Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 44 страниц)

Казалось, Клавдия увлечена едой, и мои слова для неё – постольку-поскольку. Она сосредоточено пережёвывала каждый откушенный кусочек и почти не смотрела на меня. Но так только казалось. Стоило мне умолкнуть, и она тут же спросила:

– Например, какие?

– К примеру, я не владею ни немецким, ни испанским. Но если рядом будут разговаривать немцы, я пойму, что это немцы. А если испанцы, то пойму – что испанцы. При этом у меня нет ни единого шанса отличить по речи китайца от вьетнамца, корейца или японца. Не говоря уже об африканских языках. Получается, на каком-то уровне я немецким и испанским всё же владею? Или вот: высшим уровнем взаимопонимания считается, когда люди друг друга понимают без слов. А когда им случается поссориться, они – что? Перестают разговаривать друг с другом. Один и тот же приём и при близости, и при отчуждении – почему? Или такое явление: когда вы забывает какое-то слово или имя известного человека, или название книги, у вас в голове начинается прямо-таки зуд. А когда вам напоминают о забытом событии – вроде: «А помнишь, как в третьем классе…» – никакого зуда не возникает, хотя вы так и не можете вспомнить то самое событие. Вы можете представить, чтобы кошка забыла какое-нибудь из своих «мяу» и из-за этого страдала? Кажется, такое невозможно. А с человеком – возможно. Почему? Или возьмём сказочных персонажей – Бабу Ягу, Лешего, Змея Горыныча, русалок. Когда-то люди верили в их существование. А теперь это что – историзмы, архаизмы? Правильней назвать их словами-игрушками – ведь дети воспринимают свои игрушки почти, как настоящие. Но термин «слова-игрушки» для современной лингвистики – ненаучный. Или попробуйте написать в научной статье, что женщины смотрят на мужчин, как на глаголы, а мужчины на женщин, как на прилагательные, но крепкими бывают лишь пары, где мужчина и женщина видят друг в друге существительное, – покрутят у виска. И таких моментов в языке и вокруг языка, если покопаться, можно найти целую кучу. А с их помощью – по-новому взглянуть на язык. Рассмотреть с других ракурсов, имею в виду. Может быть, тогда удастся понять что-то важное – то, что не поймёшь из приёмов и подходов традиционной лингвистики. Как думаете?

По лицу Клавдии трудно было определить: обдумывает ли она услышанное или оценивает меня на сумасшествие. Я допускал и то, и другое.

– Уфф!.. – выдохнула она, наконец. – Когда поешь – сразу так хорошо становится!.. Что скажу, Алфавит? Умно. Амбициозно. Одобряю. Я с самого начала подозревала, что вы – тайный гений. И, видите, не ошиблась. Кстати, второй бургер в меня уже не влезет – съешьте его, пожалуйста. Я с голодных глаз два взяла.

– Спасибо, – я отпил кофе. – Просто я хотел предложить заняться этим вдвоём. Ну, то есть, с вами.

Она несколько раз быстро моргнула.

– Хм. Даже не знаю, что и сказать. Нет, знаю: как вам это в голову пришло? Насчёт меня?

– Я подумал: вам это тоже может быть интересно.

– В общем-то, интересно, – сказала она, подумав. – Но всё же: зачем вам я? Вы боитесь, что один не справитесь?

– Не в этом дело, – я покачал головой. – Просто мне кажется, что это дело мы должны сделать вдвоём.

Я рассказал ей не всё, но многое – как приехал в Москву и познакомился с Севдалином, как мы решили за год заработать денег на кругосветное путешествие, и что из этого вышло.

– И вот понимаете: сейчас я смотрю на себя со стороны и думаю: «Как я здесь оказался – в этом месте, среди этих людей?». Ведь изначально я не собирался ни учиться в этом институте, ни жить в этом общежитии. Какая-то ужасная бессмыслица и ощущение какой-то чужой жизни. Даже хочется думать, что всё это произошло не со мной, а с кем-то другим – настолько глупо. И вот, когда я пытался найти хоть какой-то смысл во всём происшедшем, то понял, что этот смысл связан с вами – с тем, что я познакомился с вами и вашей бабушкой. Другого просто нет! И, значит, у нашего знакомства должна быть цель. И она может быть только лингвистическая, разве нет?

