ясно? Что вы мне тут рассказываете о каких-то «достойных людях»? Почему не было других кандидатур? Потому что не было других идей. Или мировая революция Троцкого, или социализм в одной стране Сталина. Даже мы школьниками спорили об этом в 1925-26-м: Сталин или Троцкий? Нам, соплякам, конечно, мировую революцию подавай – чтобы и мы успели поучаствовать. Но за Сталиным – подавляющее большинство партии. С этим тоже надо считаться. А ваши «достойные люди» – для вторых и третьих ролей. Вы можете представить Бухарина Верховным Главнокомандующим? Я – не могу. Если уж сам Троцкий прозвал его Колей Балаболкиным, то это что-то да значит… Заика Рыков? Смешно говорить! Зиновьев, Каменев? Так они даже Зимний дворец в семнадцатом боялись атаковать – куда им с Гитлером сражаться! Это вам – раз. А теперь два: с чего вы взяли, что те, остальные, были гуманистами? Не было там таких! Какими, по-вашему, методами, Бухарин собирался воспитывать коммунистическое человечество? Я скажу вам, какими – начиная с расстрелов и заканчивая принудительным трудом. Расстрелы у вашего «страдальца за народ», замечу, на первом месте! Ещё в 1920-м году писал! Вот и получается: все эти ваши бухарины и рыковы, зиновьевы и каменевы, эйхе и преображенские и крови пролили бы в пять раз больше, и дела не сделали бы – потому как не умели они этого и не любили. Они же как рассуждали? «Я вас пламенной речью вдохновлю, а дальше вы уж сами старайтесь. А коли плохо стараетесь, то вы – враги революции. Со всеми вытекающими». Только заводы строить – не на митинге выступать. Тут надо вникать в детали, разбираться, решать скучные производственные задачи – вот это Сталин умел и любил. И от других требовал конкретики. Вы почитайте его работы – можете с ним не соглашаться, можете иронизировать над «Жить стало лучше, жить стало веселее», но вы не можете отрицать, что пишет он чётко и ясно, без витиеватости и желания понравиться. Поэтому и в войне победили!

Профессор обвёл нас всех пристальным взглядом и победно заключил:

– Вы считаете, Сталин – худшее, что могло случиться со страной? Заблуждение, молодые люди! В тех условиях лучше быть и не могло – это, так сказать, самый мягкий вариант. Да, мягкий – вы не ослышались! Потому как самый практический. Все остальные – намного бестолковей, а потому – кровавей и ужасней. Десятикратно! Когда поймёте это, поймёте и всё остальное!

Возникла пауза. Отец, дядя Аркадий и даже я почему-то испытывали неловкость.

– Так, может быть, – осторожно предположил дядя Аркадий, – лучше Горбачёва сейчас тоже никого нет?

– Не пугай меня, Аркадий, – поморщился профессор и взял рюмку, – я и так плохо сплю… Ваше здоровье!

Он степенно выпил коньяк, закусил лимоном, вытер губы и неожиданно обратился ко мне:

– Именно так, дорогой тёзка: хочешь понять, чего стоит руководитель – обрати внимание на то, как он говорит! В жизни не раз пригодится! Если в речи – бла-бла-бла, то и в голове – каша!

Я молча кивнул. Рассуждения деда произвели на меня сильное впечатление: всего второй раз в жизни (после памятного разговора о расставании с девушками) я убедился, что лингвистику можно использовать не только в научных статьях и учебных аудиториях, но и в областях, где мне и в голову бы не пришло её применять.

Однако в этой дискуссии мне следовало быть на стороне отца (я чувствовал это почти инстинктивно). Вечером, после ухода гостей, когда мы всей семьёй мыли, протирали и складывали посуду, я сочувственно спросил у матери (так словно это была её личная беда, почти не имеющая отношение к нам с отцом): получается, дедушка – сталинист? Вопрос ей не понравился. Мама осведомилась: что значит «получается»? И ответила: не болтай ерунды, никакой дедушка не сталинист.

К моему удивлению, отец присоединился к её мнению.

