Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 44 страниц)

– Как это «для чего»? – вопрос поставил меня в тупик. – Чтобы, ну, это… не вести себя по-свински.

– Можно и так сказать, – одобрил дед. – А для чего «не вести себя по-свински»? Чтобы выживали не только ловкачи, прохиндеи и скопидомы, а всё общество – вот для чего совесть нужна. Потому ум с совестью и спорят. Ум говорит: дружить нужно с сильными. Совесть возражает: слабые тоже важны, не может общество состоять только из сильных – они перебьют друг друга. Без общества, говорит совесть, и эгоисты погибнут. Потому общественная мораль людей бессовестных и порицает: тот, у кого ни стыда, ни совести противопоставляет себя всем. А когда совесть с умом в ладу, тогда наступает гармония – как у Ильи с Аркадием. Совесть им говорит: «О невинно погубленных нужно скорбеть», а ум подтверждает: «Разоблачать Сталина не опасно и даже выгодно». Против этого все доводы бессильны.

– А разве это неправильно? – я чувствовал, что совсем запутался.

Искоса взглянув на меня, профессор суховатым тоном сообщил, что для обывателей, коими по отношению к исторической науке являются отец и дядя Аркадий, может быть, и допустимо, но у историка – иной уровень ответственности, куда более высокий. Историк не имеет права подгонять науку под собственные предпочтения и выгоду – иначе получается та же марровщина. И, переводя разговор на другую тему, он посоветовал мне время от времени размышлять над тем, что такое ум.

– Когда, дорогой тёзка, думаешь об уме, анализируешь, какие мысли и поступки тебе кажутся умными и почему, сам становишься умнее – факт. Очень полезное занятие – настоятельно рекомендую.

Я пообещал думать.

Постепенно у меня начало вырабатываться историческое мышление, и однажды благодаря ему я сделал открытие – насколько гениальное и проницательное, настолько же и ужасное. После него оставалось забросить историю вообще. Но прежде чем поставить крест на карьере историка, нужно было дать ей ещё один шанс. Я помнил, кто избавил меня от жуткого страха смерти, и снова обратился к отцу. За обедом, когда мы оба сидели, уткнувшись в свои книжки, я осторожно поделился с ним открытием:

– Понимаешь, пап, если подумать, мы появились на свет только потому, что история шла так, как она шла. Если бы не было всех этих войн и несчастий, то не было бы и нас! Не было бы репрессий, ни напади на нас Гитлер, дедушка не попал бы в лагерь и на фронт, и не встретил бы бабушку, а, значит, как минимум, не было бы мамы! Ты до войны родился, но, если бы не Первая мировая и Гражданская война, то и тебя, если разобраться, не было бы! Тогда какой смысл кого-то из прошлого осуждать? Мы по идее радоваться должны! Так ведь получается?

Отец задумчиво смотрел на меня, потом снял очки и начал их протирать.

– Знаешь, – сказал он, – я рад, что тебя волнуют такие вопросы. Это правильно. А то, что ты сказал – неправильно. Такая трактовка истории – оправдание зла. Подумай вот, о чём, старик: ты родился не потому, что была необходимость в Гитлере, а потому, что Гитлер был повержен. Если бы фашистская Германия победила Советский Союз никого из нас не было. Человечество до сих пор и существует, потому что самые отъявленные злодеи вынуждены обряжаться в одежды добра – иначе они не смогли бы повести за собой миллионы людей. Мы появились на свет не потому, что в мир приходило зло, а потому что добро рано или поздно побеждает. Именно с этой целью мы должны называть преступление преступлением, палачей – плачами, нелюдей – нелюдями. Для того, чтобы зло не повторялось. Согласен?

– М-да, – произнёс я с облегчением, – пожалуй.

Мысль о необходимости зла и несчастий утратила свою всесокрушающую силу. И всё же сказанное отцом не до конца согласовалось, как мне казалось, с историческим мышлением, которое, как ни крути, исследовало причины и следствия. В этом я уловил сходство отца с профессором Трубадурцевым, чью мысль о наказании Хрущёва Историей, вряд ли можно было назвать строго научной.