Клава слушала, потягивая из стакана молочный коктейль. Когда я начал рассказывать про Растяпу, она сочувственно погладила меня по руке и отставила коктейль в сторону. И вернулась к нему только тогда, когда мой рассказ покончил с трагическими обстоятельствами. Последние мои слова – о судьбоносном смысле нашего знакомства ввергли её в короткое изумление, а затем – в глубокую задумчивость.

– Вы бриллиант моей коллекции, Алфавит, – вздохнула она после внушительной паузы. – Мне, конечно, признавались в любви, но, чтобы так: «Ты – смысл моей жизни!» – такого ещё не было. Слов нет: польщена. Неужели мои чары так неотразимы? Помните, я вас специально предупреждала? Короче, я в растерянности, мне надо подумать. Давайте, теперь вы поедите, а я подумаю. Насчёт бургера: я не шутила – ешьте.

Я принялся за еду, искоса поглядывая на Клавдию. Она сосредоточенно потягивала коктейль и хмурилась. Как только я допил кофе, она тоже отставила в сторону свой стакан.

– Знаете, какую я вижу здесь проблему? То, что вы придумали, мне и, правда, интересно – по крайней мере, в первом приближении. Я и сама подумывала: прежде чем окончательно изменить семейной традиции, мне следовало бы, на самом-то деле, тоже что-то такое в языкознании совершить…

– Что вас смущает? Что у меня нет чёткого плана, куда двигаться?

Она покачала головой:

– Как раз нет. В искусстве так часто бывает: драматург начинает писать пьесу и даже не понимает – о чём. Сначала идут какие-то наброски, обрывки диалогов. И с писателями так бывает. И с поэтами. Понимание приходит по ходу. Думаю, и здесь такое может быть. Дело в другом: я в вас не влюблена.

– И? – удивился я.

– Не обижайтесь: вы – милый и довольно симпатичный. Больше всего мне в вас нравится, что я вас задираю-задираю, а вы всё равно не сердитесь. Ну, почти. Очень благородно с вашей стороны. Редкость по нашим временам. Мне почему-то попадаются молодые люди, которые через какое-то время начинают сердиться и психовать. Думают: я специально вывожу их себя. А я не вывожу – я просто умнее, и их это бесит. И уж тем более никогда больше не свяжусь с поэтами – это, знаете ли, такой народ: считают, то, что пишу я – это так, несерьёзно, а вот они – творят для Вечности… Что-то я отвлеклась. Короче: если бы влюбляться можно было умом, я бы очень подумала, не влюбиться ли в вас. Но, увы, это не то солнечное чувство.

Я сказал: влюбиться в меня – конечно, здорово, но для совместного лингвистического проекта вряд ли обязательно.

– Вы так думаете? – возразила она. – Значит, вы сами не понимаете, что мне предлагаете. Надо спросить бабушку, бывают ли туповатые гении. Простите, вырвалось. Вы, Алфавит, какое-то удивительное исключение из моего блестящего воспитания – с вами мои безупречные манеры дают сбой… Так вот: если я соглашусь, нам с вами придётся часто видеться, много общаться, обсуждать, верно? Короче, будем, как сообщники. И что на это скажет мой молодой человек?

Я почувствовал, что краснею: мне и в голову не приходило, что у Клавдии-младшей может быть парень – мой план о будущем мировом открытии не подразумевал таких нелепых помех. И теперь, если я стану уверять, что у меня нет к ней никаких любовных притязаний, и я могу объяснить это её молодому человеку, получится и оскорбительно, и глуповато.

– Вы правы, – произнёс я медленно, – об этом я не подумал. Что ж, извините, что отнял у вас время…

– Вот видите, – произнесла она наставительно, – вы сами признали, что ваше предложение – не просто так. И успокойтесь: у меня уже три месяца никого нет. Про молодого человека я сказала, чтобы вы поняли.

