Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 44 страниц)

– Прости, солнышко, что взъелась на тебя. Вреднючая, вздорная Вероника!

– Ничего не вреднючая, – заступался я за Веронику.

– Вреднючая-вреднючая, просто ты меня ещё плохо знаешь.

До окончания школы мы еще несколько раз ссорились, но крупно – только один раз, в конце апреля, когда Вероника сообщила, что ждёт ребёнка. Мы пошли гулять в Центральный парк и поднялись к соснам, где впервые всё произошло.

– По местам боевой славы, – прокомментировал я, садясь на пригорок и хлопая ладошкой по траве рядом с собой.

– Солнышко, мы с тобой допрыгались, – сказала Вероника, сев и положив голову мне на плечо.

– В каком смысле?

– Кажется, я беременна.

Через час, после того, как я несколько раз бледнел, краснел, дрожащим голосом уточнял, точно она беременна или ещё неточно, как такое могло случиться, ведь мы пользовались презервативами, Вероника, наконец, выдохнул, что сегодня поговорю с родителями, она призналась, что пошутила.

Я так разозлился, что даже не почувствовал облегчения.

Потом ещё полчаса я разговаривал, озвучивая знаки препинания – эта манера выводила Веронику из себя.

– Ну, прости, солнышко, прости, – сказала Вероника без малейшего сожаления, – хотела проверить, как ты среагируешь.

– Проверить?!

– А что тут такого? Если хочешь знать, если бы ты предложил сделать аборт, мы бы расстались.

– Ага запятая значит запятая я прошёл проверку вопросительный знак Лопаюсь от гордости восклицательный знак.

– Перестань, сейчас же! Ты специально надо мной издеваешься?

– Как ты догадалась вопросительный знак.

– Всё, тогда я пошла.

– Скатертью дорога многоточие.

После этого случая я почувствовал, что стал любить Веронику чуть меньше: в её шутке, как мне показалось, проступило что-то недоброе и неумное.

В конце мая они с Абрикосовой съехали с квартиры неприятной хозяйки: начиналась сессия, а значит, можно приезжать лишь раз в четыре дня для сдачи экзамена и тут же снова уезжать домой. Я думал, мы с Вероникой станем встречаться в дни её приездов и недолго гулять, но она сказала: мне тоже надо сосредоточиться на экзаменах – выпускных и вступительных, потому что от этого зависит наше будущее.

– Даже слышать не хочу, что ты не поступишь, – говорила Вероника, когда я в последний раз провожал на автовокзал. – Я буду держать за тебя кулаки. Будь умницей, солнышко, чтобы я тобой гордилась.

Таким образом, мы расставались до середины августа – когда Вероника приедет подыскивать новое жильё, а родители снова уедут на море, и тогда мы снова сможет провести вместе, не расставаясь, целую неделю или больше.

Но все эти планы рухнули. За полтора месяца, что мы не виделись, Вероника изменила причёску и вышла замуж – за парня, который когда-то был её первой сильной любовью. Теперь он закончил военное училище, перед отбытием к дальнейшему месту службы приехал на побывку домой и сделал Веронике предложение, чтобы, как и полагается офицеру, ехать в войска с женой. Изменение в причёске я заметил издалека: мы договорились встретиться у первого корпуса, и Вероника стояла у засохшего фонтана: косичку сменила пышная «химия». О втором она второпях рассказала во время короткого прощания.

– Солнышко, ты только не расстраивайся и постарайся всё принять, как есть. А у тебя ещё знаешь, сколько девчонок будет!

– Ты не шутишь? Или ты разыгрываешь? Как тогда – с беременностью?

– Не шучу, вот, – она протянула правую руку, показывая обручальное кольцо. Я стал рассматривать его, словно ожидая, что оно сейчас исчезнет, как морок, под воздействием моего взгляда. Но кольцо не исчезло, и я его хорошо разглядел: тонкое, обычное. Наверное, это было первое обручальное кольцо, которое я по-настоящему увидел. До той поры я к ним не очень присматривался.

– Я немного сама ещё не верю, – продолжала Вероника, как бы приглашая меня посмеяться над этим забавным обстоятельством. – Но так получилось.