– Понимаешь, старик, – сказал он, – это не вопрос убеждений, как может показаться на первый взгляд. Или не только убеждений. Просто Сталин для Ярослава Николаевича – это его юность, а юность люди обычно вспоминают с теплом, какой бы она ни была. Возможно, когда мы критикуем Сталина, Ярославу Николаевичу кажется, что мы критикуем его собственное поколение: они Сталина – боготворили, с его именем умирать в атаку шли…

– А-а, – сказал я, – понятно.

Кроме того, добавил отец, Сталин как-никак опроверг «Новое учение о языке» академика Марра, а как раз за критику этого «Нового учения» Ярослав Николаевич и попал в ГУЛАГ, так что сам понимаешь…

Имя академика Марра было мне незнакомо, но и о лагерном прошлом профессора я слышал впервые.

– Кто?! – поразился я. – Дедушка??? А почему я об этом ничего не знаю?

– Вот сейчас и говорю, – невозмутимо сказал отец.

– Но – как?! Где? На Колыме, да? – мне требовались подробности.

Отец ответил: нет, не на Колыме, а в Коми, но детали ему неизвестны. А мама, кинув в отца недовольный взгляд, тут же вскинулась и предупредила, чтобы я не вздумал лезть к дедушке с расспросами.

– Он не любит об этом говорить, – объяснила она.

– Откуда ты знаешь? – задал я глупый вопрос.

Оттуда, ответила мать, что даже бабушке, своей жене, он никогда об этом не рассказывал, а уж дочерям – тем более, и она, возможно, никогда бы не узнала, если бы однажды, когда она ещё была школьницей, к ним не приехал погостить откуда-то с Урала лагерный друг профессора. После этого она спросила отца, почему он не рассказывал, что был репрессированным? И получила ответ: потому, что тебе это в жизни никак не пригодится, нечего голову забивать тем, что тебя не касается – в общем, учи уроки. Вот и мне, по мнению матери, следовало заниматься уроками, а не любопытничать.

– А знаешь, – задумчиво сказал ей отец, – вполне возможно, для малыша Ярослав Николаевич сделает исключение. Кто для него мы с Аркадием? Седьмая вода на киселе – зять, ученик. А малыш – прямой потомок. Да к тому же названый в его честь.

– А я, по-твоему, кто? – уязвлёно поинтересовалась мама. – Подкидыш?

– Ты – женщина, – улыбнулся отец и успокаивающе провёл ладонью по её плечу. – А войны, репрессии – это всё мужчины придумали…

Несколько дней я ходил пронзённый ощущением, что грозная история, слетавшая с журнальных страниц, оказывается, совсем рядом со мной. И, не утерпев, когда матери не было дома, спросил отца: кто такой академик Марр, и почему за критику его учения могли посадить в тюрьму? Отец обстоятельно поведал, что был такой крупный специалист по кавказским языкам, который в какой-то момент сбился с научного пути и начал утверждать, что все языки мира произошли от четырёх слогов – «сол», «бер», «йон», «рош», и потому все существующие языки – одинаково древние, и языкового родства не существует, а есть только взаимное влияние языков друг на друга. Но это, разумеется, ерунда, так как языковое родство несомненно существует.

– Это как утверждать, что ты похож на нас с мамой не потому, что ты наш сын, а потому что мы живём в одной квартире, – объяснил он.

– Да, ерунда, – согласился я. – А почему его не объявили сумасшедшим?

Отец пожал плечами:

– Такие были времена…

Слишком общий ответ меня не устраивал, а мама, видимо, довольно быстро забыла об этом разговоре: уже через две недели она попросила меня заехать к бабушке, которая работала в аптеке и достала дефицитное лекарство для родственницы одной из материных подруг. Мне не впервой было выполнять подобные поручения, но сейчас я увидел в нём особый знак.

Родители матери жили на верхней половине центральной части города, где ещё сохранилась одноэтажная застройка – тесная и путанная. Чтобы попасть в их дом, требовалось войти с улицы в двустворчатые зелёные ворота, пересечь асфальтированную площадку, вокруг которой, примыкая друг к другу стояло несколько домов, пройти в узкий проход между двумя из них и попасть на небольшую круглую лужайку – общую для ещё трёх домов. Один из них и был родным домом матери.