– И что теперь? – я посмотрел на неё исподлобья.

– Интересный вопрос, – признала Клавдия. – Задали вы задачу. Проще всего сказать: «Извините, Алфавит, у меня на это нет времени». Кстати говоря, чистая правда – со временем у меня просто беда. Учёба, спектакли, фильмы, друзья. И не забывайте: я – драматург, мне надо писать пьесы. Но… вдруг вы действительно что-то такое откроете, прославитесь на весь мир, а я потом буду локти кусать? Знаете, как в кино: актёру или актрисе предлагают роль в фильме, он-она отказывается, а получается шедевр, и им остаётся до конца жизни жалеть об упущенной возможности.

– Вот! – обрадовался я. – И я об этом!

– Но, с другой стороны, чаще бывает наоборот: они соглашаются, а фильм получается так себе. Такое вообще – сплошь и рядом.

– И? – снова спросил я.

– И… – задумчиво повторила она. – Надо всё хорошо взвесить. Теоретически говоря, я могла бы переспать с вами. Вы какой в постели – нежный и трогательный? Или предпочитаете бурю и натиск? Короче, если б вы, как следует, постарались, думаю, это могло быть неплохо. Но совсем не то, как бывает, когда влюбишься.

Я потянулся за курткой:

– Что ж, если так, то…

– Постойте, – возмутилась она, – ввергли меня в смятенье и норовите сбежать? Я заметила: это у вас постоянно!

– Ну а что?

– Вы совсем не даёте мне времени подумать: или бросайся мне на шею, или «Чао, крошка!» – так что ли? Это не по-джентльменски. Вы проводите меня?..

Мы перешли на аллею Тверского бульвара и двинулись в сторону Арбата.

Я вспомнил, как гулял по этой аллее в те времена, когда дед встречался с друзьями в ресторане гостиницы «Минск», и каким романтичным представлялось мне московское будущее. Прошло всего шесть лет, а уже не совсем верится, что всё это происходило со мной. Сейчас Тверской бульвар был немноголюден, лишь несколько бабушек выгуливали внуков, кругом зияли лужи, и скамейки пустовали.

– Можно я возьму вас под руку?

– Конечно.

– Так удобнее секретничать, – объяснила Клавдия. – Я расскажу вам один семейный секрет, только вы больше никому, ладно? Умеете хранить молчание? Это не мой секрет, а бабушкин. Ни-ни, понимаете?

Я кивнул: ни-ни.

Её бабушка много лет была влюблена в одного человека, поведала она. Тридцать пять лет, если уж всю правду. Ещё в четырнадцать влюбилась и уже не могла разлюбить. Она и в других влюблялась, и два раза замужем была, но всё это – параллельно с той любовью. «Не удивляйтесь, Алфавит, – пояснила Клавдия-младшая, – так бывает». У неё самой такого не было, но она легко представляет, как такое может быть. Беда в том, что из-за этой безответной любви бабушка не могла ни одного мужчину полюбить до конца – как единственного, понимаете?

Она заглянула мне в лицо, чтобы убедиться, что эта история производит надлежащее впечатление. Я несколько раз серьёзно кивнул. От взгляда Клавы сделалось неуютно: вдруг появилось опасение, что она всё обо мне знает – и кто я такой, и откуда, и кому прихожусь внуком.

– Чтобы вы понимали: она была прекрасной женой – просто ей катастрофически не везло в личной жизни. Первый муж – военный, красавец, но сильно пил. Второй, дедушка, – талантливый учёный, но рано сгорел от рака. И она о них заботилась, создавала уют, переживала, ездила в больницу. Когда дедушка умер, плакала на похоронах – меня тогда ещё не было, но точно, знаю: сильно плакала. Я сама спрашивала. Короче, всё как полагается, но… В общем, когда бабушке было сорок девять, это случилось – они провели ночь вместе. С тем человеком, я имею в виду. И знаете, что? Наутро уже никакой любви не было – как рукой сняло. И когда он снова приехал и захотел остаться на ночь, она ему отказала. Вот такая история…

Некоторое время мы шли молча.