– Вот так само взяло и получилось?

– Не само, конечно. Но получилось.

Наконец, я выразил то, что мне казалось в этой ситуации главным:

– Получается, ты мне изменила?

– Какой ты смешной: как это я тебе изменила? – Вероника недоуменно приподняла плечи. – Я замуж вышла. За-муж. Понимаешь?

– Понимаю. Только не совсем. А зачем?

– Как это зачем? Для чего замуж выходят? Чтобы иметь семью. Сам подумай: что у нас с тобой могло быть? Ещё несколько лет вот так прятаться? Что это за любовь?

– Ты хочешь сказать, у вас и свадьба была и всё такое?

– Ну, конечно, была! И родители наши давно знакомы. И вообще… Вот сейчас приехала оформлять документы, на заочное перевожусь.

– Так просто: сделал предложение, и ты согласилась? Сразу согласилась?

– Солнышко, помнишь, мы договаривались: если кто-то появится у тебя или у меня, сразу сказать? Помнишь? Вот я тебе и говорю: я вышла замуж. И этого уже не изменишь. Ты не обижайся, так будет лучше. Тебе спасибо за всё, ты очень милый. Давай встретимся лет через пять, и ты сам увидишь…

– Что увижу?

– Что так лучше.

Она стояла, ожидая, когда я её отпущу и со сценой расставания будет покончено. Её мысли уже были связаны с хлопотами отъезда, и встреча со мной, вероятно, входила в длинный перечень срочных необходимых дел – наряду с упаковкой зимних вещей и получением каких-нибудь справок.

Я потихоньку привыкал к происшедшему.

– Так вот он ты какой, – медленно произнёс я после паузы, – цветочек аленький.

Вероника поняла эти слова по-своему и в ответ покачала головой.

15. С тех пор, как мы окончили школу

– Не расстраивайся, – сказал Вася, протягивая мне бутылку «Каберне», – у тебя будет ещё тысяча таких вероник.

Я скорбно усмехнулся и припал к бутылке.

Рядом полыхал закат. Мы сидели на крыше, на деревянных ящиках из-под фруктов, ещё один ящик служил столом. На той самой крыше, где чуть больше года назад я сообщил друзьям, что стал мужчиной. С той поры мы ещё раз тридцать здесь бывали, но сейчас в этом повторении места мне увиделся особый смысл: круг замкнулся. Эта мысль была очень глубокой и ужасно грустной.

Вместе с тем в голове никак не укладывалось, что моя Вероника теперь – чья-то жена. Как-то это было стремительно, необычно и неправдоподобно. Меня не оставляло ощущение, что та Вероника, с которой я разговаривал несколько часов назад, Вероника с незнакомой прической, так её менявшей, это – не настоящая Вероника. А настоящая находится где-то у себя дома, она вернётся и позвонит мне в конце августа. Из-за этого ощущения, рассказывая друзьям о случившемся, я чувствовал себя немного лжецом – я сообщал им то, во что сам не очень верил.

Они поверили до обидного быстро – моя связь с Вероникой для них была почти умозрительной. Васю поразил, пожалуй, не сам факт нашего расставания, а его причина и форма: до сих пор свадьбы не подступали к нам так близко. В этом был новый, взрослый, момент. К тому же расставаться без последнего объяснения казалось ему несправедливым. Он несколько раз уточнил, не поссорились ли мы напоследок, когда виделись в предпоследний раз, и несколько раз повторил: «Вот она даёт!» и: «Ну это она вообще!..»

А вот Зимилис, наоборот, не видел в происшедшем ничего ни удивительного, ни возмутительного.

– А что вы хотели? Это – жизнь! – сообщил он, философически разведя руками. – С тех пор, как мы окончили школу, жизнь ушла далеко вперёд. Теперь так и будет: они будут жениться, мы выходить замуж. То есть наоборот, мы замуж, они… тьфу ты! Ну, вы меня поняли. Чао, бамбино! Детство кончилось.

У Зимилиса ещё никогда не было подруги, и говорил он не иначе, как от лица поколения.

– И что с того? – спросил я.

– Да ничего, – Димка пожал плечами. – Это я так. Вдруг вы ещё не поняли.

