Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 44 страниц)

– Ну, хорошо, тогда не буду вас слишком мучить, специально задаю лёгкий вопрос – легчайший. Готовы? Назовите моё имя!

– Ваше имя? – я посмотрел на неё удивлённо. – Вы же сами сказали: Клавдия, нет?

– Это и есть ваш ответ?

– А какой ещё может быть?

– Вы хорошо подумали?

– Клавдия-младшая, – добавил я поспешно.

Она сделал театральную паузу и набрала побольше воздуха, чтобы торжественно его выдохнуть:

– Ну, вот, Алфавит, поздравляю: вы проиграли!

– Почему это?

– Нужно было ответить: Клеопатра, – объяснила она. – Вы меня внимательно слушали?

– Постойте! – возмутился я. – Это же… нечестно! Я понимаю: вы дурачитесь и всё такое, но всё же…

– Алфавит, ну, что вы, как маленький: в нечестной игре выиграть можно только нечестно. Это правила такие, понимаете?

Небрежно покачивая ногой, она невозмутимо улыбнулась и посмотрела на меня с преувеличенной серьёзностью, словно объяснялась со слабоумным.

– Ну, знаете ли! Это уже... – начал я, но Клавдия уже вскочила и бросилась к плите переворачивать гренки. В этот же момент где-то в недрах квартиры скрипнула дверь, кто-то немолодым женским голосом не то пропел, не то продекламировал: «Что день грядущий нам готовит?», и послышался звук лёгких шагов.

Волна моего гнева разом опустилась.

– Бабушка проснулась, – толи спросил, толи просто догадался я и, только услышав эту фразу со стороны, понял, до чего нелепо она звучит из моих уст – будто я говорю о нашей общей бабушке.

Но Клавдия-младшая не заметила неловкости: она была занята гренками и в ответ только кивнула.

Дочь академика Вагантова появилась не сразу, а минут через десять – росточком она была с Клавдию-младшую, даже ниже, с седыми кудряшками, в толстых очках, одетая в длинную тёмную юбку, белую блузку и коричневый жакет. Словно прямо сейчас собиралась идти на лекцию. Всё время до её выхода на сцену я лихорадочно соображал, как быть, что говорить и чем оправдываться.

Она вошла, распахнув дальнюю кухонную дверь, – не ту, чей косяк я подпирал, а противоположную. Я тут же выпрямился. Произнеся: «Доброе утро!», бабушка сложила руки вместе, сделала два шага ко мне и протянула ладошку:

– Ну, что, молодой человек, раз вы в моём доме, давайте знакомиться: профессор Вагантова Клавдия Алексеевна.

Через толсты стёкла очков её глаза казались больше, чем на самом деле. Я сглотнул сухую слюну:

– Вс-лд.

– ?

– ?!

Я почувствовал, что стремительно краснею и кашлянул.

– Бабуль, ты напугала его своим титулом, – догадалась внучка. – Не говори, пожалуйста, Алфавиту Миллионовичу, что из-за него мы на дачу вчера не поехали, а то ещё «скорую» придётся вызывать…

Я бросил в её сторону короткий убийственный взгляд и повторил:

– Сева. Всеволод.

Это была моя маленькая месть Севдалину: если бы не он, я бы не попал в неловкую ситуацию. Так пусть же хоть часть позора падёт и на его голову…

Клавдия-младшая тут же разочарованно констатировала: значит, вчера я их обманывал и, если так дальше пойдёт, то может выясниться, что и отчество у меня не Миллионович, а какой-нибудь Петрович или Михалыч. И это была всего лишь передышка. Профессор Вагантова произнесла: «Ну что ж, вы, Всеволод…» и начала отчитывать меня за пьянство – говорить, что мои родители отправили меня в Москву учиться, а я напиваюсь до потери памяти, и, если бы вчера меня увидела моя мама, она бы точно схватилась за сердце.

Я непритворно вздохнул и старался не поднимать взгляд. Помимо всего, из нотации следовало: обе Клавдии в курсе, что я – приезжий. Значит, я об этом вчера успел проболтаться. И неизвестно, о чём они ещё в курсе. От этой мысли стало ещё неуютнее.