Соображение, что я нахожу изъяны в историческом мышлении деда и отца принесло смелую догадку: по-видимому, мои мозги лучше приспособлены к историческому мышлению, чем их, – возможно, в этой области я просто талантливее. Но потом нашлось и более скромное объяснение: для меня историческое мышление стало прямой необходимостью, тогда как для отца и деда такой необходимости не было, и они могли рассуждать более свободно, не избегая любительских догадок. Ведь они были просто лингвисты.

10. Рука Судьбы

Будущее, которое так явственно представилось после разговора о расставании с девушками, наступило за год до окончания школы, – когда у меня случилось с Вероникой. Был июнь, самое начало летних каникул. Отец забыл дома нужные ему бумаги, он позвонил и попросил меня их привезти. И я поехал к нему на работу.

В университете шла сессия. В старинных широких коридорах с поскрипывающим паркетом стояла относительная тишина с особым академическим привкусом. У широких подоконников, напротив аудиторий, группками стояли студенты. Они листали конспекты и учебники, что-то негромко обсуждали и кидались к каждому выходящему с вопросом: «Ну, как?!» Одна девица даже рыдала – ей поставили тройку, а вполне могли бы и четвёрку, – о чём она, захлёбываясь, рассказывала двум-трём, сочувственно кивающим, подружкам. Я уже сто лет не видел, чтобы кто-то лил слёзы из-за оценок.

Мне предстояло подняться на второй этаж и пройти длинным коридором. Я не был у отца на работе несколько лет и заметил существенное изменение: студенты, которые в прошлый раз были довольно взрослыми людьми, сейчас выглядели практически, как мои ровесники. Меня запросто можно было принять за одного из них. Это была приятная мысль.

Но на меня напала странная стеснительность. Мне казалось: сейчас кто-нибудь из парней начнёт водить носом, громко принюхиваться, оглядываться по сторонам и, наконец, увидев меня, завопит на весь коридор: «Кто пустил сюда школьника?!» А потом подбежит и схватит меня за плечо.

Дальнейшее рисовалось легко: на меня станут пялиться со всех сторон, и постепенно я окажусь в кругу людей. Одни будут смотреть осуждающе, другие – насмешливо. А потом произойдёт самое ужасное: в круг ворвётся какая-нибудь наиболее сознательная студентка. Блестящим от праведного возмущения взором она обведёт столпившихся и воскликнет: «Вы что с ума сошли? Это же сын Ильи Сергеевича!». И когда, пристыженная толпа начнёт рассеиваться, она возьмёт меня за руку и скажет: «Не бойся, я отведу тебя», после чего мне только и останется превратиться в кучку пепла.

Я старался смотреть равнодушно и идти не слишком быстро, чтобы никто не заподозрил, что я чего-то опасаюсь. Перед дверями отцовской кафедры мне пришло-таки спасительное решение: когда наглец попытается меня изобличить, я слегка оттолкну его и брошу с усмешкой: «Ты что-то попутал – я из политеха!..»

В момент моего появления помимо отца на кафедре находилась тётечка, одна из учениц профессора Трубадурцева, и две студентки – пока я обменивался с тётечкой приветствиями, они бросали в мою сторону любопытствующие взгляды и делали вид, что меня здесь нет. Я тоже делал вид, что их нет. Какова была одна из них, я бы не сказал даже через минуту (кажется, в чем-то сером). Но второй была Вероника, и её трудно было не запомнить. Она стояла у окна вполоборота ко мне – девушка в зелёной блузке с серебристым узором и джинсовой юбке, чуть выше колен. Её овальное лицо светилось каким-то непорочным румянцем, светлые волосы, были сплетены в короткую косичку, но главное заключалось в ее груди – высокой, устремлённой далеко вперёд, с настолько соблазнительной складкой в полукруглом вырезе, что можно было сойти с ума.

Я рассматривал Веронику искоса и недолго – секунд пять-семь. Мне помешал отец. Взяв свои бумаги, он с заботой в голосе (заботой, которую и не думал скрывать) спросил, не голоден ли я. Его вопрос заставил меня поторопиться. Мне почудилось, что сейчас отец достанет из своего портфеля бутерброды, начнёт при всех пихать их мне да ещё, может статься, назовёт малышом или сынулей.