Вообще, в тот вечер Димка был не совсем похож на себя: он держался подчёркнуто невозмутимо и, когда не жевал, делал скептическую физиономию. В тот вечер мы собирались отметить его предстоящий отъезд на вступительные экзамены в Киев, так сказать, выпить на дорожку, и, должно быть, оттого в нём психолога было больше, чем обычно. Правда, это был какой-то обленившийся психолог, чуть ли не уставший от долгой практики. Было даже удивительно, что Димка не пытается выяснить, какие чувства я на данный момент испытываю, и не порекомендовать ту или иную линию поведения. Он пододвинул ближе к себе открытую жестяную банку с кабачковой икрой и, обдирая корку с батона, раз за разом отправлял икру в рот. Так продолжалось до тех пор, пока Вася, призывавший меня сосредоточиться на экзаменах и обратить взор в будущее – туда, где разгуливают симпатичные девчонки, которые только и поджидают встречи со мной, не сказал ему: хватит жрать, давай подключайся, ты психолог или кто?

Димкин рот в этот момент был забит очередной порцией хлеба с икрой. После Васиных слов он нетерпеливо помахал мне рукой, чтобы я передал ему бутылку. Глотнув вина и дожевав, Зимилис окинул меня скептическим взглядом, а потом вопросительно посмотрел на Шумского.

– А что ты его утешаешь? – он лениво мотнул головой в мою сторону. – Он же сам хотел её бросить.

– Э! – Вася удивился. – То есть как?

И посмотрел на меня, ожидая подтверждения или опровержения.

– Зёма, ты сбрендил, – произнёс я с горечью. – Когда это я говорил, что хочу бросить Веронику? Вот когда?

– Я тебя умо-моляю, – икнул Зимилис. – Дай лучше сигарету… Ты же не собирался за всю жизнь переспать всего с одной женщиной?

– А если собирался? – я был не совсем искренен и вдруг понял: Вероника, наверное, каким-то образом догадалась, что, когда мы не вместе, я, глядя на красивых девушек, был не прочь ими обладать, – это и повлияло на её выбор! Испытывая запоздалое раскаянье, я готов был ради Вероникиного возвращения поклясться, что до скончания века буду спать только с ней. Но теперь клясться было не перед кем да и незачем. К тому же меня досаждал скептический Димкин тон: он должен был меня поддерживать, а не критиковать.

– Предположим, собирался, – повторил я. – Что тогда?

– Я тебя умоляю, – опять не поверил мне Зимилис и в доказательство сообщил, что у женщин и мужчин разная биологическая психология, связанная с разными возможностями обзавестись потомством. У женщин таких возможностей гораздо меньше, потому что они вынашивают детей, а потом ухаживают за ними, мужчины же за это время могут наделать кучу детей с разными женщинами. Поэтому самки, то есть женщины, очень тщательно подходят к выбору партнёра, им важно качество самца. А самцы, то есть мы, стремимся не столько к качеству самок, сколько к их количеству.

– Ну, это мы и без тебя знали, – сказал Вася. – По делу можешь что-нибудь сказать? Мы же, к твоему сведению, не хорьки и не страусы.

– Так что, по-твоему, любви совсем не существует? – поразился я. – Так что ли?

Димка ответил: наверное, всё же существует, так как психика людей гораздо сложней психики животных, люди, к примеру, могут анализировать свои поступки, а животные нет. Но животное начало, по его мнению, ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов, и лично у него есть теория, что легкодоступные женщины потому и презираются мужчинами, что в природе мужчин – сражаться за самок, добывать их в конкурентной борьбе, а ещё потому, что самка, которая предлагает себя направо-налево, вызывает отвращение, так как она воспроизводит тип поведения самца, ведёт себя, как мужик, короче.

От Димкиных слов становилось как-то совсем невесело.

– Так, по-твоему, Вероника просто решила, что я – менее качественный самец?

– Какая тебе разница, что она там решила? Может, она ошиблась – что из этого? Это же ничего не меняет.

И Димка стал говорить, что сейчас у меня может выработаться комплекс жертвы, и, если он выработается, я ещё долго буду мучиться, а у него возиться со мной теперь не будет возможности.