К счастью, выволочка длилась недолго. Покачав напоследок седыми кудряшками, Клавдия Алексеевна пригласила к завтраку. Я сказал, что, ну, совершенно не голоден, и это было чистой правдой. Но несносная девчонка даже слушать не стала: по её словам, я всё ещё не понял, куда попал, хотя мог бы уже и догадаться. А попал я в дом, где чтят и поддерживают традиции старого московского гостеприимства и хлебосольства, и поскольку настоящих москвичей сейчас ещё поискать, то мне следует не упрямиться, а наслаждаться изысканным обществом.

– Кому я столько наготовила? Думаете, мы столько едим? Специально для вас! Бабушка ещё вчера сказала: надо будет его, то есть, вас, утром хорошо накормить. Бабуль, правда ты так сказала? И кстати: вы же мне проиграли – забыли уже? Так что сдавайтесь на милость победителя и приятного аппетита!

Завтракали в столовой – той самой проходной комнате межу коридором и кухней. Меня посадили в вершине овального стола, женщины разместились по бокам. Помимо каши, сосисок и гренок завтрак включал творог со сметаной – я подцепил вилкой кусочек творога, отправил его в рот и с трудом проглотил.

– Вы ведь у нас учитесь, в МГУ? – учтивым тоном поинтересовалась Клавдия-старшая. – Или в педагогическом?

Я покачал головой и пробормотал: ни там, ни там.

– Как это «ни там, ни там»? – вмешалась Клавдия-младшая. – А где? В Москве филфаков вроде бы больше нет.

Я ответил, что учусь на юриста.

– Ну, нет! – не поверила она. – Алфавит, вы никудышный юрист!

– Клава! – бабушка посмотрела на неё с лёгким осуждением.

– Бабуль, я всего лишь хочу, чтобы Алфавит Миллионович не умер с голоду, – не смущаясь, объяснила внучка. – Его даже я за утро несколько раз обмишулила, а профессиональные юристы запросто… Постойте, Алфавит, – она снова обернулась ко мне. – Тут какая-то путаница: вчера вы проявили незаурядные филологические познания. Не проявили, а выказали, я имею в виду. На юридическом такому не учат! Только не говорите, что вчера у вас открывался третий глаз, и вы выходили в астрал!

Я вздохнул.

– Что нелегко сознаваться? – тут же догадалась Клавдия. – Всё-таки мы припёрли вас стенке! Выкладывайте, Алфавит, или как вас там…

– Клавочка, что за грубость? – дочь академика посмотрела на внучку с неодобрением и даже удивлением.

– Бабуля, это не грубость, – объяснила та, – это жанр: в кино сыщики всегда так говорят, когда разоблачают человека с двойным дном. Так что скажете, Сева?

«Сева» предпочитал молчать. А Клавдия-младшая продолжала наседать:

– Но если вы не с филфака, то, извиняюсь, что вы делали у нашей фамильной доски? Какое у вас право с ней разговаривать, если вы – юрист? Там же написано, что прадедушка внёс выдающийся вклад в развитие языкознания, а не юриспруденции. Вы просто мемориальные доски перепутали или как? Или что? И откуда тогда у вас такие познания о Фердинанде де Соссюре? А ещё вы что-то про падение редуцированных согласных говорили!

Я уклончиво ответил: лингвистика – моё хобби.

Это была ошибка.

– Хобби?! – вытаращила глаза она. – Лингвистика? Первый раз такое слышу! Бабуль, ты что-нибудь подобное встречала?

Клавдия-старшая тоже посмотрела на меня с любопытством и уточнила: в чём именно заключается моё хобби – в изучении диалектов или, например, истории языка?

– Я почему спрашиваю? – наставительно пояснила она. – Наука, уважаемый Всеволод, не терпит любительства. Наукой нужно заниматься всерьёз или не заниматься вовсе. А то, знаете, бывают случаи, когда люди, прочтя несколько книг по лингвистике, начинают выдвигать фантастические теории вроде того, что этруски – предки русских. И сами с ума сходят, и у учёных отнимают время на развенчание их лжетеорий. Я бы вас предостерегла от такого пути.