– Сильно, – искренне сказал я, стараясь не выдать волнения. – А почему нужно было ждать до сорока девяти?

– Так сложились обстоятельства, – Клавдия вздохнула. – Он был старше её – лет на семь что ли. И к тому же женат.

– А-а…

– Вообще-то, это был ученик её отца, – продолжала она, – академика Вагантова, то есть. Ну да, что объяснять: вы с его доской разговаривали. А прадедушку тогда сослали в Казахстан. Думаете, это сразу было – директор института, академик, квартира в центре, дача, служебная машина? Ничего подобного – многое пришлось пережить. Сами понимаете, какие тогда были времена – могло произойти, что угодно. Прабабушка осталась без работы, почти все знакомые перестали звонить и даже здороваться – ужас, да? И вот тот человек время от времени приносил им продукты, деньгами помогал, а бабушке ещё всегда покупал мороженое и шутил с ней. Понятно, почему она в него влюбилась! В кого ж ещё? Не в одноклассников же. В общем, понимаете: ей – четырнадцать, ему – двадцать один. В таком возрасте это целая пропасть. Потом она уже стала студенткой, а он – аспирантом у прадедушки, но он к тому времени женился. Представляете, какой нетерпеливый? Потом, правда, развёлся – но только потому, что его в этот момент посадили…

– За что? – на всякий случай уточнил я.

– Не знаю, – она помотала головой. – За что тогда сажали? Кто-то написал донос, вот и посадили – это же тридцатые. Жена сразу от него отказалась – подала на развод. Бабушка понесла ему передачу в тюрьму, сказала, что она его невеста, и решила дожидаться из лагеря. Она даже диссертацию его сохранила! Прадедушка хотел её сжечь – сами понимаете, держать бумаги арестованного человека в то время было опасно. А бабуля её, диссертацию, в смысле, спрятала и сохранила, чтобы он, когда выйдет, мог защититься. Но знаете, что он сделал? Снова женился! Не на бабуле. Попал на войну, его ранили, и где-то в госпитале встретил какую-то медсестру. Тогда бабушка тоже решила выходить замуж…

– Грустная история, – сказал я, – очень…

Для меня она была не только грустной, но ещё и неприятной, даже стыдной. Хотя я никогда не слыхал о довоенном браке профессора Трубадурцева, почти не оставалось сомнений, что речь шла о нём. Неприятно, было сразу несколько вещей. Дед изменял бабушке – по крайней мере, один раз. По-мужски я мог его понять, и всё же мне лучше было бы обойтись без этого запретного знания – схожего с подглядывание в замочную скважину спальни. Вдобавок увиденное не вселяло гордость за деда. Стало понятно и то, почему во время нашей поездки в Москву он не повёл меня в гости к дочери академика Вагантова.

Клавдия кивнула.

Мы подошли к светофору, чтобы перейти на Никитский бульвар, и когда загорелся зелёный свет, она легко, почти незаметно, высвободила свою левую руку, и дорогу мы пересекали, идя рядом, но уже отдельно друг от друга.

– Но, знаете, что? – я решился продолжить. – Если бы у них всё случилось раньше, например, когда ей было семнадцать, а ему двадцать четыре, или годом раньше, годом позже, ей, может быть, и понравилось бы. Даже скорей всего! И тогда бы она влюбилась ещё сильнее! А так что? Ей – сорок девять, ему – пятьдесят шесть… Тут уж конечно…

– Всё может быть, – согласилась она. – Но тогда её любовь была бы хоть в чём-то выражена – в каком-то реальном действии, понимаете? Какой-никакой результат! А так сами представьте: тридцать пять лет промечтать, чтобы потом вдруг понять – всё это было напрасно! Они ведь даже в кино вдвоём ни разу не сходили! Когда я об этом думаю, мне бабулю так жалко становится! А того человека я начинаю почти ненавидеть – хотя я никогда его не видела, и вообще он уже умер, и плохо говорить о покойных нельзя.