– И что делать? – спросил я. – Я и сам не хочу, но вдруг действительно выработается?

Зимилис закурил и неторопливо пустил дым.

– Представь, что это… Что там у тебя болит?

– Как что? – не понял я.

– Ну, ты тут сидишь так, будто тебе жить надоело. Голова, сердце, душа – что?

– Душа, – сказал я, прислушиваясь к своему подавленному смятению. – Пусть будет душа.

– Пусть будет душа, – согласился Димка. – Теперь представь, что твоя душа – это… пусть будет нога. Что твоя душа – нога. Представь!

– ?!

– Что тут непонятного? Бывает перелом ноги, а у тебя перелом души. Представь, что это чертовски больно.

– Мне и есть чертовски больно.

– Ты когда-нибудь ногу ломал?

Я мотнул головой.

– А зря, – поучительно сказал Димка, – сейчас бы ты понял. Я вот ломал!

– Зёма и руку ломал, – вспомнил Вася. – Бедолага он у нас.

– …тебе надевают гипс, и ты ходить на костылях, спишь только на спине, и если не так повернёшься, опять острая боль. А сесть на унитаз – целое приключение. Не смейтесь, сидишь на краешке, как воробей. И так каждый день, каждый час, каждую минуту, можно сказать. Можешь такое представить?

– Ну, представил, – кивнул я.

– Так это ж надо быть кретином, чтобы на такое согласиться добровольно, правильно? А тут тебе говорят: мы можем излечить твою ногу за пять минут, и тебе не понадобится ходить на костылях, и всё такое прочее. Ты бы что выбрал?

– Конечно, сразу выздороветь, – я не понимал, куда Зимилис клонит. – А как это сделать?

Димка сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость своих слов:

– Что тут непонятного? Я же уже всё сказал: ты сам хотел её бросить. Не можешь изменить обстоятельства, измени своё отношение к ним!

Последняя мысль была новой не только для меня, но и для Васи.

– Вот, – он хлопнул Зимилиса по плечу. – Можешь, когда захочешь! Ты сам это придумал или тебе Фрейд подсказал? А про ногу, про ногу-то как загнул!

– Здорово, – оценил и я.

Мне показалось, что пережить расставание с Вероникой, действительно, не так-то сложно: надо просто изменить своё отношение.

Я подошёл к краю крыши и посмотрел на улицу – на горящую надпись «1000 мелочей» магазина напротив, на проезжающие автомобили и троллейбусы, на огни в квартирах и на зажжённые фонари: ещё недавно они горели холодным голубым светом, а потом их оснастили оранжевыми лампами – уходя вдаль вдоль проспекта Мира, линия фонарей создавала сверкающую и романтичную перспективу, словно обещала что-то. Я подумал: я буду счастлив в этом городе, и только несколько секунд спустя вспомнил, что эту фразу Вероника произнесла в первый день нашего знакомства.

На протяжении последующих нескольких недель я упражнялся в мысленном бросании Вероники и кое в чём преуспел. Но всё оказалось не так просто, как мнилось поначалу на крыше. У метода Зимилиса обнаружились и подводные камни: когда думаешь, почему хотел бросить Веронику, волей-неволей приходится думать о Веронике, а это мучительно.

В прошлом вдруг проступило второе дно: тут и там я обнаруживал следы готовящейся измены, заранее спланированного заговора с целью сбежать от меня замуж – следы, которых раньше по наивности не замечал. Она ни разу со мной не сфотографировалась, хотя я и предлагал зайти в фотоателье, ссылалась на то, что плохо получается на фотографиях: ведь понятно, что всё это были отговорки, – она просто не хотела оставлять компромат. И ещё под разными предлогами она избегала близости с середины мая – тоже ведь не случайно.

Каждое свидетельство моей непростительной слепоты вызывало болезненные спазмы, словно Вероника вязала крючком моими нервами. На протяжении вступительных экзаменов меня кидало то в одну сторону, то в другую: то мне страстно хотелось поскорей поступить в университет и назло Веронике тут же завести роман с одной из однокурсниц, то – с треском провалиться назло ей же. Мне представлялось, как меня призывают в армию, и я попадаю как раз в ту часть, где служит муж Вероники, и как я время от времени случайно попадаюсь на глаза бывшей возлюбленной и служу ей молчаливым укором.