Я ответил, что мне просто интересно узнавать, как устроены разные языки, у меня нет претензий на сенсационные открытия. И да: предки русских хорошо известны – это славяне. Слово «славяне» ничуть не созвучно слову «этруски», и уже хотя бы поэтому ни о каком происхождении русских от этрусков не может быть и речи.

Клавдия-старшая удовлетворительно кивнула: её мой ответ полностью устроил. Но от младшей отцепиться было не так-то легко:

– А почему вы не пошли учиться на лингвиста? Вас родители заставили пойти на юридический?

Нет, ответил я, никто не заставлял, просто хобби – это то, что всегда можно бросить, а профессия – это профессия.

– Да, – констатировала моя собеседница, – личность полная загадок и тайн! Надо же! Не марки, не футбол, не охота-рыбалка, а лингвистика! Я обязательно выведу вас в какой-нибудь пьесе!

– В пьесе? – тут уже удивился я.

– А что вас удивляет?

– Вы пишите пьесы?

– Должен же их кто-то писать!

Теперь я понял, почему она так себя вела – словно играет на сцене. А дело, оказывается, в пьесах.

– И про что ваши пьесы?

Клавдия-младшая солидно кашлянула и как-то вся приосанилась: раньше она писала о любви, но теперь ей хочется создать что-нибудь серьёзное. Не исключено – слегка странное. И для странноватой пьесы я – очень подходящий персонаж. Так что ей нужно будет меня хорошо изучить.

– А для чего вы их пишите? Я имею в виду: это тоже хобби?

Не хобби, тут же отвергла она. Призвание. У неё – куча талантов в области театра и кино. Когда-нибудь – лет через пять-семь – она будет писать пьесы и сценарии, ставить по ним спектакли и фильмы и играть в них главные роли. Если к тому времени мы с ней всё ещё будет поддерживать знакомство, и я пересмотрю своё отношение к алкоголю, она готова взять меня помощником режиссёра – следить за тем, чтобы актёры не слишком напивались по вечерам и не опаздывали на репетиции и съёмки.

Я неопределённо качнул головой. Наверное, она до упаду смеялась бы, если бы узнала, что я тоже играл в любительском театре и даже приехал поступать в театральный институт.

Завтрак закончился. Мы снова оказались на кухне. Внучка вызвалась мыть посуду, но бабушка со словами «Нет-нет, ты развлекай гостя», отстранила её от раковины и, включив воду, бодро пропела:

– Пусть детина мокнет!

После перемещения тарелок в сушилку над раковиной последовал соответствующий напевный комментарий:

– Пусть детина сохнет!

Клавдия-младшая, опустившись на табурет, смотрела на меня умиротворённо и даже благостно – словно накормив меня завтраком, она справилась с невероятно трудной работой.

– Ну что, Алфавитище: чем вас ещё развлечь? Сыграть на фортепиано? Показать коллекцию бабушкиных орхидей? Может, желаете полистать наш домашний фотоальбом?

Я покачал головой.

– Может, хотите поехать с нами на дачу?

– Спасибо, но…

– Ну, нет, так нет, – миролюбиво согласилась она. – Что ж, тогда не смеем вас задерживать. Вот видите – никто не собирался держать вас в плену!

Клавдия Алексеевна, вытерев руку полотенцем, снова протянула мне свою ладошку и попросила больше злоупотреблять алкоголем:

– Пейте чай – его сколько ни выпей, одна только польза!

Я пробормотал, что вообще-то не пью: «Просто так получилось». И неловко поблагодарил: за завтрак и… за всё.

– Ну, что, Клавочка, проводишь гостя?

– Куда ж я денусь? Идёмте, Алфавит!

Оказалось, в этом доме целых две прихожих: некогда академик Вагантов выкупил по случаю соседнюю квартиру и прорубил в неё дверной проём. Этим и объясняются особенности планировки, показавшейся странной. Случилось квартирное объединение задолго до рождения Клавдии-младшей, но впоследствии одну их кухонь переделали в её спальню. Дверью, через которую я пытался выйти на улицу, практически не пользуются, – так что у меня не было шансов.

В альтернативной прихожей стояло трюмо для одежды, на нём помещался телефонный аппарат. Рядом с ним лежали стопка бумаги для заметок и ручка – на них я обратил внимание чуть позже.