Мне нравилось там бывать, особенно в тёплые месяцы, когда всё вокруг цвело, зеленело и наливалось соками – перед каждым домом имелся свой небольшой палисадник, где выращивались тюльпаны, нарциссы, пионы, флоксы и сирень, росли вишни и черешни, а замкнутость пространства создавало романтическое ощущение оторванности от мира – как в какой-нибудь приключенческой книжке. Я не раз представлял, как живу здесь постоянно, а в соседних домах обитают Шумский и Зимилис, как здорово мы проводим время в местных дворах и переулках, и однажды даже сказал матери, что немного ей завидую: она выросла в таком классном месте – намного лучшем, чем простая пятиэтажка.

Она ответила: завидовать тут нечему, так как водоснабжение, канализацию и газ провели сюда далеко не сразу – к тому времени она уже заканчивала школу. А до этого за водой надо было ходить на водокачку за пятьдесят метров, туалет стоял на улице, отапливать приходилось дровами и углём, а для того, чтобы помыться, нужно было идти несколько кварталов в общественную баню. И она очень рада, что теперь живёт в квартире со всеми коммунальными удобствами.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Ещё только начался март, шёл дождь со снегом, и вообще было не до романтики. Я волновался и не был до конца уверен, что решусь задать вопрос про Марра. Конечно, никто не узнает, что я струсил, но сам я буду знать, и от этого никуда не спрячешься.

Надежда на успех, однако, преобладала: своей второй любовью после лингвистики профессор называл историю – в его кабинете на книжных полках стояли целые ряды исторических трудов и мемуаров. Если мне удастся показать деду, что мной движет не праздное любопытство, а исторический интерес – в сущности такой же, как и у него самого – то, как мне казалось, он не станет этот интерес игнорировать и пресекать…

Поначалу всё шло, как обычно: первым делом меня усадили обедать и за едой расспрашивали о моих делах. Но спрашивали по-разному: бабушку интересовала моя общая успеваемость и хорошо ли кормят в школьной столовой; деда – чем я увлекаюсь и к чему стремлюсь. Вопрос о моих увлечениях всегда казался мне скользким: я старался отвечать максимально широко, почти уклончиво. В то время я занимался лёгкой атлетикой, играл с ребятами во дворе в футбол и хоккей, слушал иностранный и отечественный рок, зачитывался историческими и приключенческими романами, а, если удавалось достать детектив и фантастику, то и ими. Однако сообщать об этом деду почему-то казалось неудобно – не только за себя, но и за родителей. Мне не хотелось, чтобы у профессора создалось впечатление, будто родители относятся к моему воспитанию спустя рукава, и потому в моей голове – ветер. Но в этот раз я уверенно ответил, что увлекаюсь историей, привёл в подтверждение несколько недавно прочитанных исторических романов, а когда встали из-за стола спросил деда: можно ли мне посмотреть его книги и что-нибудь взять почитать?

Так мы оказались в кабинете профессора – узкой комнате с письменным столом у окна и печными изразцами в углу у входа. Когда-то она служила спальней для матери и её младшей сестры, а теперь была почти полностью заставленной книгами. Я застыл у книжных полок, водил пальцем по корешкам и, наконец, на уточнение, какая конкретно тема меня привлекает, немного помявшись, спросил про Марра.

Дед удивился, но не очень.

– Хм. Вот как, – сказал он, разглядывая меня с любопытством и поглаживая свою бородку. – Значит, тебя заинтересовал Николай Яковлевич?..

– Ну, в общем…

– Любопытно, – произнёс он задумчиво. – И похвально. Честно говоря, я думал, тебе это станет интересно лет в восемнадцать-девятнадцать…

Я пожал плечами – дескать, кто мог знать, что так получится. Профессор некоторое время раздумывал, а потом решился.

– Ты ведь никуда не торопишься? Вот и хорошо: раз так, то не будем откладывать. Тебе это, правда, интересно? – дед выглядел довольным и как-то сразу преувеличил моё желание ознакомиться с «Новым учением» Марра. – Тогда не будем откладывать.

Он достал из письменного стола чистую тетрадь, вытянул из стаканчика шариковую ручку и указал мне на стул. Продолжая испытывать неловкость, я сел за профессорский стол и приготовился записывать. Сам профессор заложил руки за спину и стал ходить взад-вперёд. Я сидел вполоборота к нему и следил за его передвижениями боковым зрением.