Не поступить всё же было страшновато. Роль молчаливого укора имела и отрицательную сторону – какой-то жалкий я получался. К тому же вероятность попасть в одну часть с Вероникиным мужем составляла, как в лотерее – один на миллион. Между тем, по рассказам старших ребят армейская служба обещала минимум год весьма несладкой жизни, да и второй, более лёгкий, год, когда издеваться уже будут не над тобой, а, наоборот, ты можешь издеваться над младшими призывами, не особенно манил. А были ещё родители, дед, бабушка и вся родня – они даже мысли не допускали, что я могу завалить экзамены.

Разумеется, речь шла о поступлении в наш местный университет – так планировалось ещё вместе с Вероникой, а после её замужества, я чувствовал себя слишком выбитым из колеи, чтобы даже задумываться о московских вузах.

За окном разливалось лето. Целыми днями я пролёживал на кровати, отгородившись от мира очередным учебником, и, время от времени опуская его на грудь, видел распахнутую створку окна и длинные ветви тополя, едва шелестящего листьями.

Иногда звонил Шумский – узнать, как дела и вообще. Он очень хотел стать студентом филфака и тоже боялся не поступить, хотя и по иным причинам. Вася чувствовал свою особую ответственность, как последний ученик профессора Трубадурцева, и для него вероятность провала была угрозой страшного позора. Заодно он подстёгивал и меня: спрашивал, уверенно ли я себя чувствую, сколько материала осталось ещё повторить, а иногда консультировался по французскому языку и некоторым вопросам истории (для него эти экзамены были последними, а для меня первыми).

По вечерам мы ходили гулять – я, Вася и Оля Суханова. Так произошло важное изменение, на которое я тогда не обратил внимания (в то время ещё ничего не было ясно): нас по-прежнему было трое, только убывшего в Киев Димку заменила Ольга. К тому времени их отношения с Васей укрепились настолько, что мы с Зёмой прозвали Ольгу Шум-2, а это гарантировало дальнейшее общение с нашей рыжей одноклассницей. За время вступительных экзаменов она стала моим другом, что произошло незаметно, естественным ходом событий. В случае поступления нам с ней предстояло учиться в одном здании – мне на втором этаже, ей на пятом (она поступала на биологический), и это тоже объединяло.

Моё расставание с Вероникой, конечно же, не осталось для Ольги секретом, Васька ей всё рассказал, и всякий раз её взгляд, останавливаясь на мне, становился пытливо-сочувственным – ей хотелось понять, сильно ли я страдаю, или боль уже постепенно уходит. Ольга рассказала мне о трёх известных ей случаях влюблённости в меня со стороны наших одноклассниц – в третьем, шестом и девятом классах. Сам я о них понятия не имел, и недавнее прошлое, о котором, казалось, я знал всё, вдруг открылось в новом свете. Хотя всё это уже было дело минувшее и никак не могло пригодиться в дальнейшем, после Ольгиного рассказа почему-то стало немного легче. Ещё она, как и Шумский, призывала меня смотреть в будущее, но в отличие от Васи говорила не о возможностях крутить напропалую романы, а о том, что вскоре я повстречаю «свою девушку», ту самую, короче.

Девчонок в экзаменационных коридорах было много, я присматривался к самым, на мой взгляд, симпатичным, гадая, какая из них станет моей будущей подругой. Но примерно на середине вступительной эпопеи произошло совсем уж неожиданное и в то же время предначертанное судьбой: внезапно стало ясно, что я сильно ошибся в выборе жизненного поприща – мне следовало стать математиком, и сейчас поступать на один факультет с Ромкой Ваничкиным.