– Вот ещё что, – Клавдия посмотрела на меня задумчиво, – не могли бы вы вечером позвонить? Нет, лучше завтра. Завтра вечером, не могли бы? Я буду заносить вас в свою коллекцию, и у меня могут возникнуть дополнительные вопросы. Ну, и заодно мы убедимся, что с вами всё в порядке. Позвоните?

– В коллекцию?

– А что вас так удивляет? – она снова заважничала. – Я же вам сказала: я – драматург. Вы опять слушали невнимательно?..

У каждого порядочного драматурга (узнал я) есть своя коллекция персонажей – на будущее. Пишешь пьесу, нужно придумать персонажа, а в голову ничего не приходит, – лезешь в коллекцию и ищешь кого-нибудь подходящего.

– Что-то вроде картотеки?

– Можно и так сказать, – кивнула она, – но мне больше нравится «коллекция». «Картотека» как-то по уголовному звучит…

Свою картотеку-коллекцию Клавдия старается пополнять каждую неделю: у неё набралось больше сотни персонажей. Но со временем возникли трудности: уже описаны все интересные друзья-знакомые, даже полу-интересные, теперь черёд совсем скучных настал, и я для её коллекции – необычный и ценный экземпляр.

– Вот наш телефон, – она написала цифры на бумажке и протянула её мне. – Позвоните?

Я неуверенно кивнул – так, словно делал это впервые.

Она распахнула дверь, освобождая проход, шагнула в сторону и вытянула руку в приглашающем жесте:

– Летите, вольная птица!

Я снова промямлил: «Спасибо» и вышел на лестничную площадку. Клавдия и не думала закрывать дверь: она наблюдала, как я вызываю лифт.

– Да, совсем забыла, – раздалась реплика, – ваш отец до сих пор дарит вам на день рождения слова?

Я покачал головой:

–В семнадцать – последний раз.

– А сейчас вам сколько?

– Двадцать один.

– Хм. Большой мальчик. А кто такой поэт Вася?

– Друг. Одноклассник.

– Угу. Я так и думала.

В это время створки лифта распахнулись. Я ещё раз поблагодарил не такую уж и плохую девчонку за ночлег и завтрак.

– Чего уж там, – небрежно кивнула Клавдия, – мы люди добрые. Только дома не всегда бываем: если вы прадедушкиной доске ещё не всё рассказали, лучше предупредите заранее.

– Всенепременно.

– Вот ещё что, – спохватилась она и последовала за мной, когда я шагнул в кабину, – вчера вы всё время кого-то называли растяпой. Растяпа – это кто?

Мы снова оказались лицом к лицу. Клавдия смотрела на меня, изображая невинное любопытство, за которым мне почудилось нечто большее. Послав в ответ зверский взгляд, я нажал на кнопку первого этажа.

2.10. Тягостные недели

Оказавшись на улице, я поспешно покинул двор своего позора, поднялся к Садовому кольцу и только тут обнаружил, что идти-то мне некуда. Общежитие? Там всё напоминает о Растяпе. Вокруг серое безрадостное утро. Мчат машины. Идут пешеходы. У всех и каждого имеется свой маршрут, перечень дел и устремлений. И только я застыл в пространстве и времени, не зная, куда двигаться.

Вдруг до тоски захотелось домой – к знакомым местам, родным проверенным людям. Несколько секунд я радовался возможности прямо отсюда отправиться на вокзал и, не заезжая в общагу, покинуть Москву (плевать, если кому-то это покажется бегством). Однако почти сразу нашлись аргументы против: денег на дорогу, положим, хватит, но на этом запас средств почти иссякнет, и что дальше? Родители моему приезду, конечно, обрадуются. Но одновременно и огорчатся, узнав, что я снова бросил институт.