– Нет, – я так резко мотнул головой, что заболела шея.

На улице я зашёл за угол учебного здания и выкурил сигарету. Мне срочно требовалось доказать себе и окружающим, что мне всё нипочём. Потом я стал думать, как быть дальше.

Перед старинным корпусом была квадратная площадка. Посреди неё печально сохнул неработающий фонтан, а по бокам, справа и слева от входа, росли каштаны – под ними стояли скамейки. Я сел на одну из них, чтобы стать незаметным и наблюдать за выходом – до него было метров тридцать. Там, под пышно цветущим каштаном, я просидел с полчаса и выкурил ещё три сигареты.

Я знал, что девушка с кафедры – мираж. Мне не хватит духу, когда она выйдет из учебного корпуса, подойти к ней и сказать: «Привет! Я вас, кажется, где-то уже видел». Она никогда не будет моей, и я даже не запомнил черты её лица. Но именно поэтому мне хотелось увидеть её ещё раз: я боялся, что, если когда-нибудь, снова увижу её, но уже в другой одежде, то могу не узнать. А мне хотелось её запомнить – для того, чтобы мечтать о ней и о таких, как она. Наверное, мне казалось, что, если я её ещё раз увижу и запомню её лицо, расстояние между нами станет меньше. Но, может, и наоборот: если я её не запомню, то уже и не смогу спокойно забыть.

Время тянулось. И странная стояла погода, правда, странная – её как будто и не было. Я заметил это, оттого что ничего более интересного не происходило. Не было ни солнца, ни ветра. И не ощущалась температура – абсолютный ноль по Коже. Небо, скорей, серое, чем синее, однотонное без облаков – словно выкрашенное.

Это походило на раздвоение реальности: приземлённый шум машин и разговоров существовал на фоне Большого природного безмолвия – словно Земля перестала вращаться, а этого никто не заметил, и каждый продолжает свой маршрут. Музыка кончилась, а танцоры всё танцуют.

Это походило и на огромный кинопавильон. Здесь был старый район – верхняя часть Центра – улочки с одноэтажными и двухэтажными домами. Они как нельзя лучше подходили на роль декораций.

Одна из улочек спускалась вниз к самому Центру, мимо площади Победы, пересекая главную улицу Ленина и далее, далее по наклонной плоскости – к худосочной речке, к берегу, на котором пять веков назад появились первые жилища, откуда пошёл весь город. Другая пересекала первую под прямым углом и уходила к Центральному кладбищу, тюрьме, спортивному стадиону и мемориалу Славы.

Я стал представлять праздник в его обыденности: я – студент, один или с друзьями, каждый день хожу по этим кинематографическим улочкам. В какой-то момент абстрактные друзья обрели вид девушки с кафедры. Прижавшись друг к другу, мы идём по старым кварталам и о чём-то говорим – возможно, обсуждаем, в каком местечке есть шанс уединиться.

Несколько раз я пугался, что не заметил, как Большая Грудь покинула здание незаметно для меня – в один из недолгих моментов, когда я отвлекался и отводил взгляд от выхода. Но сидеть под каштаном становилось всё томительней. Я уже не мог курить и захотелось есть.

Я отправился на поиски еды и нашёл её – в университетской столовой, в торце соседнего учебного корпуса. Утолить голод мне хотелось непременно в университете, а не где-нибудь ещё – чтобы ощутить атмосферу повседневной студенческой жизни.

Длинное помещение столовой было заполнено едва на треть. Я отстоял очередь из двух человек, взял салат из огурцов со сметаной, два блинчика с творогом, яблочный сок и сел за столик у окна, в середине зала. Скоро я понял, что ошибся – никакой особой атмосферы здесь не было, таинственные флюиды в воздухе не носились. Обычные люди – напряженные и расслабленные, одиночки и компании – приходили, ели, разговаривали и уходили. Даже считать их студентами было как-то удивительно – настолько они были обыденными.