Это открытие состоялось благодаря другому открытию, – его я сделал, когда перед сном считал до миллиона и всё время забывал, на какой сотне или тысяче нахожусь, из-за того, что всё время всплывали сцены с Вероникой – то из позорного прошлого, то из реваншистского будущего. Вдруг я почувствовал, насколько это разные мыслительные операции – считать до миллиона и представлять Веронику. Настолько разные, что даже удивительно, как их производит один и тот же мозг – пусть и разными полушариями. После этого внезапно увиделся могучий смысл – практически пророческое озарение – в том, что при самом знакомстве с Вероникой, я сказал ей, что хочу стать математиком. А теперь так оно и оказалось!

Но и сделанное мной открытие мне тоже казалось значительным. Я поделился им по телефону с Шумским, но он к моему возмущенному изумлению не увидел в нём ничего особенного.

– Человек мыслит ситуациями? – переспросил он. – Ну и что тут такого?

– Как что? – заволновался я. – Ты что – балда? Не понимаешь? Это же грандиозное открытие! Сам посмотри, вот возьмём шахматы: это же и есть набор ситуаций, которые перетекают одна в другую. Думаешь, зря шахматы считаются игрой мудрецов? Да, любая игра – это и есть смена ситуаций. Думаешь, зря люди так любят игры?

– Ну и в чём тут открытие? В том, что игры популярны?

– Да как же ты не понимаешь? Я тебе объясняю, почему игры популярны – понимаешь, почему. Именно потому, что люди мыслят ситуациями. Это первичный уровень мышления. Фундамент мышления, понимаешь?

– А слова? – спросил Вася.

– А что слова? – не понял я.

– Слова, язык – разве с их помощью не мыслят? Бывает же: начинаешь что-то говорить и вдруг понимаешь какую-то вещь, которую раньше не понимал. Значит, слова тоже помогают думать. Скажешь, нет?

– Хороший вопрос, – признал я. – Надо над ним подумать. Чуть позже.

Я бы поддержал Васину мысль о словах, если бы он признал значение моей мысли о ситуациях. Но он пока и не думал признавать.

– Слова – это, наверное, уже следующий уровень, а я тебе говорю про первичный. Потом и другие есть, но ситуации – самый основной. Если разобраться, и остальные уровни отсюда же берут начало. Вот, например, математика: «а» плюс «бэ» минус «цэ» – что это, по-твоему, если не любовный треугольник?

Трубка длинно вздохнула:

– Ты помешался на любовных треугольниках. Это может быть всё, что угодно. Драка, например: двое против одного.

– Вот! – хотя Вася меня видеть не мог, я торжествующе вознёс указательный палец. – В том-то и дело! Математика берёт ситуации в чистом виде – прописывает только количественное соотношение сил и взаимоотношения между членами ситуации: если «плюс» – значит, хорошие взаимоотношения, если «минус» – плохие. Ты думаешь, человеческий мозг случайно выдумал математику? Если бы математика не имела бы никакого отношения к жизни, её невозможно было бы выдумать!

И я поделился с Васей тайным планом: год проучиться на историческом, за это время, как следует, подучить математику, а на следующий год поступить на математический факультет.

Шумский решил, что я сошёл с ума.

– Ты шутишь, что ли? – спросил он. – Или сбрендил?

– Я не шучу, я серьёзно! – загорячился я. – Говорю тебе: это обалденное открытие! Вот Зёма бы меня сразу понял, а ты словно притворяешься непонимающим!

– Я одно понимаю, – наставительно произнёс Шумский, – сначала надо поступить. Ты поступи сперва, а потом уже будешь о ситуациях!

И я поступил. Мы все поступили.

В начале двадцатых чисел августа мы втроём, с Шумским и Зимилисом, провели несколько дней на Днестре – то ли открывая новую эпоху, то ли подводя черту под прежней. Предстояло расставание: Димка уезжал учиться в Киев – не так далеко, но и не близко. В этом был знак новой взрослой жизни – нас уже начало разбрасывать по свету, и впереди угадывались времена, когда, обременённые семьями и заботами, мы станем видеться совсем редко – даже не каждый месяц, увы. Мы понятия не имели, что всего через несколько лет станем гражданами трёх разных стран, но, возможно, что-то такое предчувствовали («Зёма, ты главное в Израиль не уезжай, – говорил Шумский Зимилису, – а Киев – это ерунда, рядом»).

