Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 44 страниц)

В этот час Арбат был полон праздного народу. Нетрудно было угадать, что многие гуляющие одержимы тем же предвкушением пьянства, что и я. Только их жажда идёт от избытка жизни, а у меня – от ущербности.

Внезапно Москва представилась мне огромным мозгом – с извилинами улиц и блуждающими людьми, каждого из которых можно по большому счёту свести к одной-единственной мысли. Себе в этот момент я казался воспалённой мыслью о двойном предательстве.

В просторном вытянутом помещении рюмочной на самом входе ощущался сильный запах табачного дыма – несмотря на приоткрытые окна. Менеджер указал мне на столик, задвинутый в дальний угол. В ожидании заказа (салат «Оливье», бифштекс с картофелем по-домашнему и двести пятьдесят водки) я тоже закурил. Предстояло подсчитать потери и решить, как быть дальше.

Пока я знал только одно: они не должны были так поступать. И если Севины мотивы мне почти сразу стали ясны, то что случилось с Растяпиной головой, оставалось полнейшей загадкой. Девушка, уходящая от меня к Севдалину, просто не могла быть моей Растяпой. Как там она сказала: «С тобой хорошо, когда плохо, а когда хорошо…»? Вдруг мне открылся второй смысл этой недосказанной фразы. Поначалу я понял её так: когда всё хорошо, с Севой лучше, чем со мной. Но ведь эти слова можно понять и по-другому: как только Растяпина жизнь наладилась, ей со мной стало… так себе. Получается, последние месяцы она меня просто терпела?..

Официантка принесла «Оливье», хлеб, графинчик с водкой, и я стремительно жахнул. Благодаря водке мысли приобрели нужное направление: Растяпа – приключение, которое кончилось. Может, и к лучшему. Надо не размазывать страдания по лицу и приступать к новым поискам.

Когда подоспели бифштекс с картофелем по-домашнему, я уже почти примирился с миром и с интересом всмотрелся в миловидное лицо светловолосой официантки.

– Хотите отгадаю, как вас зовут?

На мгновение её брови поднялись вверх. Но удивление тут же сменилось улыбкой – весёлой и озорной. Я даже не рассчитывал на такой быстрый успех.

– Света?

Не Света.

– Алла?

Не Алла.

– Марина?

Не Марина.

Она отошла к соседнему столику и следующие полчаса периодически подходила ко мне, чтобы получить очередную порцию не тех имён.

Не Маша. Не Даша. Не Саша. Не Наташа.

Вскоре я потребовал второй графинчик, испытав что-то вроде гордости: вот ведь – человек воспитан на сухих винах, а дует водку, как воду и нисколько не пьянеет! Разве что самую капельку.

Заодно родилась блестящая стратегия дальнейшего развития знакомства: как только её имя будет угадано, симпатичная официантка, конечно же, захочет узнать, как зовут меня. И тогда я сообщу, что моё имя состоит из тридцати трёх букв, и потому друзья для краткости называют меня Алфавитом. Такое искромётное остроумие, выдающее незаурядного интеллектуала, несомненно, её покорит, и она не откажется от встречи в нерабочее время…

Не Галя. Не Люда. Не Ира. Не Таня. Не Лена. Не Лиля. Не Аня. Не Олеся. Не Юля. Не Майя.

А какие ещё бывают женские имена?..

Не Сильвия. Не Фелиция. Не Брунгильда.

Опьянение накатывало тяжёлым катком. Съеденное-выпитое опасно приподнялось в желудке.

– Сдаюсь. Так как?

Она показала мне на бэйджик, приколотый к униформе. Её имя всё время красовалось у меня под носом: Анжела. Вот почему она сразу разулыбалась…

Расплатившись, я не без усилий отпочковался от стула и побрёл к выходу, зачем-то на ходу обернувшись, чтобы попрощаться загадочной фразой:

– Ну, тогда в следующий раз…

На улице выяснилась неприятная вещь: я не способен идти твёрдо и прямо, как обычно. О поездке на метро не могло быть и речи. Я вышел к Садовому кольцу, чтобы поймать такси, и призывно приподнял руку, но настойчивые спазмы в желудке заставили её опустить. Даже в таком состоянии я понимал, что внутри Садового кольца найти укромный уголок для неприглядных личных нужд – задача нетривиальная и для трезвого человека, не говоря уже о безутешных пьянчугах. Ещё минут десять ушло на то, чтобы найти подземный переход – вход в него, прятался под низкой аркой двухэтажного здания. Оказавшись на другой стороне, я стремительно двинулся в направлении Москвы-реки, бросая взгляд направо-налево. К счастью, по пути попалась стройка, где сейчас никого не было. Обойдя заградительные щиты, я проник внутрь, и там меня вывернуло на кучу битого кирпича.