– Ты же уже знаешь, что такое индоевропейская семья? – спросил он, остановившись.

У меня в багаже прочитанного уже имелась научно-популярная «Книга о языке» Франклина Фолсома.

– Уильям Джонсон, – уверенно ответил я. – Он поехал в Индию и обнаружил, что санскрит очень похож на латынь, древнегреческий и древнегерманский. И предположил, что все они имеют общее происхождение.

– Правильно, – кивнул профессор. – А когда это было?

– М-м… конец 18 века?

– Совершенно верно.

Он сделал ещё несколько рейсов туда-обратно, затем последовал новый вопрос:

– Скажи, дорогой историк, что такое ум?

– Ум? – удивился я.

– Вот именно – ум, – подтвердил он, энергично кивнул бородкой. – Что это такое? Все люди считают себя умными и обижаются, когда кто-то в этом сомневаются. Но, представь себе, мало кто может сказать: а в чём это драгоценное сокровище заключается? Ты как считаешь?

– Ну-у, – протянул я, – это когда можешь что-то быстро выучить или решить.

– Близко, – согласился дед. – Но что такое «близко»? Волосы тоже близко к голове, но они – не голова. Так и с умственными способностями – они лишь инструмент ума, да не ум. Не спорю, и они важны: с хорошим инструментом работать легко и приятно, с плохим – намучаешься. Но мастер и с плохим инструментом полезную вещь сделает, а неумехе и лучшее оборудование дай – ничего путного не создаст. Очень, знаешь ли, опасно путать одно с другим. У нас же как считается? Если у человека блестящие умственные способности, если много знает, то глупым быть не может по определению. Ещё как может! У того же Марра были колоссальные способности к изучению языков – он их знал пятьдесят или шестьдесят, и тем не менее… да. Ладно, не будут тебя мучить: в русском языке есть слово, которое поможет нам ответить на этот вопрос – слово «уметь». Ум – это то, что ты умеешь. И чем лучше умеешь, тем ты в этом деле умнее. Согласен?

Я кивнул.

– Вот и запиши, – тут же потребовал он и снова прошёлся по комнате. – А что такое глупость? – спросил он на обратном пути.

– Когда чего-то не умеешь?

– Ну, всего уметь невозможно. Так вот, дорогой мой тёзка: глупость, это когда чего-то не знают, не умеют, а берутся судить – лезут в знатоки, так сказать. А почему лезут? Потому что самомнение, заносчивость. Увидишь заносчивого человека, знай: перед тобой почти наверняка глупец. Глупость и заносчивость – два сапога пара. Это, собственно, и есть Марр.

Под пристальным контролем профессора я записал определение ума и ещё несколько глубокомысленных фраз: «Глупцы встречаются и среди академиков», «Ум – величина не постоянная» и «Лучше не иметь никакого мнения, чем иметь поверхностное», после чего дед счёл меня достаточно подготовленным, чтобы перейти к основной теме:

– Ну, что ж, значит Марр…

Преступление академика Марра (дед так и сказал: «преступление») заключалось в том, что он использовал науку для достижения ненаучных (карьеристских) целей. Он «хорошо начинал, но плохо кончил».

Марр прославился ещё до революции описаниями кавказских языков и несколькими удачными экспедициями в Армению, где в древней армянской столице Ани обнаружил, а потом исследовал древний памятник армянской письменности. В тридцать шесть он стал профессором, а в сорок один – действительным членом Императорской Академии наук. На кавказских языках ему и следовало остановиться и не лезть в сравнительно-историческое языкознание, в котором он не разбирался и, судя по всему, не знал даже базовых языковых закономерностей. Однако Марр не остановился – им двигало национальное чувство. Сын шотландца, прибывшего в Российскую империю для того, чтобы начать выращивать здесь чай, но грузин по матери и месту рождения, Марр начинал, как грузинский националист – о чём впоследствии, уже прочно стоя на позициях марксиста-интернационалиста, не стеснялся с улыбкой признаваться. Он стремился отыскать родственные связи грузинского языка – задача нетривиальная даже сто лет спустя, а во времена, когда начиналась научная карьера Николая Яковлевича, и вообще неразрешимая. Основные усилия современных ему учёных были направлены на изучение языков индоевропейской группы, и грузинский ей со всей очевидностью не соответствовал – он существовал словно сам по себе. Таким образом грузины оказывались в отрыве от народов, которые в ту пору считались цивилизованными.