Для разнообразия я стал смотреть в распахнутое на треть окно – на чёрную дворнягу, которая чесала ухо на противоположной стороне улицы, и на троллейбусы, проезжавшие под окном всего в пятнадцати шагах. Мне требовалось придумать повод, чтобы завтра снова приехать на работу к отцу или поделикатней выведать у него про девушку в зелёной кофточке и джинсовой юбке. Например, спросить: «У вас новая лаборантка?». «О ком это ты?» – удивится отец. «О той, симпатичненькой, – она ещё была на кафедре, когда я заходил». «А-а, ты о ней, – тут отец, не догадываясь о моём специальном интересе, назовёт её имя, фамилию и рассмеётся: – Нет, это ещё не лаборантка, она на таком-то курсе».

Когда мой взгляд вернулся в обеденный зал, атмосфера в нём сильно изменилась – в лучшую сторону. Я ощутил это, хотя и не мог понять, в чём тут дело, – пока не обнаружил, что уже несколько секунд разглядываю очередь к кассе.

Возможно, всё объяснялось странной погодой: она располагала к странным событиям. Я смотрел на джинсовую юбку, зелёную блузку, короткую косичку и целое мгновение удивлялся, что так бывает. Большая Грудь стояла ко мне спиной: у неё оказалась тонкая талия и почти узкие бедра. Сзади нипочём нельзя было предугадать, какое ошеломительное зрелище прячется по ту сторону тела. Меня кинуло в жар. Я огляделся: в длинном обеденном зале было полно свободных столиков. Она могла выбрать любой – в дальнем углу и тот, что был ближе к выходу, и тот, что посредине – и даже не заметить меня.

«Все столики заняты! Свободно только здесь!»

Сузив в глаза и сжав челюсти, я вперил взгляд в короткую косичку и изо всех сил посылал мысленный сигнал.

«Лучший столик в городе! Девушка в зелёной блузке вас ждут за этим столиком»!

Ещё до того, как Большая Грудь достала из сумочки кошелёк, на меня снизошла спокойная уверенность, что мои усилия не пропадут даром: она подойдёт к моему столику – у неё нет выбора. Даже не так: я чувствовал и словно видел со стороны: какой бы столик она не выбрала – в дальнем углу или ближе к выходу – за ним ещё до неё всё равно каким-то образом окажусь я. Но поскольку я никак не мог оказаться ни за одним другим столиком, то она могла выбрать только мой. Не исключено, что и тут причиной была странная погода: она навевала странные состояния.

А Большая Грудь, расплатившись у кассы, на мгновение остановилась, оглядывая обеденный зал. Наши глаза встретились – в последнее мгновение я успел придать своему лицу задумчивый вид. Её брови удивленно приподнялись, она улыбнулась и, не раздумывая, направилась в мою сторону.

– Привет! – весело сказала она, ставя на стол свой поднос. – А говорил: не голодный!

Наши гастрономические предпочтения оказались почти идентичны: блинчики. Внезапно Вероника совершила странный для едва знакомых людей поступок: один из её блинчиков перекочевал на мою тарелку.

– Э-э, – сказал я. – Зачем?

– Мужчины, солнышко, должны много есть, а мне двух много, фигуру надо беречь, – она слегка кокетливо улыбнулась, – Так что не спорь, старших надо слушаться.

Последняя фраза звучала шутливо и сопровождалась наставительным постукиванием пальчика по краю стола. Замечание о том, что кто-то из нас старший, мне не очень понравилось. Но в целом всё складывалось неплохо – сидя под каштаном, я мог о таком только мечтать. Блинчик нас как бы сближал, вносил в наше знакомство долю неформальности: отныне мы могли делиться блинчиками, а это уже кое-что. Ещё пять минут назад мы даже не были знакомы, а теперь нас соединял Блинчик – возможный предмет для будущих лирических воспоминаний: «Милый, помнишь, как я заставляла тебя съесть блинчик, а ты не хотел?» – «Как не помнить, дорогая: прекрасный блинчик с творогом!».