Не Зоя. Не Ева. Не Вита.

Благополучное прибытие в общежитие представлялось почти несбыточной мечтой. Брюки и пиджаки испачкались в строительной пыли, но сейчас это было неважно. Главное – поймать такси.

На пути к Кольцу моё внимание внезапно привлекла мемориальная доска на торце одного из домов. В надписи под коричневым барельефом крупными буквами выделялась фамилия – Вагантов. Покачивающимся шагом я приблизился к доске и снял воображаемую шляпу:

– Моё почтение! Ну, как там Фердинанд де Соссюр?..

Далее наступило затмение: между я-актёром и я-зрителем, словно кто-то опустил занавес, и остаток вечера прошёл без меня.

2.09. В незнакомой квартире

Когда занавес снова приоткрылся, в небольшую щель между тёмно-бордовыми кулисами пробивалось утро. Сцена представляла собой комнату, заставленную книжными шкафами и массивным письменным столом, расположенным боком ко мне и к окну. Видимо, его владелец испытывал потребность во время умственных подвигов поглядывать на улицу. На столе возвышалась лампа, похожая на большой гриб с зеленой шляпой и компьютерный монитор. Высокий потолок украшала старомодная лепнина – розетка над люстрой и фризы на стыке потолка и стен.

Исполнитель главной роли лежал на боку на скрипучем кожаном диване, укутавшись в плед и подогнув колени – вероятно, стараясь занимать, как можно меньше места. Во рту стояла горькая сушь.

Мысль о владельце письменного стола, о том, как придётся объяснять ему своё присутствие в его кабинете, повергла в такое одиночество, что оно казалось свистящим падением в чёрное никуда. Я ещё сильней сжался в комок, стараясь снова уснуть, чтобы затем проснуться в своей постели. Желание было настолько отчаянным, что даже показалось исполнимым: если подумать некую правильную мысль, что-то вроде заклинания, или поймать таинственную волну, то это будет никакое не чудо, а одна из скрытых возможностей мозга – способность переносить тело во сне по заказанному адресу. Нужно только обнаружить это заклинание – что-то вроде «хао», только не «хао». Может, быть «хлюп»? Сейчас это слово подходило больше всего.

Зря я вспомнил о хао – следом явился Севдалин, а за ним и Растяпа, и словно кто-то ткнул в сердце палкой. Я звучно потянул носом и, кажется, даже всхлипнул. Стремление напиться накануне виделось ходом, который подсказывала сама жизнь. А теперь получалось, что боль от разрыва никуда не делась, только на время затаилась, и противостоять ей стало еще трудней – сил оставалось чуть больше чем на простое выживание, и ко всему я понятия не имею, ни где я, ни что делать дальше, куда идти и как себя держать.

Книги, книги, книги…

«Может, почитать?» – мелькнула тоскливая мысль, и несколько секунд она казалась спасительной. Кем бы ни оказались хозяева этого интеллигентного места, пусть они обнаружат меня уткнувшимся носом в книжку. Тогда они поймут, что я не какой-нибудь пьяница и забулдыга, а человек, который и дня не может прожить без чтения. Тогда они примут меня за своего и не станут стыдить, донимать расспросами и мучить рассказами, при каких нелестных обстоятельствах я оказался их гостем.

«А, может, просто уйти?..»

Я откинул плед – кто-то накрыл меня пледом – и сел. Ощупал карманы. Деньги, паспорт, сигареты были при мне. Часы показывали четверть девятого – значительно больше, чем я думал. Значит, следовало поторопиться – если до сих пор меня не пришли будить, то могут с минуты на минуту прийти.