Для Марра такое положение стало вызовом. Ещё на студенческой скамье будущий академик, пользуясь тогдашней научной классификацией, выдвинул гипотезу о сходстве языков Грузии с языками потомков Сима и Хама – семитскими и хамитскими. Новую группу он предложил назвать яфетической – по имени Яфета, третьего сына Ноя. Все три языковые ветви, по его замыслу, объединялись в единую, произошедшую от Ноя, семью, – ноэтическую. Если учесть, что по библейской легенде Ной после Всемирного потопа сошёл на землю не где-нибудь, а на Арарате, то неудивительно, что Кавказ казался Марру древнейшим языковым центром Земли.

Больше всего его волновали яфетиды, к которым Марр относил в первую очередь кавказцев. Он жаждал отыскать яфетические следы повсюду – в языках живых басков и вымерших шумеров, индейцев Южной Америки и аборигенов Австралии. Эта жажда предопределила результат: яфетическая группа прирастала все новыми и новыми языками – из числа малоизученных. Иногда он устанавливал довольно экзотические и откровенно сомнительные родственные связи – вроде абхазско-перуанской. В конце концов, Марр пришел к выводу, что некогда все Средиземноморье было населено яфетидами, позже вытесненные на Кавказ новыми пришельцами – индоевропейскими народами. Однако нашествие не прошло для индоевропейцев бесследно: остатки яфетического влияния можно обнаружить в их языках и по сей день. Так считал Марр.

В научном мире яфетическая теория признания не получила: мало кто из лингвистов считал её серьёзной – и в России, и в Европе. Но и большого вреда от неё не видели: фантазирует человек и пусть фантазирует. На языковой карте мира белых пятен покуда оставалось намного больше, чем заполненных; фантазёров хватало и без Марра – свободное от фактов пространство располагало к проявлению смелых интуиций и выдвижению невероятных гипотез.

Вероятно, Марр отстаивал бы яфетическую теорию до конца своих дней, если бы не революция. Её Николай Яковлевич встретил в возрасте, когда уже редко подаются в революционеры – ему перевалило за пятьдесят. Но именно тогда он создал «Новое учение о языке», которое сам же и провозгласил революцией в языкознании. На долгие годы оно сделало его имя одиозным.

Помощницей для него снова выступила собственная биография: отец Марра не знал грузинского, мать – английского, и оба были не в ладах с русским. Николай Яковлевич сделал предположение, что первые homosapiens, как и его родители, объяснялись друг с другом на языке жестов и лишь затем перешли к звуковому языку. Но и тот поначалу состоял всего из одного слога: у каждого первобытного племени он был свой. Соседние племена перенимали друг у друга слоги-слова, потом находился некто, кто понимал и тех, и других. При переводе он называл последовательно слово из одного языка, а за ним – из другого. Первобытные слушатели полагали, будто это не два слова, а одно, и повторяли за ним – так возникли двуслоговые слова, и происходило сокращение числа языков (при объединении слогов соседние племена начинали говорить на одном языке). Отсюда следовало, что все существующие языки равны по возрасту, и на заре человечества их существовало значительно больше, чем в письменно зафиксированный период. Языки развивались за счёт скрещивания и взаимного поглощения, а значит никакого языкового родства не было и быть не могло.

Революционность «Нового учения» беззастенчиво соответствовала актуальным политическим реалиям. Тенденция к сокращению языков логически вела к перспективе (пусть и неблизкой), когда человечество заговорит на едином для всех языке.

О том же косвенно пророчествовал марксизм, утверждавший, что границы между нациями будут стираться по мере становления пролетариата, как политического класса, поскольку у пролетариев нет отечества. Получалось, что Николай Яковлевич оказывает марксизму научную услугу – снабжает умозрительное утверждение классиков революции конкретным лингвистическим доказательством (или тем, что можно таковым объявить).