Перейдя Садовое кольца, я двинулся по Новому Арбату – так меня вынесло к Дому книги. Перед входом вытянулся длинный ряд лотков – с них торговали книгами на любой вкус, новыми и старыми, из чьих-то домашних библиотек. Интерес к художественной литературе, как к чему-то жизненно необходимому и полезному, уже года три-четыре стремительно падал. Книжные серии и собрания сочинений, за которыми ещё недавно гонялись, теперь с лёгкостью выставлялись на продажу – книжные лотки возникали и на простых остановках, а уж перед Домом книги их насчитывалось десятка три. Из общей массы обложек и корешков мой взгляд выхватил серый фолиант с золотистыми буквами – энциклопедический словарь по лингвистике. Точно такой же стоял за полторы тысячи километров на одной из книжных полок отца. Его собрат лежал передо мной и словно звал на подмогу, прося избавить от уличной участи. Деньги без раздумий были выданы продавцу.

Первое приобретение определило последующее транжирство. Я вошёл в магазин, поднялся на второй этаж и в каком-то лихорадочном порыве накупил целую гору книг по лингвистике. Названия одних привлекали понятностью и предсказуемостью (что-то о синтаксисе, что-то о глаголах), другие – интриговали загадочностью темы (о возникновении языковой сложности, или, к примеру, об атомах языка). Зачем я их покупал? Прямой смысл тут отсутствовал напрочь – по-видимому, он был спрятан так глубоко, что не сразу и отыщешь. Однако каждая добавленная в магазинную корзину монография (я чувствовал это с физической отчётливостью) облегчала пресловутый камень на душе.

С двумя пакетами книг и словарём под мышкой, я и вернулся в общежитие. Комната сохраняла хорошую мину при плохой игре – в её обстановке со вчерашнего утра ничего не изменилось, и это было неправильно. Первым делом Растяпина кровать вернулась на прежнее место – там, где она стояла, когда ещё была кроватью Севдалина. По ходу перестановки появилось искушение объяснить Растяпину измену влиянием таинственных флюидов: она с самого начала спала на Севиной кровати – отсюда всего один шаг, чтобы оказаться с ним в одной постели. Догадка, впрочем, тут же была отметена за чрезмерную бредовость, но успела вызвать болезненный спазм.

Вне комнаты всё оказалось ещё странней. С пустым чайником наперевес я отправился на кухню, здороваясь со встречными обитателями нашего крыла, и вдруг понял, что не могу объяснить себе, кто все эти люди, что это за интерьеры, зачем меня сюда занесло, и что я что здесь делаю. У каждого вопроса имелся свой утилитарный ответ, но все вместе они не отменяли очевидного факта: идя в понятном и логичном направлении, я всё же умудрился заблудиться – оказался совсем не там, куда намеревался прибыть.

Зато, наконец-то, нашлось доселе скрытое объяснение утренним покупкам: книги по лингвистике можно читать, как письма из дома – от отца и даже от деда. Так я их и читал – и в тот день, и на протяжении ещё нескольких тягостных недель.

Встреча с Севдалином состоялась на следующий день в институте. Мы, как и 1-го сентября, снова сели за один учебный стол, и оба делали вид, будто ничего не случилось. Я знал наперёд Севину реакцию при гипотетическом выяснении отношений. «Это хао», – скажет он, и я буду вынужден согласиться: да, это хао. А раз так, то имеет ли смысл спрашивать? Обсуждая на ходу дела бизнеса, мы заявились в офис, где в понедельник с утра дежурила Растяпа. Увидев нас, непринужденно болтающих, она приоткрыла рот и быстро-быстро заморгала. Замешательство длилось секунды три. Растяпе хватило их, чтобы понять правила дальнейшей игры – делаем вид, что всё идёт, как и прежде. И почти сразу она переключилась на деловой тон, рассказывая о поступивших звонках.

В последующие дни я пытался отыскать в её мимике следы тайных страданий, свидетельствующих о муках совести или хотя бы сожалении об опрометчивом выборе, но Растяпа оставалась Растяпой – её лицо слабо поддавалось прочтению. Мы не рисковали оставаться наедине дольше пяти-десяти минут, и когда Севдалин отлучался в туалет, в помещении офиса случались скачки напряжения. Растяпа утыкалась в газету с объявлениями или в монитор компьютера. Я старался куда-нибудь позвонить, пока в один из дней не почувствовал, что от такой нелепой игры мне же хуже.

– Брось, – сказал я ей, – всё равно мы остаёмся друзьями.

– Спасибо, – пробормотала она, не поднимая головы.