Её звали Вероника, она заканчивала второй курс филфака. Меня звали, как звали, и я был старше себя на год – через месяц мне предстояло подать документы в университет.

– Правда? – обрадовалась Вероника. – На какой факультет? К нам? На филфак?

Она настолько была уверена в моём выборе, что тут же выразила полную уверенность в успешности предприятия:

– Ну, ты-то точно поступишь!

– М-м… на математический, – это была самая наглая ложь за несколько последних месяцев, может быть, даже за весь последний год. Ответ вылетел бездумно: вероятно, мне казалось, что математический факультет произведёт более сильное впечатление, чем исторический.

– О-о-о! – её возглас можно было условно разделить на три части: удивление (что не филфак), разочарование (почему не филфак), уважение (не филфак).

– Да, – сказал я, глядя немного в сторону. – Люблю интегралы.

Ненароком я ступил на скользкий путь: Вероника стала расспрашивать, какие вступительные экзамены мне предстоят, уверенно ли я себя чувствую, какие были в этом году темы на выпускном школьном сочинении, и какую тему выбрал я, и что получил и т.д.

Мне немного досаждал её тон. Она разговаривала с игривостью взрослого человека, который из педагогических соображений, решил разговаривать с ребёнком на равных. У Вероники было подвижное овальное лицо с остреньким подбородком, глаза неопределенного каре-зеленого цвета, небольшой рот и тонкие брови – когда она говорила, они сходились у переносицы, образуя еле заметную вертикальную морщинку, а когда слушала – взметались вверх. Вместе с тем мне приходилось постоянно контролировать свой взгляд, чтобы он случайно не скользнул ниже Вероникиной шеи к её Большой Груди и не загорелся порочным блеском. Я усиленно делал вид, будто у неё вообще нет никакого бюста, а есть лишь лицо, ум и душевные качества, и меня интересуют исключительно они.

Это была не такая простая задача. Я не мог посмотреть сначала в свою тарелку, а потом сразу на Веронику. Мой взгляд от тарелки устремлялся в сторону, скользил по потолку и только затем опускался к Вероникиному лицу. Так же и обратно. Чтобы не казалось, будто я постоянно вращаю глазами и верчу головой, приходилось для пущей убедительности несколько секунд высматривать что-то за окном и изучать потолок. Должно быть, вид у меня был не по ситуации глубокомысленный.

Вероника это заметила.

– Ты, солнышко, молодец, – сказала она, – такой серьёзный, сосредоточенный.

– Правда? – я предпочел бы выглядеть остроумным и дерзким, но и «серьёзный» на первых порах было неплохо.

– Я уверена, ты станешь хорошим математиком. Кто твой идеал?

– Блондинки или брюнетки? – с маху уточнил я.

– Не-ет, – удивленно протянула Вероника. – В математике…

По-видимому, она считала, что так и должна разговаривать со мной – задавать мне умные, возвышенные вопросы. Мне же в предложенной системе отношений полагалось иметь идеалы, на которые я равняюсь.

– М-м… Пифагор.

О Пифагоре я читал в рассказах о древней Греции, и это был любимый математик Ваничкина – в Ромкиной комнате даже висел его портрет. «Почему Пифагор?» – спросил я его однажды. «Пифагор, – ответил Ромка, – первый придумал, что весь мир состоит из чисел: это взгляд настоящего математика. Он открыл дорогу к математическим открытиям».

– Пифаго-ор? – удивленно протянула Вероника: мой выбор показался ей неожиданным – Лобачевский или Колмогоров были бы более понятными идеалами. – Почему вдруг Пифагор?

– Да, конечно, он был со странностями: обожествлял бобы и всё такое... Но это он первый придумал, что мир состоит из чисел, а в этом что-то есть.

– Это как? – заинтересовалась Вероника.

– Всё можно измерить числами.

– А разве всё можно измерить числами?

– Это интересно, как точка зрения, – объяснил я. – Если думать, что весь мир состоит из чисел, можно делать любые математические открытия. Взять, к примеру, Шекспира: если бы он не думал, что весь мир – театр, то, возможно, не стал бы великим драматургом.