– Ну, а он-то тут причём? – произнёс я сдержанно. – Он же не просил её влюбляться. И вообще хотел, как лучше. К тому же: если бы этот человек и ваша бабушка поженились, то вас бы сейчас не было – потому, что родилась бы не ваша мама, а кто-то другой или другая. Так что скажите «спасибо», что можете сейчас рассказывать мне эту историю.

– Вы правы, – неожиданно быстро согласилась она. – Что-то я разошлась… К чему я вам всё, собственно, рассказала? К тому, что всегда должен быть результат. Как только я узнала эту историю – мне было как раз четырнадцать – сразу решила: в моей жизни такого не будет никогда. Я не буду ни о ком вздыхать напрасно! Если мне кто-нибудь сильно понравится, это всегда будет в чём-то выражено, чтобы было ясно – стоило оно того или нет. Это у меня такое жизненное правило с тех пор. Но с вами всё по-другому – с таким я ещё не сталкивалась. Честно в этом признаюсь, чтобы вы поняли мои колебания. Чувствую: если не соглашусь – буду жалеть. А соглашаться – тоже пока нет большого резона. Ваше предложение – заманчивое, но недостаточно. В нём чего-то не хватает…

– Например? – уязвлённо поинтересовался я.

– Например, каких-то рамок. Хотя бы временных. Сколько мы этим намерены заниматься – месяц, два, год?

Я пожал плечами:

– Не знаю.

Внезапно она остановилась. Я сделал шаг-другой вперёд и обернулся. Клава, поджав губы, посылала в меня возмущённый взгляд.

– Можно я вас стукну?

– Зачем?

– Можно?

– Валяйте.

Она ткнула меня кулачком в плечо и тут же затрясла в воздухе рукой:

– Кошмар! Алфавит, нельзя же быть таким костлявым – это же вам должно быть больно, а не мне!

– А вы не деритесь, – посоветовал я. – Мне, между прочим, тоже…

– Вы же меня спровоцировали! Этим своим «не знаю»! Кому знать, как не вам? Это же ваша идея!

– Ну-у…

– И вообще: кто научил вас так отвечать? Лучше говорите: «Надо подумать»! Куда приличней звучит, чем декларация интеллектуальной немощи. Обещайте, что больше не будете незнайкой – при мне, по крайней мере. А то я в вас разочаруюсь. Обещаете?

– Обещаю, – я приложил руку к сердцу и с торжественно-церемонным выражением лица кивнул.

Клава удовлетворённо кивнула в ответ, и мы пошли дальше.

– Так на чём мы остановились? – продолжила она. – Значит, временные рамки – это раз. Два: здесь не хватает критериев оценки. Учёные, когда ставят опыт или проводят эксперимент, всегда знают: в этом случае будет успех, в этом – неудача. А мы как поймём?.. И три: не хватает правил. Ну, знаете, как в игре. Мы же это не совсем всерьёз, правда? Это же игра?

– Как сказать, – не согласился я. – С одной стороны, да. А с другой… Как бы это объяснить… Вот, например, возникает школьная рок-группа: собираются ребята без музыкального образования, никто из них соперничать с симфоническим оркестром и не думает, но вообще намерения – вполне себе. Иногда это бывает удачно – те же «Битлз», к примеру.

– Хм. Отличный образ, – одобрила Клава. – Это именно то, что я и хотела сказать: мы не собираемся соперничать с «симфоническим оркестром». Теперь вы лучше меня поймёте. Я, может быть, неточно выразилась: не правил, а сюжета. Обычно как бывает? Люди поступают в аспирантуру, ведут исследование, потом защищают диссертацию. Или не защищают – с треском проваливаются. Это и есть сюжет. Банальный, но тем не менее. А мы получаемся как бы в пустоте – никуда не поступаем и ничего защищать вроде бы не собираемся. Просто хотим провести исследование, а что дальше с ним будет – полный туман. Поэтому нужен собственный сюжет– без аспирантуры.