Трудно сказать, насколько её впечатлило моё благородство. На следующий день она вывезла из общежития свои вещи. Я узнал об этом вечером, ещё не дойдя до комнаты. Ирина и Дарина встретились в коридоре и с азартом первоисточника сообщили, что приезжала моя бывшая. Я ответил: «Ну, хорошо», но Ирине с Дариной не терпелось высказать своё отношение к произошедшему. Так выяснилось, что они Растяпу «зауважали»: в их глазах она превратилась в «молодец девчонку», которая «не упустила свой шанс» и «пробила себе дорогу». Сплетни о бывшей соседке, по-видимому, оставались для Ирины и Дарины любимой темой – я еле от них отделался.

Между тем, видеть Севу и Растяпу или хотя бы одного из них стало моей болезненной потребностью. Эти двое – по крайней мере, в моём воображении – превратились в сексуальных монстров. Они начинали предаваться прелюбодеянию, как только исчезали из поля зрения. Помешать им могло только моё присутствие. В ближайшую субботу (когда полагалось отмечать недельный юбилей расставания) в конце рабочего дня я, призвав всю свою непринуждённость, промямлил: «Может, сходим куда-нибудь?» Не сказать, что вид заклятых друзей совсем не причинял мне боли, но в их отсутствие она становилась почти нестерпимой. После короткой паузы Севдалин согласился: почему бы нет. Кажется, я его удивил. В его коротком взгляде мне почудилась не то брезгливая жалость, не то лёгкое презрение. А, может, не почудилось.

Так в конце рабочей недели мы снова начали ездить в центр Москвы – гулять и сидеть в кафе, как в лучшие хао-времена. В публичном пространстве новоявленная пара ничем не напоминала саму себя (пару). О сюсюканьях или любовном подзуживании друг друга в присутствии третьих лиц изначально речи не шло – хао-люди так себя не ведут. Но, к примеру, на улице, Растяпа никогда не пыталась взять Севу под руку, а он в кафе не отодвигал для неё стул, не подавал и не принимал пальто. Возможно, таков был стиль, установленный Севдалином, но я предпочитал думать, что они не хотят лишний раз ранить меня, и испытывал противоречивую болезненную благодарность.

Текущие страдания требовали компенсации в ближайшем будущем. Мне предстояло взойти на моральный Эверест и с него рассудить. Через месяц, максимум через два, Сева захочет новую подружку, и Растяпе, очевидно, ничего не останется, как вернуться ко мне. Как быть тогда? Воспалённая гордость говорила, что ни о каком прощении не может быть и речи. Желание обладать Растяпой, ловко маскируясь под житейскую что ли мудрость, возражало: каждый имеет право на ошибку.

Борьба с желанием шла с переменным успехом. Украдкой поглядывая в офисе на бывшую подругу, я пытался вернуться в состояние скептического отношения к её внешности – когда, лёжа на верхней полке купе, мне приходилось уговаривать себя, что Растяпа вроде бы и ничего. Иногда мне это удавалось – на десять-пятнадцать минут. Затем меня снова бросало в страстное нетерпение. Со времени нашей совместной поездки ко мне домой мы оба изменились. Женька стала стильной, сексуальной, уверенной – внешне она почти перестала быть Растяпой – но дело, пожалуй, было не столько в этом. За восемь с небольшим месяцев у нас появился мир на двоих – со своим стилем отношений, совместными привычками и секретами. Задним числом выяснилось, что в нём мне было лучше, чем ощущалось в момент проживания. И вот у меня его отняли – с этим я не мог смириться. Однажды я представил, как Растяпа предлагает Севе спрятаться в «домик», и нервно захохотал. (Кстати, вот ещё одна причина, почему я был уверен в возвращении Растяпы: со мной она была сама собой. Теперь ей, несомненно, приходится притворяться, чтобы выглядеть «девушкой Севдалина» – какой та должна быть в её представлении. С неизбежными промахами и проколами. Долго на такой лаже не протянешь).