Места по пути от автостанции шли исключительно живописные. По пути нам встретилось несколько небольших сёл – настолько ухоженных и уютных, что казалось, будто попал внутрь фольклорной картинки. Дома почти полностью скрывались за фруктовыми деревьями, из-за заборов гнулись дугами к дороге ветви под тяжестью абрикосов, яблок и слив, а на металлических навесах перед домами огромными кистями зрел виноград. За сёлами пошла вереница пансионатов. В одном из них отдыхала с родителями Оля Суханова – чем и объяснялся выбор маршрута.

Наша палатка стояла в окружении причесанных первой желтизной деревьев – до обрыва было метров семь, а вниз к полоске песка у подножия приходилось спускаться, осторожно шагая по небольшим выступам и цепляясь за длинный, как верёвка, корень тополя, который рос у самого края.

Утром, пока мы с Димкой ещё ворочались в спальных мешках, Вася уходил за Ольгой и питьевой водой. Они возвращались где-то через час-полтора, когда мы с Зимилисом уже успевали развести костёр. Ольга готовила для нас завтрак, а потом они с Шумским уединялись в палатке – целоваться. Шум-1 склонял Шум-2 к взятию экзистенциального рубежа и, по его словам, почти склонил – ему не хватило каких-то двух-трех дней. Ольге обстановка палатки казалась не слишком романтичной, она мечтала о настоящей первой брачной ночи с первым актом любви и ещё боялась, что взятие рубежа будет сопровождаться болезненными ощущениями, которые она потом не сможет скрыть от родителей.

Пока в палатке кипели нешуточные страсти, мы Димкой делали вид, что ловим рыбу – считалось, что мы уехали на рыбалку. На деле же рыбацкий азарт владел нами дня полтора, не больше. За это время на наши удочки и закидушки не попалось ни единой плотвы, а потом проблема улова решилась посторонним образом. Неподалеку от нас стоял еще один бивачный лагерь – два парня лет под тридцать проводили здесь свой отпуск, у них была лодка и каждую крупную рыбу они отмечали бутылкой вина. К нашему появлению количество бутылок сильно перевалило за полсотни (они лежали аккуратным штабелем между четырьмя вбитым в землю шестами), парни добивали последнюю неделю, и денег у них осталось только на обратную дорогу. Вечерами они заходили к нам на стакан вина и за пачкой сигарет, а днём приплывали на своей лодке и бросали на берег судака или щуку, или жереха.

Ещё мы купались, загорали, и Зимилис помогал мне забыть Веронику. Он сказал, что скоро будет брать за свои услуги большие деньги, но мне так и быть пока готов помогать бесплатно, а я должен ценить его доброту и в знак признательности поскорей избавляться от пагубной страсти. Всё, что я делал до этого, по его словам, оказалось неправильным (о чём я и сам уже догадывался). А правильным было вот, что: я должен был не копаться в воспоминаниях, а представить, как хочу сообщить Веронике, что наши отношения закончены.

– Представь, ты влюбился в другую, и она в тебя тоже, – объяснил он мне. – И теперь тебе только остаётся сообщить об этом Веронике. Вот представь. Тебя мучают угрызения совести, ты ждёшь, какую она тебе сейчас сцену закатит… а тут она тебе сообщает, что вышла замуж. Ну как?

– В этом что-то есть, – согласился я.

– «Что-то есть», – передразнил меня он. – У тебя камень с плеч должен свалиться! Ты должен запрыгать, как кузнечик!

Свой прощальный монолог я должен был, по Димкиной методе, не просто представить, а по-настоящему произнести, чтобы слышать свои слова со стороны. Я заходил в реку по пояс или по грудь и репетировал расставание с Вероникой, поначалу заходя издалека: «Привет, как дела? Понимаешь, тут такое дело…»

Зимилис слышать меня не мог: он наблюдал с берега и орал замечания:

– Больше жестикулируй! Ты совсем не жестикулируешь! Больше выплеска!

Наверное, здесь совпало несколько счастливых обстоятельств, и однажды, чувствуя под ногами склизкое дно и движение воды, вглядываясь в заросли противоположного берега, я вдруг понял и почувствовал: Днестр – не просто Днестр, он – брат Рубикону, и моя недавняя возлюбленная осталась где-то на другом берегу.