На территории бывшей Российской империи учреждались национальные республики, в Москве создавались алфавиты и писались грамматики для народов, ещё не имеющих своей письменности (как считалось: по вине «великоросского шовинизма», присущего самодержавию). «Новое учение» совпадало с повесткой дня и в этом: утверждение о равном возрасте всех языков позволяло малым народам, которые зачастую не могли проследить свою историю дальше двухсот-трехсот лет, ощутить себя ровесниками древних греков и римлян, не говоря уже о русских, что давало мощный импульс национальному самосознанию.

Революционность требовала отрицания всего прежнего и применения передовой риторики. Индоевропеистику Марр объявил буржуазной лженаукой, чья роль – прикрывать грабительскую политику колониальных держав. Лженаучной и буржуазной, соответственно, оказалась и компаративистика – изучение истории языков и сравнение их между собой. Постижение «Нового учения» с позиций классической лингвистики, таким образом, становилось невозможным – здесь требовались новаторские когнитивные навыки. К ним, никогда не ходивший ни в пролетариях, ни в революционерах, Николай Яковлевич отнёс пролетарское сознание и революционное чутьё. Так был выставлен заслон от возможной критики со стороны старых профессоров: произведя революцию в языкознании, Марр менее всего ждал одобрения коллег-лингвистов, не признавших его яфетическую теорию. Теперь он апеллировал к авторитетам высшим, нежели академические круги – непосредственно к политическим властям.

В отличие от яфетической теории «Новое учение» сразу нашло сторонников – в первую очередь как раз из числа тех, кому хватало и чутья, и сознания. Его поддержали видные большевики – Луначарский, Бухарин, Преображенский и несколько революционеров рангом пониже. И хотя лингвисты ожидаемо отреагировали с недоумением, языковое изобретение Марра вызвало интерес и в научной среде – в основном, среди литературоведов и историков. Последним казалось: появился инструмент, позволяющий проникать в толщу времён на новые глубины (индоевропеисты максимальным историческим погружением считали четыре-пять тысяч лет, марровцы, подчёркивая своё превосходство, гордо заявляли, что для них и пятьдесят тысячелетий – не предел).

Общему успеху «Нового учения» сильно способствовала послереволюционная эйфория, когда многим казалось, что теперь-то, после избавления от оков царизма, наука и искусство разовьются невиданными темпами – вот-вот появится новый Пушкин, а свободная научная мысль вскроет все загадки мироздания.

Постепенно вокруг академика сложилась группа последователей – они объявили своего учители гением лингвистики всех времён и народов, и похоже, сами в это верили. Некоторые из них и десятилетия спустя с восторгом вспоминали его преисполненные научного дерзания лекции. Седовласый и седобородый, владеющий несколькими десятками языков, он производил сильнейшее впечатление на слушателей, громогласно рисуя перед их взорами первобытные времена и едва начавших говорить людей. Научной школой это назвать нельзя было даже с натяжкой: Марр создал секту от языкознания. Гениальный лингвист Евгений Поливанов – самый известный из оппонентов «Нового учения» – в конце знаменитой московской дискуссии 1929 года, прошедшей в здании Красной Академии Наук, с горечью констатировал, что все его рациональные доводы не воспринимаются марровцами ни на миллиметр: «Ибо имею дело с верующими…»

В секте имени себя Марр занял почётное место оракула. Сказанное им в узком кругу разносилось жрецами «Нового учения» по научным журналам в виде статей с постоянными отсылками к учителю: «по этому поводу Марр думает…», «Марр считает…», «Марр предполагает…» и даже «Марру кажется». Уже поэтому «Новое учение о языке» никогда не было и не могло быть законченным – положение оракула требовало новых, дарованных научной интуицией, откровений.

Иные из них, по-прежнему, соответствовали политической повестке. В стране вовсю применялся классовый подход – Николай Яковлевич творчески приложил его к языку. Получилось, что до революции существовало два русских языка – один у дворян и буржуазии, другой у рабочих и крестьян. После революции со сменой базиса и возникновением нового социалистического класса свободных пролетариев появился уже третий русский язык.