Закончился сентябрь. Москву накрыло моросящими дождями. Город погрузился в серую сырость, и стало ещё тоскливей. Вечерами, возвращаясь в общежитие, я выпивал стопку водки и чувствовал, как по телу разливается блаженство – как бывает при утихнувшей зубной боли. Ещё стопка разбавлялась в высоком стакане с кока-колой и потреблялась не спеша, с чувством, толком, расстановкой. (Алкогольный режим продержался почти месяц, пока не начал превращаться в привычку. В какой-то момент я испугался, что так недолго и спиться, и с водкой было покончено). Вытянувшись на кровати и упёршись взглядом в пустоту потолка, я считал до трёх тысяч, иногда до пяти. Рядом на тумбочке лежал лист бумаги, испещрённый чёрточками: посчитанные сотни фиксировались простым карандашом, тысячи – красным. Миллион виделся недостижимым и в общем-то необязательным рубежом. Интерес вызывал лишь один вопрос: в районе какой числовой отметины мне удастся избавиться от Растяпозависимости.

После чисел наступала очередь слов. Я открывал наугад лингвистический словарь и начинал читать, кочуя по словарным ссылкам с Ч на Р, с неё на Е, и так далее – пока от бисерного шрифта не появлялась рябь в глазах. Временами читаемое озвучивалось в голове голосом отца («Разве не здорово, старик?») или профессора Трубадурцева («А знал ли ты, дорогой историк?..»), и тогда факты, которые раньше я счёл бы занятными и не более того, вызывали радость важных открытий. Меня прямо-таки поражало, что в табасаранском языке целых сорок четыре падежа, и восхищало существование класса языков, где для коммуникации используется свист – особенно в горной местности, где крик неизбежно искажается, а свист преодолевает расстояние до пяти километров.

В ход шли и купленные монографии. Одна из них излагала учение Ноама Хомского об универсальной грамматике – я открыл её полистать и неожиданно проглотил без остановки. Эффект от прочитанного был примерно, как у детектива, в котором преступнику под конец удаётся скрыться, что вызывает у читателя жажду продолжения.

Языковое многообразие – лишь видимость (узнал я). На деле все мировые языки сконструированы весьма ограниченным количеством способов. У далёких друг от друга языков есть общие параметры, и наоборот – родственные языки зачастую имеют существенные отличия. Например, у братьев по романской группе итальянского и испанского – разная структура предложения. У итальянского она одинаковая с японским, и при этом строго фиксированная. А у испанского порядок слов в предложении относительно свободный, и это сближает его с неродственным русским. Отсюда делался вывод: языковая способность является для человека врождённой, и, стало быть, грамматические категории содержатся в мозгу изначально, пусть и в самом общем виде. Обнаружить их – и есть задача генеративной (врождённой, универсальной) грамматики.

Отложив книгу, я остаток вечера раздумывал, прав Хомский или нет, и попутно радовался новому увлечению – в нём не было ничего от Растяпы.

Её тайное влияние можно было углядеть разве что в моём горячем желании, чтобы Хомский в своих предположениях сильно ошибся, – желании, возникшем ещё до того, как была перевёрнута последняя страница. Говорят, когда у тебя в руках молоток, всё вокруг напоминает гвозди. Сейчас мне то тут, то там мерещился вызов: я опять срочно нуждался в новой цели. Согласие с положениями генеративной грамматики никак не способствовали её обретению, тогда как попытка разнести авторитетное учение в пух и прах предоставляло неплохую возможность доказать всему миру, что скромный неудачник из общаги – не такой уж и неудачник. На самом деле он – ого-го.

Я был уже достаточно опытным, чтобы не подаваться первому порыву. Прежде чем вступить в заочную битву со всемирно признанным светилом из-за океана, требовалось убедиться, что мои усилия не пропадут даром. При очередном звонке домой я как бы невзначай спросил отца, как современная наука смотрит на интересующий меня предмет, и получил неутешительный ответ: многие лингвисты не разделяют взглядов Ноама Хомского. Науке известны случаи, когда люди, подобно Маугли, выпавшие из человеческого общества, впоследствии так и не сумели заговорить, и где в таком случае были их врождённые грамматические формы? Тем не менее генеративная грамматика открыла новую область исследований, и как научный инструмент, она достойна уважения.