Я сам не ожидал, что так здорово выйдет: мысль была подарена самим ходом рассуждений, – если бы Вероника меня не спросила, сам бы я до неё не додумался.

– Как с тобой интересно, – Вероника даже перестала есть и подпёрла подбородок рукой.

Но зря она меня похвалила. Я тут же совершил новый промах.

– А у тебя кто идеал – Пушкин? Или Данте?

Мне казалось, наш разговор, наконец, выруливает на непринужденную колею, но Вероника так рассмеялась, что на нас стали оборачиваться люди из-за соседних столиков. Судя по их лицам, они считали, что рядом с Вероникой сидит незаурядный остряк.

– Солнышко, ты такой милый, – сказала Вероника, отсмеявшись и переводя дыхание. – О, ужас, кажется, у меня тушь потекла…

Она достала из сумочки зеркальце, платок и стала вытирать выступившие слёзы:

– Ну, солнышко, рассмешил, так рассмешил…

По правде говоря, я её не очень хорошо понимал: сама же заговорила об идеалах. Остаток трапезы я предпочитал помалкивать и слушать рассказ Вероники о том, как две недели назад они на факультете праздновали День славянской письменности: в одной из аудиторий у них прошло большое чаепитие с блинами.

Я был хорошим слушателем: кивал, говорил: «Здорово!», делал вид, будто впечатлён и нетривиально заинтересован, но меня занимало другое: что будет, когда мы выйдем из столовой.

– Значит, ты – сын Ильи Сергеевича? – когда с едой было покончено, Вероника приступила к самому вкусному для себя, и неудобоваримому для меня.

Она расслабленно склонила голову, оперев её на ладошку, – словно хотела разглядеть меня под каким-то новым углом. Но об отце мне хотелось говорить меньше всего. Гораздо приятней было смотреть на спонтанное знакомство, как на самостоятельное приключение двух симпатичных и интересных друг другу людей.

– Нет, я – дочь Аркадия Семёновича, – это была моя первая попытка сострить.

И она наполовину удалась: я несколько раз хмыкнул и даже коротко хохотнул. Но, к сожалению, недостаточно заразительно, чтобы Вероника разделила мое веселье. Наоборот: она посмотрела на меня с подозрением:

– Ты что – стесняешься своего отца?

– Нет, – я смутился. – С чего ты взяла?

– А ты знаешь, как его уважают у нас на факультете?..

Веронике почему-то захотелось поведать мне о том, какой у меня замечательный отец. И не просто поведать, а так, чтобы я ни о чём таком не догадывался: какой Илья Сергеевич демократичный, какие у него замечательные лекции, и с каким пониманием он подходит к разным жизненным ситуациям (например, беременным студенткам на экзамене сразу ставит пятёрку). Я поддался и по ходу рассказа один раз даже произнёс вожделенное для Вероники: «Надо же!» Но в какой-то момент меня стало подташнивать.

– Я его сын от первого брака.

Сказал – и сам испугался. Мне показалось, что я предал родителей. Особенно отца.

Вероника охнула и испуганно прикрыла рот ладошкой. Потом стремительно перегнулась через стол и погладила меня по руке:

– Прости, солнышко, прости! Я не знала…

– Ерунда, – великодушно пробормотал я, – ничего страшного.

На улице я попросил Веронику показать мне – как без пяти минут студенту – университет.

– Где тут что, понимаешь?

– Готовишься к студенческой жизни? – она одобрительно покивала. – Молодец, солнышко, правильно.

Идея выступить в роли моего гида пришлась ей по душе: она важно наморщила нос.

– Но только недолго, хорошо?

– Хорошо.

– Я столовые не люблю, – объяснила она, – но тут в читалку надо идти, пришлось заскочить перекусить.

– Сессия? – спросил я понимающе.

– Она самая. Тебе это ещё предстоит. Два экзамена осталось, и каких!.. – Вероника закатила глаза, показывая сложность предстоящих испытаний. – Столько всего повторить надо.… Ну, ладно, не могу же я бросить тебя и не познакомить с университетом?

Я тоже так считал.

– Тогда начнём с первого корпуса.