Туфли обнаружились тут же, на полу у дивана. Я подцепил их пальцами, встал и, слегка покачнувшись, шагнул к двери – она была рядом, в направлении изножья. Слегка приоткрыл и прислушался к тишине. Обитатели дома спали, либо уже ушли по своим делам. Напоследок ещё раз окинул взглядом комнату и внезапно от увиденного ухватился рукой за стену, чувствуя, что могу упасть. Этого не могло быть, но это происходило: гранитный барельеф превратился в чёрно-белый портрет – точно такой же я видел на кафедре у отца. Со стены на меня сквозь очки в толстой оправе взирал академик Вагантов.

Бежать, бежать!..

Я приоткрыл дверь и бочком просочился в следующее помещение – коридор. С обеих сторон он заканчивался дверями, и дальняя, та, что справа, вела на улицу – её освещала небольшая лампочка при входе, рядом стоял стеллаж для обуви. Крадучись, я прошёл несколько шагов, обнаружил поворот на кухню и двери в туалет и в ванную. Мне требовалось и туда, и туда, но после нескольких секунд томительного раздумья, я решил, что можно и потерпеть. Главное – выбраться наружу. Я подошёл к входной двери и только тут обнаружил, что не ней отсутствует щеколда: замок – врезной, и в нём отсутствует ключ. На всякий случай, я тихонько нажал на дверную ручку и потянул дверь на себя. Она не шелохнулась. Выхода не было. В досаде я легонько ткнул дверь кулаком в красную дерматиновую обивку и обессиленно опустился на обувной стеллаж.

Так прошло минут десять или больше. Всё это время я не сводил взгляда с двери в противоположном конце коридора, откуда должны были показаться обитатели квартиры, раздумывал, не сходить ли всё же в туалет, и досадовал на себя за то, что напился. Когда в одной из комнат кто-то проснулся, я поспешно вскочил со стеллажа, сделал два шага от входной двери и приготовился доброжелательно улыбаться. Удивительным образом звуки утренней возни шли не оттуда, откуда я ждал, а из помещения, которое я счёл кухней.

И точно: распахнулась именно «кухонная» дверь. Показалась девчонка в розовой пижаме – невысокая и тонкая, с растрёпанными тёмными волосами, которые едва касались плеч. Её лицо нельзя было назвать красивым или милым – скорей, приятным. Чистая кожа со смугловатым оттенком, ясный лоб (да, почему-то лоб вызывал ощущение ясности). Она шла на почти прямых ногах, слегка приволакивая тапочки. На вид ей было лет пятнадцать.

– В туалет? – спросила она меня так, словно занимала очередь в гастрономе, и, прикрыв рот ладошкой, зевнула.

Моё присутствие её ничуть не удивляло.

– Нет, – ответил я. Из нутра вырвался запах перегара. Я поспешно повернул лицо в сторону. – На улицу.

– А-а, ну тогда я, – всё так же, волоча тапочки, она скрылась за туалетной дверью.

Предоставленный сам себе я снова подошёл к входной двери и потеребил ручку. Потом вернулся на место. Наконец, девчонка снова появилась – с потрёпанной книжицей в руках:

– Водяные часы: девять букв, третья «е».

Это был вопрос, и адресовался он мне.

– Кле.., – произнёс я и кашлянул, – клепсидра.

– Кле… как?

– …п-сид-ра. Клепсидра. В середине «п» – Пётр.

– Хм. Вы уверены, что есть такое слово?

– Вроде бы.

Она уткнулась в книжицу, пальцем пересчитала буквы и одобрительно констатировала:

– Подходит! С ума сойти! Из какого это языка – из греческого?

Я пожал плечами.

– Клепсидра! – она распахнула дверь ванной и скрылась в ней.

Звук включенной воды едва не свёл меня с ума: я готов был ворваться в ванную и пить, пить, пить воду из-под крана.

Вскоре она вернулась – со слегка влажным лицом, причёсанная, и сменившая розовую пижаму на зелёный цветастый халатик:

– Доброе утро! Как спалось?

– Доброе, – отозвался я. – Мне…

– Не хотите принять душ?

– Нет, – отверг я. И, стараясь изобразить сожаление, сообщил: – Вы знаете, мне нужно идти…

– Уже? – слегка удивилась она. – А завтрак?

Я покачал головой, давая понять, что был бы и рад, но…

– Не хотите – как хотите, – она дёрнула плечом.