Однако «Новое учение» пополнилось и положением, которое нельзя было объяснить ни марксизмом, ни злобой дня – появились знаменитые «сол», «бер», «йон», «рош», от которых, по утверждению Марра, произошли все мировые языка…

– Мне папа говорил об этом, – я молчал уже полчаса и решил, что могу, наконец-то, вставить реплику.

Свою осведомлённость я сопроводил полу-искусственным смешком: мне хотелось показать профессору, что его внук находится на правильной, научной, стороне и настолько понимает абсурдность «Нового учения», что готов смеяться.

Дед мою готовность не поддержал и даже поморщился.

– Знаешь, дорогой историк, ничего смешного-то тут нет, – он остановился посреди комнаты и помахал в воздухе указательным пальцем вправо-влево. – Сейчас, как вспоминают Марра, так сразу улыбаться начинают: ну, как же, как же – сол, бер, йон, рош! Словно тут пустяк какой-то – случайный курьёз, анекдот. А это не пустяк и не курьёз! И не анекдот, и не случайность! Тут всё закономерно – при их подходе иначе и быть не могло. Они же чего хотели – начиная от самого Николая Яковлевича? Власти в науке и почестей – вот чего они хотели. И они их получили – не до конца, не во всём – но получили. Заняли посты, научные издания под себя подмяли, оппонентам рты заткнули, а некоторых – вроде Поливанова – и вовсе выкинули из научной жизни. И почести получили – у одного только Марра почётных званий всех не перечесть. Даже «почётный краснофлотец» – хотя где Николай Яковлевич, а где моря-океаны?.. Но когда власть получена, с нею надо что-то делать, так ведь? Изучать историю языков вы запретили, выявлять языковое родство запретили – в чём тогда научная работа должна заключаться? Вот и придумали: отыскивайте в современных словах следы этих самых «сол», «бер», «йон», «рош». «Сол» – это тебе и «соль» и в изменённом виде «ссора», «рош» – и «рожь», и «ложь», и первый слог «лошади».

– А-а, – я кивнул, – понятно…

Дед продолжал смотреть мне в лицо, так что становилось неуютно.

– Власть, дорогой историк, – продолжал он, – такая штука, что и хороших людей не в лучшую сторону может поменять. А когда она добыта сомнительным способом и для сомнительных целей – власть ради власти и почёта – то так и получается: сначала запретить людям заниматься тем, чем они хотят, а затем – заставить их делать то, от чего у них душу воротит и мозг протестует. Так сказать, высшее проявление властолюбия – принудить выполнять любой твой каприз, всё что взбредёт тебе в голову. Вот Николаю Яковлевичу и взбрело! У него этих слогов сперва шесть было, потом пять – уже только потом на четырёх остановился. Поначалу объяснял их самоназваниями древних народов – фессалийцев, берберов, ионийцев и этрусков-расенов. Но потом подумал-подумал и отбросил. Ему-то поди казалось: так движется его научная мысль. А это лишь логика властолюбия и ничего больше! Так не только в науке – везде, где есть власть. Вот Хрущёв: только-только страна зализала раны после войны, каждый год – снижение цен в магазинах, а он снова довёл её до голода своими вздорными решениями. Почему? Потому что тоже власть ради власти: сначала захватим, а потом придумывать будем, как её использовать! Брежнев Леонид Ильич – поначалу неплохой руководитель был, а потом обвешал себя орденами, как новогоднюю ёлку игрушками. Смотришь, как ему новую награду вручают, и краснеешь – неловко за человека. Ведь больной уже весь – уйди на пенсию! Но тогда и почести прекратятся – как тут уйдёшь?..

– А-а, – я снова кивнул, – понятно.

Почти физически я чувствовал, как за последние минуты поумнел и стал лучше разбираться в жизни.

– А знаешь, что тут смешно? – вновь дойдя до двери, дед резко развернулся. – И кто? Мы – смешны. Да!.. Никому не говорил – ни Аркадию, ни Илье. Тебе первому скажу – это будет наш с тобой секрет. Очевиднейшая вещь: покажи на неё, и всё рассыплется! Так нет же – не заметили, годами не замечали, десятилетиями! Сначала Поливанов, потом Сталин опровергали Марра пункт за пунктом – а что там опровергать, если заметить? Я сам только недавно заметил – разве не смешно?..