– А какой здесь может быть сюжет?

– Ну, какой… – она ненадолго задумалась. – Если бы я писала об этом пьесу, то поставила бы вас перед выбором: или вы делаете своё открытие, или вас казнят. Нет, это, пожалуй, слишком. Лучше так: или вы делаете открытие, или вас изгоняют из города. А в городе у вас – престарелые больные родители и любимая девушка, которая перед финалом сообщает вам, что беременна от вас, и, если вы не справитесь, малютка родится без отца, а его мать подвергнется общественному поношению… Вы понимаете, о чём я?

Я кивнул и задумался, глядя то себе под ноги, то на Клавины стильные высокие ботинки, которые выглядели почти по-взрослому.

– Вообще-то, блеск – это свойство поверхности, – сказал я, наконец.

– И? – удивилась она.

– Он ничего не говорит о сути.

– Это вы о чём?

– О вашем блестящем воспитании, которое на мне даёт сбой.

Она снова остановилась:

– Вы хотите сказать: внутри я – хамка и варвар?!

– С чего вы взяли? – я покачал головой. – Просто, когда вы говорите, что блестяще воспитаны, вы тем самым характеризуете своё воспитание, как поверхностное, понимаете? Я считаю, вы прекрасно воспитаны. Но не в этом дело. Людей с хорошими манерами много, и что с того? Внутри они могут быть, какие угодно. А вы – добрая, чуткая и отзывчивая, хотя немного и кривляка. И у вас – отличные мозги. Просто великолепные – никогда не встречал таких умных девчонок. Здорово всё по полочкам разложили – про рамки и про сюжет…

Клавдия важно шмыгнула:

– Спасибо, Алфавит. Вы – на правильном пути! Но…

– И поверхность у вас красивая…

– Поверхность?

– Внешность.

– Вы невероятно милый, – она снова взяла меня под руку. – Мне даже как-то не по себе: от вас ничего не скроешь – так проницательно всё во мне разглядели. И про поверхность хорошо сказали. Как там? «Блеск – это свой свойство поверхности, он ничего не говорит о сути»? Надо запомнить – буду вас цитировать…

– Короче, мы можем стать отличными соратниками. Или, как вы говорите, сообщниками.

– «Сообщниками» мне больше нравится, – сообщила она. – Ваша идея – это ведь, в сущности, авантюра. Как ограбление банка, только лучше: и дух захватывает, и в тюрьму не посадят. Но вообще-то я ещё не согласилась.

– Понимаю, – сказал я, – вам надо подумать.

Мы дошли до Арбатской площади, и там Клава предложила расстаться: она замёрзла и дальше поедет на метро. Понятно, что здесь ехать всего одну станцию, и, если бы не мерзкая погода, можно было бы прогуляться дальше через Арбат, а оттуда уже рукой подать. Но тогда логично было бы позвать меня пить чай, а ей через час убегать на культурное мероприятие.

– Ещё один важный момент, – сказала она, когда мы подошли к миниатюрной кирпично-белой станции «Арбатская» Филёвской линии. – Эта ваша девушка… с которой вы расстались – вы по ней ещё страдаете? Хотите с моей помощью залечить душевные раны или как?

– Нет, – ответил я, прислушиваясь к себе, и покачал головой, – совсем нет…

И это было почти правдой.

Какой в этом смысл, сказал я Клавдии, абсолютного никакого. «Если девушка ушла от тебя – значит, это не твоя девушка», – этому меня отец научил ещё в подростковом возрасте. А в данном случае – тем более не моя и, по сути, никогда моей не была. И, если весь год был бессмысленным, то и роман с Растяпой – тоже. Теперь, если я что и испытываю, то только досаду на себя – как я не понял всего этого с самого начала. Ещё до их отъезда я очень хорошо это почувствовал. И как рукой сняло.

По-видимому, Клаву больше убедили не столько мои доводы, сколько выражение «как рукой сняло», которое она сама употребила только что, рассказывая, как её бабушка избавилась от многолетней страсти.