И не сдвинулась с места.

– Дверь, – я кивнул в сторону, – заперта.

Деловито она проскользнула мимо меня к двери, нажала на ручку и слегка потянула на себя. Дверь не поддалась. Озадаченно она посмотрела на меня снизу-вверх:

– Как же вы собирались выйти?

– Я думал, вы мне откроете! – удивился я.

– Хм, – она постучала кулачком по дверной обивке и констатировала: – Крепкая дверь. Без ключа ничего не получится, – и снова повернулась ко мне: – Ну, что будем здесь стоять или пойдём чай пить?

– Так принесите ключ, – попросил я неуверенно.

– Алфавитик, – она посмотрела на меня укоризненно, – это не научно: вы оперируете непроверенными фактами. Как вы можете утверждать, что у меня этот ключ есть? Вы его у меня видели?

«Алфавитик»? У меня дёрнулась щека, и возникла тоскливая досада на я-актёра: что он тут наговорил?..

– Берите тапки.

К моим ногам упала пара тапок с матерчатым верхом.

– Как же мне выйти? – спросил я растерянно.

– Это вопрос, – уточнила она, – или мысль вслух?

– Вопрос.

– Хм, – она всё время усмехалась. – И как вы на него ответите?

– Понятия не имею. Я его вам задал.

Она посмотрела на мои ноги:

– А почему вы не переобуваетесь? Снимайте свои туфли!

– Не сниму, – отказался я. – И вообще… я не понимаю, на каком основании вы не хотите отпереть мне дверь.

Маленькая вредина задумалась.

– Вы меня запутали. Какие нужны основания, чтобы чего-то для вас не делать? Я ведь много чего ещё для вас не делаю – не целую, например, ботинки не чищу…

– Но как же, – растерялся я, – это ваш дом, и… Вы шутите?

– Не знаю, – она снова зевнула, прикрывая рот ладошкой, – ещё не разобралась. Вы нас вчера так повеселили!.. – её губы дрогнули. – Это было что-то! Мы с бабушкой даже пари на вас заключили!

Упоминание бабушки обдало меня жаром. Внезапно в памяти промелькнула старая групповая фотография, где юная дочь будущего академика держит за руку молодого Трубадурцева. Скорей всего, это она и есть, кто ж ещё. С тоской я подумал, что в другое время мог бы попасть в этот дом вполне легально и в нормальном состоянии – если б это только пришло мне в голову. А теперь… теперь, если они вдруг как-нибудь догадаются, кто я такой, это будет неслыханный позор.

– Не на вас, а по поводу вас, – поправилась она. – Бабушка, считает, что вы странствующий рыцарь Печального – ну, о-о-очень Печального – образа, – тут она издала смешок, – А я сказала – да нет же: вы наверняка артист! Богема! Мастер разговорного жанра!

Я немного помолчал.

– Вы выиграли.

– Не-ет! – запротестовала она. – Зачем вы сказали? Бабушка подумает, что я вас подговорила!

– Послушайте, – чуть не взмолился я.

– Идёмте сюда, – она устремилась вперёд, и я чуть не схватил её за плечо, чтобы удержать, – здесь тоже можно говорить.

На секунду я замялся, потом снял туфли и поплёлся следом. Тапки остались в коридоре.

Мы вошли в ту самую дверь напротив, пересекли комнату с овальным столом посередине, и оказались на кухне. К моему удивлению, она оказалась проходной – из неё вела ещё одна дверь. Никогда не встречал квартир с такой планировкой.

На кухне мой утренний кошмар ринулся к плите, зажег газ и поставил чайник. Я смотрел, как она открывает холодильник, достает молоко и яйца.

– Что вы в дверях стоите? – обернулась она. – Прямо как проситель. Вам ещё бы старую драную шапку в руки, чтобы вы её мяли, и облезлое пальто: будете вылитый проситель с картин девятнадцатого века. У вас вид униженного и оскорблённого. Я полдетства в Третьяковке провела, – зачем-то пояснила она. – Садитесь на табурет и потерпите пять минут: скоро будем завтракать.