Мы обошли университетский квартал. Вероника рассказывала про расположение факультетов, про библиотеку и читальный зал, а заодно просвещала насчёт буфетов: в каком здании и на каком этаже в буфете нормальная еда, а куда лучше не ходить.

Я слушал, делая вид, что мотаю эти ценные сведения на ус. И меня опять унесло вперёд: в какой-то момент показалось, что через какой-то месяц-другой мне и впрямь предстоит стать обитателем одного из учебных корпусов и завсегдатаем университетских буфетов. Из-за этого наша экскурсия всё больше походила на воспоминание.

Круг – или точней, квадрат, – замкнулся у главного корпуса, не имевшего отдельного номера. На всё-провсё ушло минут пятнадцать-двадцать.

– Вот, – Вероника пожала плечами и слега развела руками. – Это наш университет.

Я кашлянул.

– Спасибо. Очень интересно.

– Тебе, правда, понравилось?

– Конечно. Ещё бы.

– Я рада. Ну, что, солнышко, тогда расстаёмся? Приятно было с тобой пообщаться.

Я посмотрел в сторону.

Университет находился на самом верху наклонной плоскости, и здесь, сразу за дорогой начинался спуск на другую сторону – по широкой, отделанной красным гранитом, лестнице в Центральный парк.

– Может, в парк сходим? – я указал рукой.

– О-о! – её глаза удивленно расширились. – Не могу, солнышко, не могу. Мы же договаривались, помнишь? Недолго!

– Недолго ещё не прошло. Ещё немного осталось.

– Какой ты милый!.. – она погладила меня по плечу. – Но мне, правда, надо. Я такой человек: если что-то запланировала и не сделала, меня потом всю переворачивает, я просто места себе не нахожу.

– Ты отличница?

– Да, – в её тоне послышалось лёгкое удивление: как этого можно было не знать?

– Понятно.

Я не знал, как её удержать. У меня не было определённых планов – просто было приятно находиться рядом с Вероникой и хотелось продлить это состояние. Ещё я понимал, что пока мы недостаточно знакомы, чтобы я мог пригласить её, например, в кино.

– Ну, так я…

– Там здорово. В парке.

– Солнышко, ты сбиваешь меня с пути истинного! – Вероника улыбнулась и шутливо погрозила пальчиком. – Ты думаешь, мне хочется сидеть в читалке? Я бы тоже с удовольствием пошла сейчас в парк, покаталась на лодке, но надо готовиться к экзамену.

– Странно, – произнёс я.

– Что «странно»? – не поняла она.

– Что ты не хочешь идти в парк…

После чуда Встречи-в-столовой это и, правда, казалось странным. Мной владело ощущение, что в нашем знакомстве не обошлось без руки Судьбы, и далее всё должно иди, как по накатанному. Но вот Вероника ничего такого судьбоносного не чувствовала и даже противилась руке Судьбы. Это и было удивительно.

– Почему странно? – удивилась она и внезапно обиделась: – Что ты этим хочешь сказать? Что я – странная?

– Нет, я…

– А что? Что я обязана идти тобой в этот парк?

– Вовсе нет….

– Ты думаешь: раз твой отец – завкафедрой, так я сразу побегу за тобой, куда скажешь? Ты так думаешь?

– Да нет же, – произнёс я ошеломленно, – просто вслух подумал. Не обращай внимания…

– Если ты так думаешь, солнышко, то ты не ту напал.

– Да я и не думал на тебя нападать. Совсем не в этом дело.

– А в чём дело? – она смотрела на меня недоверчиво, готовясь при необходимости обидеться с новой силой.

Наверное, правильней было бы рассказать, что она понравилась мне с первых же секунд, и что я просидел полчаса под каштаном в надежде увидеть её ещё раз. Но в ту пору такие простые решения были слишком сложны для меня.

– Как бы это объяснить…, – я набрал в грудь побольше воздуха. – Просто… просто мне показалось, что я знаю тебя давно – год или два.