– Хм, мудрый у вас отец, – резюмировала она. – Я его всё больше уважаю. Ну, тогда как – встречаемся завтра? Часика в три?

Напоследок Клава сочла нужным меня предупредить: если она согласится, это вовсе не значит, что я тут же смогу потащить её в постель и вообще относиться, как к своей девушке. Секса между нами, возможно, вообще не будет – я должен это иметь в виду и не воспринимать этот факт, как личное оскорбление. А пока она разрешает мне её поцеловать.

Наклонившись, я чмокнул её в подставленную щёку, на несколько мгновений она приобняла меня. И потом я ещё с минуту смотрел на летающие взад-вперёд большие деревянные двери, за которыми она скрылась.

Мне нужно было некоторое время, чтобы осознать случившееся и привыкнуть к новому состоянию. Пока мы шли по Никитскому и Гоголевскому, я пережил смену нескольких настроений. Сначала мной овладело мстительное желание затащить эту много воображающую о себе девчонку в постель и задать такого жару, чтобы она ещё лет тридцать пять потом вспоминала. К родовому оскорблению добавилось личная досада: мне хотелось, чтобы Клавдия сразу загорелась моей идеей, а она мало того, что не спешила загораться, так ещё не напрягаясь, почти небрежно, отыскала недостатки в моём плане.

Но когда она скрылась в недрах метро, меня неожиданно охватила радостная лёгкость. Я чувствовал, что в моей жизни начинается что-то новое и интересное, а тягостное напряжение, не отпускавшее с самого момента ухода Растяпы, тает, как кусок сахара в стакане кипятка: чёрная полоса закончилась, и теперь начинается белая полоса. И, должно быть, в благодарность за освобождение, я вдруг ощутил, что эта слегка сумасбродная девчонка мне нравится.

Вернувшись в общежитие, я нажарил целую сковороду картошки и позвал Олежека пить пиво. Мы уговорили двухлитровую бутылку – ни много, ни мало, в самый раз.

В лёгком хмелю меня посетила тревожная мысль: а что если у меня ничего не получится? В голове всё кажется убедительным и перспективным, а на выходе запросто может оказаться набор разрозненных мыслей. Или какая-нибудь нелепая отсебятина вроде «Нового учения о языке» академика Марра. Профессор Трубадурцев такое бы точно не одобрил. И это ещё не худшее. В конце концов, у меня нет ни возможностей, ни желания навязать свой взгляд на язык как обязательный для всех.

Но как быть с Клавдией-младшей? Чистая правда: у неё отличные мозги. И всё же идея изначально принадлежит мне – значит, я несу основную ответственность за успех предприятия. И если нас ждёт фиаско, то она будет вправе сказать: «Вы отняли у меня кучу времени и сил, и всё впустую. Я страшно разочарована». В каком-то смысле выйдет ничем не лучше, чем ночь Клавдии Алексеевны с дедом.

И, конечно, Клава права: нужно определиться со сроками. Денег осталось на полгода скромной жизни в теперешнем режиме (с оплатой общежития и обучения во втором семестре). Уже месяца через три надо искать работу. Так что следует поторопиться. Вот только с чего начать?

На следующий день я ждал её в аллее Тверского бульвара – прогуливаясь туда-сюда и поглядывая через дорогу на институт, где она постигала секреты драматургии. Его старинное двухэтажное здание желтело за кованным забором и голыми ветвями тополей. По-прежнему стояла пасмурная хмарь. По воздуху летела водная взвесь – неприятная, но не настолько густая, чтобы доставать зонт.

Клава появилась из створа распахнутых ворот в сопровождении двух однокурсниц, почти сразу приветственно помахала мне рукой, и ещё минуту-другую они втроём болтали. Наконец, подружки были оставлены. Я двинулся ей навстречу, к пешеходному переходу, и не удивился, когда, привстав на носках, она подставила не щеку, а губы. Поцелуй длился немного дольше, чем обычный чмок – ровно столько, чтобы показать окружающим присутствие чувств, но не переборщить с их демонстрацией.