– Послушайте, – я попытался придать своему хриплому голосу всю доступную убедительность. – Мне очень плохо. Я понятия не имею, как я у вас оказался и что тут вчера наговорил. Мне страшно неловко. Я готов сквозь землю провалиться, вас это устраивает? Страшно болит голова. И мне срочно нужно уйти. Если вы человек, а не… а не маленькое чудовище, пожалуйста – пожалуйста! – откройте дверь!

– Хотите таблетку? – спросила она сочувственно. – От головы?

– Нет, – мотнул я головой и почувствовал, как волна тупой боли прокатилась от лба к затылку. – У вас ведь есть ключ, вы просто вредничаете, – старался убедить её я. – Чего вы от меня хотите? Чтобы я – что сделал? Я понимаю, вы сейчас можете сказать, что ничего от меня не хотите, это я хочу – хочу, чтобы вы открыли дверь – но всё-таки?

– Может, вам нужно позвонить – сказать, что вы живы-здоровы, и вас никто не обижает?

Я мотнул головой.

– Куда вы так торопитесь? А-а, поняла: вам не терпится похмелиться? У нас есть коньяк – могу налить рюмку. Но не больше, а то вас снова развезёт…

–Я никогда не похмеляюсь, – досадливо сообщил я. – Я опаздываю… в институт. Вы откроете или нет?

Мои слова не произвели на неё ни малейшего впечатления.

– Знаете, Алфавитик, это не очень любезно с вашей стороны, – сообщила девчонка, увлечённо взбивая яйца венчиком и бросая в меня быстрые взгляды. – Вы так стремитесь улизнуть, будто вас здесь калёным железом пытают… Да, кстати, это ничего, что я называю вас Алфавитиком? Вы сами вчера просили называть вас – Алфавит или Ал, говорили: так вас называют только друзья, а полное ваше имя состоит из тридцати трёх букв – вы даже пытались их перечислить, но сбились примерно на «к», – она снова издала смешок. – А имя вашего отца нужно произносить несколько суток, поэтому его называют просто – Миллион…

Я закрыл лицо ладонью и стал массировать глаза. Эта девица насмехалась надо мной, но по-своему была права. И даже, как следует, разозлиться на неё не было сил.

– Можно попросить стакан?

– Можно, – кивнула она. – А зачем вам стакан?

– Фокус хочу показать.

– Интересно! Вот вам стакан, – она подошла к настенному шкафу, встала на цыпочки, открыла дверцу и, достав высокий стакан, протянула его мне. – Надеюсь, вы не хотите его съесть? Учтите, он из толстого стекла, не так-то легко разжевать…

Я подошел к крану, набрал холодной воды и залпом выпил. Затем повторил эту операцию уже медленней.

Она смотрела на меня во все глаза.

– Спасибо, – сказал я, сполоснув стакан и возвращая его ей.

– А в чём фокус? – спросила она озадаченно.

– Ни в чём, просто сильно хотелось пить.

Тут она рассердилась:

– Ну, знаете, Алфавит, это уже слишком! Фокус обещали показать, а сами нашу воду из-под крана выпили! Не могли сказать, что хотите пить? Я бы вам морс предложила или кефир! Что за дикое поведение?

Я виновато пожал плечами и хотел снова попросить открыть дверь, но внезапно решил, что мои слова прозвучат убедительнее, если я буду обращаться к ней по имени.

– А вам какое дело, как меня зовут? – отмахнулась девчонка. – Вам же это совсем неинтересно, вы просто притворяетесь вежливым.

– Интересно, – не совсем искренне произнес я.

– Не верю я вам!

Я тяжко вздохнул и с тоской глянул в окно. Там сквозь ветви тополя пробивались лучи утреннего солнца, и там была свобода.

– Вообще-то мне моё имя не очень нравится, – призналась она. – Папа хотел назвать меня Клеопатрой – в честь своей тёти, которая его вырастила. Но мама и бабушка не позволили. Сказали, сейчас у этого имени – фривольный оттенок. Ну вы понимаете – царица Клеопатра и всё такое. А зря, я считаю. Ошибка с их стороны. Клеопатра мне куда больше подходит: видите, у меня разрез глаз немного восточный? И кожа – с оливковым оттенком, видите (она вытянула руку)? И вообще – это имя больше соответствует моему мироощущению. Жаль, теперь уже не поменяешь. Зато теперь мы с бабушкой две Клавы, старшая и младшая. А друзья называют меня Клёва – от слова «клёво», потому что я – очень клёвая. Ещё меня в детстве мальчишки в музыкалке дразнили – Клавесин, и я их колотила нотной папкой. Если попробуете назвать меня Клавесином или там Клавиатурой, вам не поздоровится – заранее предупреждаю… Меня зовут Клавдия – вы это поняли?