Всё во мне, готовое воспарить для интеллектуального сражения, разом опустилось: предполагаемая точка для приложения усилий испарилась, как одинокая капля воды. Отец же наоборот, поначалу удивившись моему внезапному специфическому интересу, кажется, счёл его косвенным подтверждением того, что всё у меня распрекрасно: нет проблем со здоровьем, едой, крышей над головой, и личная жизнь протекает, как надо. Бодрым заботливым тоном он спросил о Растяпином житье-бытье и передал ей двойной привет, от себя и от мамы (как и во все месяцы после нашего с ней приезда). Я отделался общими фразами «у неё всё хорошо, учится, работает» и, выйдя из переговорного пункта в уличное ненастье, подумал, какая странная, в сущности, штука – слова.

Вот отец: он и не подозревал, что, рассказывая об отношении современной лингвистики к генеративной грамматике, сообщает мне плохую новость. Я же, отвечая на вопрос о Растяпиных делах, использовал все прежние выражения, но прежнее содержание из них исчезло. Их теперь нельзя было назвать ни правдивыми, ни лживыми, или же и правдивыми, и лживыми одновременно – что само по себе необычно. Так какими же они были? Третий вариант: бессмысленными.

Чтение лингвистических книг породило ещё один странный эффект: меня потянуло на место недавнего преступления – в дом потомков академика Вагантова (чувство, в котором трудно было не разглядеть оттенок самоуничижения). Как и договаривались при прощании с юной драматургиней, я позвонил на следующий вечер, сообщил, что со мной всё нормально, и спросил есть ли у неё вопросы по моему портрету для её коллекции. Она ответила: вроде бы нет, отличное получилось пополнение. Мы обменялись словами «До свидания», хотя оба понимали, что правде жизни больше соответствует «Прощайте». В тот момент мне казалось, что с неловким эпизодом моей биографии покончено навсегда. И вот непонятная тяга.

Дабы придать ей легитимность в собственных глазах, я доказывал себе, что просто обязан, как воспитанный человек, нормально поблагодарить людей, пришедших на помощь в трудный момент. Купить цветы и торт, например. Показать, что на ночлег они пустили не юного алкоголика (что, впрочем, не возбраняется), а вполне приличного парня.

С другой стороны, затея отдавала неоправданным авантюризмом. Если в первый раз обе Клавдии не слишком интересовались деталями моей биографии, то при повторном – уже вполне осознанном – посещении, не сообщить хотя бы поверхностные сведения о себе вряд ли получится. Можно по-прежнему придерживаться стратегии вымысла, но тут легко вляпаться: скажешь, что ты из Костромы, и вдруг выяснится, что у них там родственники, они не раз там бывали. Начнётся разговор о местных реалиях, и, считай, приплыли.

Но даже если оставить за скобками возможность провала и допустить, что за идеей напроситься на обед к малознакомым людям стоит искренняя признательность и только она, то всё равно сочетание благодарности и обмана – тот ещё бутерброд. Помимо моральной сомнительности, в нём есть и логическая нестыковка: раз уж благодарственный визит поручен вымышленному персонажу, то и благодарность получается не моя, а вымышленная. Тогда какой смысл?..

Видимо, всё дело было в одиночестве. Особенно остро оно ощущалось по воскресеньям, когда я был предоставлен сам себе. Единственными близкими людьми в Москве для меня оставались Севдалин и Растяпа. Я вспоминал Растяпин рассказ, как она мечтала оказаться на необитаемом острове с двумя главными красавчиками класса, и удивлялся, до чего точно её подростковая мечта сбылась. Москва теперь и правда напоминала мне необитаемый остров, куда наш пиратский хао-фрегат после нескольких удачных абордажей выкинуло штормом. Поначалу Растяпа выбрала меня, затем Севу – не так уж, если разобраться, нечестно. В предлагаемых обстоятельствах задача одинокого пирата, таким образом, заключается в том, чтобы найти в огромном-огромном городе хоть отдалённо родственных людей. Вагантовы на эту роль (на первый взгляд и за неимением других вариантов) вроде бы подходили. Я не испытывал отдельной сильной симпатии ни к Клавдии-младшей, ни к Клавдии-старшей, ни к их дому – они были кем-то вроде встреченных на чужбине земляков в период сильной ностальгии.