И тогда, сложив руки рупором, я изо всех сил прокричал:

– Прощай, Вероника!

По возвращении в город Димка уехал в Киев, а мы втроём – с Васей и Ольгой – стали готовиться к студенческой жизни. Первого сентября отец предложил отвезти нас в университет на автомобиле, но мы – должно быть, из духа независимости – отказались, предпочтя общественный транспорт. Было решено, что мы всегда будет ездить втроём, потому что, когда же теперь и видеться, если не утром? Предложение касалось исключительно меня, так как было понятно, что эти двое станут видеться в любом случае.

Я вышел раньше и минут десять ждал, когда появится влюблённая парочка. Наша улица шла под уклон, и они появились, спускаясь сверху – от Ольгиного дома. Глядя на них, я внезапно почувствовал себя ужасно взрослым и чуть было не смахнул слезу умиления: Ольга по случаю начала новой жизни одела туфли на высоком каблуке, из-за чего стала выше Васи, и он, чтобы нивелировать разницу в росте, шёл, сильно приподнимаясь на носках, из-за чего напоминал прыгающий на волнах поплавок.

Ехать былом минут двадцать – двадцать пять, а потом ещё подняться на два квартала и перейти узкую улочку. Мы шли неторопливо, приветливо разглядывая вывески магазинов, словно были в этом районе впервые: отныне нам предстояло ходить этим путём ежедневно, и, стало быть, он становился для нас родным. Перед последним рубежом, прежде чем оказаться у корпуса филфака и пойти каждому на свой факультет, Вася предложил остановиться и немного постоять. Я спросил: зачем? В ответ он окинул нас сияющим взором и счастливо сообщил:

– Всё ещё только начинается!

16. Скука счастливых лет

О студенческих годах я знал, что они – лучшее время и счастливейшая пора. Учёба в университете виделась мне причислением к беспечному братству, чьи дни наполнены интеллектуальными спорами, любовными приключениями, добыванием случайных денег и пирушками. Студенческий билет виделся пропуском в новое и необыкновенное. Наверное, когда-то так и было: родители вспоминали студенческую юность с ностальгической нежностью, ещё я читал про студентов 1930-60-х годов, о вагантах и хиппи, и всё вместе проецировал на будущее.

Примерно на треть ожидания сбылись – в немалой степени из-за моей сознательной и настойчивой склонности видеть романтику везде, где она могла обитать без большого ущерба для здравого смысла. Но кое-что произошло и на самом деле.

В начале первого курса случился сумасшедший месяц в яблоневом саду: нас – последних из всех поколений советских студентов – отправили на уборку урожая. Тепло в том году держалось до середины октября. Дни стояли медово-солнечные, небо налилось сочной синевой и опустилось так низко, что рука не доставала до него всего чуть-чуть. Из окна двухэтажного здания, в котором поселили первокурсников, до самой дали были видны одни сады – невысокие яблони, чьи длинные ветви, гнулись дугами под тяжестью жёлто-красных плодов.

Странное здание. Кто его спроектировал, осталось загадкой. В нём не существовало и двух комнат одинакового размера: одна была рассчитана на пятерых человек, вторая – на одиннадцать, третья – на семерых, и так далее. Я попал в комнату на четверых. Её украшала квадратная, в полтора обхвата, вентиляционная труба: она выходила из стены и уходила в потолок, а стоило по ней стукнуть кулаком, возникало тревожное и похожее на дальний раскат грома – бум-м-м. Но главная странность здания заключалась в другом: мы жили на втором этаже, тогда как первый был недостроенным – в проёмах отсутствовали окна и двери, стены из крупных блоков известняка ещё не штукатурили. В одной из необитаемых помещений хранился запас металлических кроватей – стопки сеток до потолка и два ряда спинок. Здесь состоялась первая пьянка нашей группы – как и полагается первокурсникам, мы опасались быть застуканными преподавателями и с мерами конспирации на первый раз немного переборщили. Вино нового урожая тайком закупалось в ближайшем селе, в шести километрах от студенческого лагеря, и стоило оно сущие копейки – четверть стипендии за ведро.