– Понял, – кивнул я. – Очень приятно. Видите ли, Клавдия…

– Постойте, вы меня с мысли сбили. О чём я говорила до этого? До Клавдии? И до стакана?

– О том, что я хочу улизнуть, – напомнил я. – Почему бы вам не…

– Ага, благодарю, – кивнула она. – Знаете, меня это даже возмущает. Вас приютили, когда вы пытались переночевать на уличной скамейке, уложили на самое почётное место в доме, пледом укрыли, я лично укрывала, а наутро вы хотите потихоньку сбежать – ни здрасьте, ни прощай. Это нормально, по-вашему?

– Нет, – признал я. – Я очень признателен вам… и вашей бабушке… но мне…

– Что-то не видно вашей признательности. Вчера вы не такой были. Истории рассказывали, стихи читали… поэта Васи – как вы утверждали, гениального… Мы ничего толком не поняли, вы же перескакивали с одного на другое, да ещё иногда на французский переходили… Но вы страшно нас заинтриговали. Мы же – женщины! Мы очень любопытные! Вы думаете, нам часто встречаются люди, которые вступают в свободную дискуссию с памятной доской? Да ещё нашей фамильной? Да ещё размахивая руками, как мельница? Скажу по секрету: вы – пионер этого жанра. Этим и интересны. Лично меня вы очень интересуете с научной точки зрения, – она снова издала смешок. – Я полжизни провела в исследовательских институтах, и у меня просто руки чешутся вас изучить. То есть не руки, – сказала она, немного подумав, – а мозги. Вам знакомо такое чувство – мозги чешутся?

У меня чесался язык ответить ей чем-нибудь хлёстким, и руки – влепить щелбан. Но тут меня осенила идея, которая показалась спасительной.

– Придумал!

– Что? – тут же заинтересовалась Клавдия. – Выкладывайте!

– Давайте я отвечу ещё на два вопроса, и вы откроете дверь?

– Почему на два? – озадачилась она.

– Обычно бывает три, – пояснил я, – но на один я уже ответил – про клепсидру.

– Обычно – это как? – полюбопытствовала она. – Каждое воскресенье? Похоже, бабушка права: вы – странствующий рыцарь. Для вас отвечать на три вопроса какого-нибудь сфинкса – обычное дело…

– Не для меня, – начал растолковывать я, – а в сказках, мифах и так далее, понимаете?

– Понимаю, – кивнула она, – но не всё. Мне-то это зачем?

– Как «зачем»?.. – загорячился я. – Вам это… незачем. Вы просто даёте мне шанс.

– Хм.

– Нет, не шанс, – снова загорелся я, – это игра! Я предлагаю вам сыграть в игру! Понимаете?

– Интересно, – признала она, – интересно… Что в этой игре можете выиграть вы – понятно. А что могу выиграть я?

– Ну как что? Победу, – пояснил я не очень уверенно. – Вы победите, а я проиграю.

– Гениально.

– Ладно, – признал я, – пусть так. Я не знаю, что вы можете выиграть. Но неужели вам не хочется сыграть?

Она секунду подумала.

– Хочется. Конечно, ваша игра нечестная, но была-ни-была!.. Вы так и будете подпирать косяк?

– Нет, – решительно сказал я и выпрямился. – Если не возражаете, я только отлучусь, сполосну лицо, и начнём, хорошо?

Она величественно кивнула:

– Можете взять новую зубную щётку – всё равно вы у нас в неоплатном долгу… Знаете, как отличить новую от старой? Новая – в упаковке…

В ванной я с полминуты разглядывал себя в большое овальное зеркало. Никогда собственное лицо не казалось таким непривлекательным – опухшим и вообще несимпатичным. Хорошо, что эти люди, обе Клавдии, не знают, кто я такой. Даже если мне не удастся улизнуть отсюда до пробуждения дочери академика Вагантова, и ей захочется узнать биографические подробности залётного забулдыги, мне совсем необязательно называть своё имя – вполне можно обойтись и вымышленным. Но лучше, конечно, улизнуть.