– Правда? – её голос заметно смягчился. – Как это мило! Спасибо, солнышко, мне тоже приятно с тобой общаться. На самом деле ничего странного в этом нет: с некоторыми людьми познакомишься и сразу чувствуешь – родственная душа, а с некоторыми… Постой, ты ведь не про это сказал «странно», а про то, что я не хочу идти с тобой в парк?

– В общем-то…

– Так, – она решительно подбоченилась, – рассказывай.

– Да что рассказывать… Я подумал про парк, представил, как мы с тобой там гуляем… И получилось, что это уже как бы было, понимаешь? И мне показалось, что мы знакомы давно. И стало странно, что ты не хочешь идти в парк с таким старым знакомым, как я, – я предпринял попытку рассмеяться.

– Вот оно как, – протянула Вероника. – Ну, солнышко, извини, что накричала на тебя. Каюсь, виновата. И часто тебе новые знакомые кажутся давними?

Я пожал плечами. Вероника ненадолго задумалась.

– Ладно, – решила она, наконец. – Пойдём немного погуляем, но только немного, хорошо?

– Хорошо.

– И если хочешь знать, из нас двоих странная вовсе не я, а ты.

– А я и не говорил, что ты странная.

– А я говорю: ты немного странный, солнышко. Не обижайся, тебе это даже идёт. Не обижаешься?

– Не обижаюсь.

– И ещё имей ввиду: если я завалю экзамен, виноват будешь ты.

– Идёт.

По бокам гранитную лестницу обступали старые могучие деревья. Сверху она была видна лишь до середины: её продолжение скрывалось за ветвями клёнов, сосен и акаций. Ступеньки перемежались широкими площадками с тяжёлыми скамейками – вопреки обыкновению они были почти не заняты, словно парк на какое-то время выпал из пространства города. Я вслушивался в лёгкое поцокивание каблучков Вероникиных туфель, чтобы сильней почувствовать реальность и убедиться, что не грежу наяву.

Пока мы неторопливо спускались к озеру, у Вероники появилась новая интонация: она разговаривала по-прежнему игриво, но уже не педагогически, а кокетливо – с восхищением от собственного легкомыслия.

– А ты, солнышко, оказывается чижик! – она слегка задела меня локтем. – Настоящий чижик, да?

– Это как?

– Все мужчины, солнышко, делятся на чижиков и зайчиков.

– Все?

– Почти все.

– А какая разница? В смысле: кто есть кто?

– Не скажу: сам догадайся!

– Хм. Надо подумать.

По форме парк напоминал чашу с отбитым краем: на месте небольшого пролома находился пляж, на склонах росли деревья, а в роли дна чаши выступала поверхность пруда. Особо выделялась заброшенная парашютная вышка – она стояла на самом верху, на противоположном краю парка, и уже лет двадцать бездействовала. Парк разбили почти сразу после войны, и в нём сохранился дух того времени. Мои родители ещё помнили годы, когда здесь по выходным дням в высокой, с колонными, беседке обязательно играл военный духовой оркестр.

Сейчас людей в парке было совсем мало, но и они казались случайными, как актёры массовки, и почти ненастоящими. Особенно искусственными казалась тройка бегунов – двое молодых в спортивных трусах, голых по пояс и один пожилой, в трико и обычной голубой майке. Они сосредоточенно наматывали круги вокруг пруда и словно ждали команды: «Стоп! Снято».

– Скажи ещё что-нибудь умное, – попросила Вероника.

– О чём?

– О чём-нибудь. Как про Пифагора – ты так здорово объяснил про числа.

Я не мог сказать ничего умного, хотя и очень хотел – даже без Вероникиных просьб. Но ничего не приходило в голову.

– Мозги, – сказал я, наконец.

– Что «мозги»? – не поняла она.

– Умное слово. Ты просила сказать что-нибудь умное, я и говорю: мозги.

– Смешно, – слегка разочарованно протянул Вероника. – Но я не это имела ввиду.

– По-твоему, «мозги» – глупое слово?

– Ты смеёшься?

– Вроде нет.

– Ну, ты даёшь, солнышко... Слова не бывают умными и глупыми. Умными бывают мысли, действия, решения. И глупыми тоже. А слова не бывают.