Когда я вернулся на кухню, Клавдия готовила сразу на трёх конфорках – жарила гренки, варила сосиски и овсяную кашу. Не оборачиваясь от плиты, она махнула мне рукой, предлагая проходить. Я старался изображать бодрость и азарт.

– Начнём? – я призывно помахал, прихваченным в ванной, сборником сканвордов.

– Начнё-ём, – нараспев произнесла она, переворачивая гренок. – Алфавитик, признавайтесь, откуда вам известно слово «клепсидра»? Моё самолюбие задето: вы – знаете, а я – нет. Сколько вам было лет, когда вы узнали про клепсидру? Примерно?

– Это и есть ваш вопрос?

Не оборачиваясь, она неопределённо вскинула плечи:

– Возможно. Наверное, нет. Это разминка. Я хочу убедиться, что вы, как следует, разогрелись. Так сколько?

Я немного помолчал.

– Семь.

– Сколько-сколько?! – её изумлённый взгляд прочертил дугу от сковороды ко мне, и ещё несколько секунд она разглядывала меня во все глаза. – Я вам не верю! Вы ничего не путаете? Может быть, семнадцать?

Я покачал головой.

– Но как? Откуда?

– Мне его подарили.

Не знаю, зачем я решил двинуться дорогой откровенности: соврать было б проще. Наверное, мне хотелось доказать, что надо мной можно не только смеяться.

– Подарили?! Как это? – Клавдия тряхнула головой, словно отгоняя морок. – Вы меня совсем запутали! Вам подарили клепсидру?

– Не саму клепсидру, а слово «клепсидра», – я рассказал про наш с отцом обычай с телеграммами.

Пока я говорил, Клавдия смотрела во все глаза и, кажется, даже забыла про жарящиеся гренки.

– Вы меня ошеломили, – выдохнула она, когда я объяснил, как обстояло дело. – Правда. Немногим, между прочим, удаётся. Единицам. Не могу понять: как это вашему отцу в голову пришло?

Я пожал плечами.

– Невероятно! А кто ваш отец по профессии?

– М-м… Телеграфист.

– А-а, тогда понятно, – протянула Клавдия и несколько раз задумчиво кивнула, – логично, всё сходится. И он, значит, дарил вам на день рождения телеграммы с незнакомыми словами? Как интересно! – она ещё какое-то время держала задумчивую паузу, гладя на сковороду, потом снова посмотрела на меня с любопытством: – У вас есть братья и сестры? Родные, я имею в виду?

– А что?

– Я подумала: вдруг у вас в семье много детей, и у родителей не всегда были деньги на настоящие подарки, и поэтому вам дарили слова?

Я несколько раз кивнул: да, примерно так всё и было.

– Получается, у вас даже настоящих игрушек не было? Бедный Алфавит! – в её голосе прозвучало почти искренне сочувствие, но в тоже время можно было не сомневаться, что всё это чистейший маскарад, и она ни секунды не верит в семью, где друг другу дарили исключительно слова. Хотя, возможно, чуть-чуть и верит. – Хотите, я подарю вам на день рождения большого плюшевого медведя? Или фотоаппарат? Или хотите – приходите к нам обедать? Например, по субботам? Нам с бабушкой это необременительно – мы богатые. Относительно, конечно. Хотите?

– Спасибо, – я неопределенное помотал головой. – Так что? Начнём?

Но Клавдия погрузилась в свои мысли, задрав голову и устремив задумчивый взгляд в потолок.

– Ну вот, – констатировала она, помолчав, – теперь мне перед вами неловко.

– Да ну? – я позволил себе лёгкую иронию.

– Можете не верить. Мне, и правда, стыдно. Зачем я над вами насмехалась? Могла бы и потерпеть, – она снова издала короткий смешок. – Мне вдруг захотелось вас, как следует, разозлить…

– Зачем? – удивился я.

– …чтобы вы меня возненавидели, – она испытующе посмотрела на меня.

Я кивнул, что можно было трактовать, как поощрение к дальнейшему рассказу.

– ...и незаметно для себя влюбились – до потери памяти...

– Изящный план, – признал я.

– …а потом приходили бы с видом побитого пса, выпрашивая мою благосклонность, а я бы продолжала над вами насмехаться в отместку за вашу ненависть. Но теперь мне стыдно, и я вам специально всё рассказываю, чтобы вы в меня уже не влюблялись. Видите, какая я благородная?

– Да уж, – согласился я. – А зачем вам насмехаться над побитыми собаками? Что за удовольствие?

– Вот и я о том же! – Клавдия быстро закивала. – Пока вы умывались, я над этим думала: почему я себя так веду, ведь обычно я не такая, я же – добрая? Издеваюсь над гостем, над человеком, который плохо себя чувствует – в чём дело? А потом поняла: дело не во мне, а в вас. Ответ на поверхности: это вы вызываете во мне такие чувства. Почему, спрашивается?

Я пожал плечами – мне меньше всего хотелось обсуждать, почему этой девчонке хотелось насмехаться надо мной. Но она ждала ответа.

– Наверное, всё дело в положении. Я попал в смешное положение, нёс околесицу, и вам теперь смешно.

– Ну-у, – разочарованно протянула Клавдия, – это на поверхности… Я про другое...

– И вам хочется отомстить мне, – добавил я, подумав ещё немного. – Вас задевает, что я тороплюсь вместо того, чтобы оценить, какая вы замечательная.

– Не годится, – отвергла она после паузы, – У вас как-то всё слишком просто получается. Нет глубины. Мне кажется, вы специально не понимаете, о чём я. То, что я возмущена вашим желанием улизнуть, это тоже на поверхности. Я сама об это говорила. Что-то тут не сходится.

– А что должно сходиться?

– Ну, например: в ваших объяснениях я какая-то получаюсь мстительная и капризная, не находите? А ведь мы уже установили, что я добрая и, как вы утверждаете, замечательная… Скажите, вы приросли к нашему косяку?

– Нет, – ответил я, выпрямляясь, – не прирос. – Я, действительно, не понимаю, какое объяснение вам требуется.

– Вы Достоевского читали? Понимаете, я веду себя, как… как какая-нибудь истеричная Настасья Филипповна, что мне не свойственно. У меня такое ощущение, что вы – такой надрывный персонаж а ля Достоевский. Сбежали из какой-нибудь главы, страстно решаете проблемы мироздания, разгуливаете по Москве, напиваетесь, как бочка, и вынуждаете ни в чём неповинных людей над вами насмехаться. Признавайтесь: сбежали?

Не знаю, как ей это удалось, но – удалось. Вдруг я кое-что понял о Севдалине, Растяпе и себе – насколько жалко выгляжу в теперешней ситуации. Накануне мне казалось, что мои ближайшие друзья переступили общепринятую моральную черту, и правда на моей стороне. И только теперь ощутил, что дело не в моральной черте, а в том, что в их глазах я оказался тем, чьими чувствами можно и пренебречь – несущественным элементом, на который не стоит и обращать внимание. Неудачником, допустившим, чтобы с ним случилось то, что случилось, и поэтому самому и виноватом в своём позорном положении.

Волна унижения накрыла меня с макушкой, и снова захотелось спрятаться от всех. Я сглотнул сухую слюну и посмотрел на Клавдию, которая села на табурет и, как ни в чём ни бывало, закинул ногу на ногу и прихватив руками коленку. На несколько секунд мы встретились взглядами. Мне вдруг захотелось высказать ей всё – и про Достоевского, и про побитого пса.

Хочет знать, почему я вызываю желание насмехаться? Потому что так и есть: сейчас я и есть побитый пёс, устраивает такой ответ? Потому что вчера я расстался с любимой девушкой, которая изменила мне с моим другом, и сейчас я, действительно, жалок и смешон, но это только сейчас. Пусть не думает, что таким я буду завтра, послезавтра и ещё сто лет подряд. Так что пусть смеётся сейчас, потом такой возможности не будет.

Клавдия с любопытством следила, как я меняюсь в лице.

– Ну вот, – констатировала она, – вы всё-таки решили меня возненавидеть. Беда. Перестаньте, Алфавит, мы же договорились, что не будем до этого опускаться. Возьмите себя в руки. Или вы передумали играть в вашу игру?

Я покачал головой.