– Ужасно не выспалась, – сходу сообщила Клавдия, беря меня под руку. – Полночи думала о вашей концепции…

– Ну, зачем же так? – обрадованно пожурил я её. – Ночью надо спать.

Это должна быть не научная работа, продолжала она, не обращая внимания на моё возражение, а эссе. Для эссе не нужны научные атрибуты – список источников, история вопроса, актуальность проблемы. С эссеистов спрос намного ниже, чем с учёных. Так что никакой конкуренции с «симфоническим оркестром».

– Здорово! – сама того не подозревая, Клава сняла с моей души увесистый камень. Даже если ничего не получится, мне не придётся краснеть перед памятью деда.

– Я и название придумала – «О языке – с удивлением». Как вам?

– Супер! – снова восхитился я. – В десятку! И с эссе, и с названием – то, что нужно! Можно вас ещё раз поцеловать?

– Хм. Попробуйте.

Я обнял её за плечи и нагнулся. Клавдия приподняла лицо и застыла, как оловянный солдатик, как бы показывая, что она выполняет мою просьбу и не более.

– У вас вкусные губы, – сказал я, выпрямляясь.

– Мерси. А какие они ещё могут быть?

– Я хотел сказать: с вами классно целоваться.

– Вы допускали, что может быть и не классно?

– Я вообще об этом не думал.

– У вас так плохо с воображением? Ладно, проехали, – она снова взяла меня под руку. – Вчера я кое-что забыла вам сказать. Из головы вылетело. Не знаю, какие вы там современные книжки по лингвистике читали, с каким кондовым стилем, но имейте в виду: бабушкины работы написаны прекрасным языком. И прадедушкины. И мамины. Запомнили?

– Запомнил. А куда мы идём?

– Туда, где бедным странникам дадут тарелку супа. Вперёд, сообщник!

Помимо супа бедным странникам в тот день перепали свиные отбивные с картофельным пюре, лечо и клюквенный морс. Я занял уже привычное место во главе овального стола.

– Бабуль, у меня для тебя сообщение, – сказала Клавдия-младшая за обедом. – Алфавит Миллионович – не только очередная жертва нашего гостеприимства. Он ещё какое-то время побудет моим молодым человеком. Ты же не против?

Клавдия Алексеевна деликатно кашлянула и только уточнила, что значит «какое-то время»?

– Это, бабулечка, – пояснила внучка, ловко орудуя ножом и вилкой, – правда жизни. У нас ведь как? Стоит девушке обзавестись парнем, и все начинают смотреть на него чуть ли не как на потенциального жениха. А через неделю-другую он уже никто и звать никак. К чему эти завышенные ожидания? Лучше сразу настраиваться на реальные сроки. Пока могу сказать: мы с Алфавитом умирать в один день ещё не договаривались…

Бабушка покачала головой. Я избегал встречаться с ней взглядом. И только внучка-правдорубка как ни в чём ни бывало продолжала расправляться с отбивной.

Когда встали из-за стола, моя – теперь уже официальная (пусть и временная) – девушка сказала: будем совмещать приятное с полезным. Раз мне так понравился вкус её губ, то она не может лишить меня десерта. Но нельзя забывать и о деле – ей, как драматургу и сценаристу, полагается каждый день смотреть хотя бы по одному новому фильму. Стоя рядышком перед раковиной и глядя друг на друга в зеркало, мы вместе почистили зубы. В этом было что-то сближающее – как будто у нас уже имелась своя предыстория совместно проведённых ночей. Ни одна зубная щётка не предсказала бы, что через два часа мы разругаемся в щетину.

Просмотр состоялся в комнате моего пьяного ночлега. В прошлый раз я не заметил телевизор, а он стоял, утопленный в нише шкафа, как раз напротив кожаного дивана. Видеомагнитофон поглотил очередную киноленту.

– Давайте целоваться, когда целуются герои в фильме, – предложила Клава.

– Это боевик или комедия?

– Любовная история.

– Тогда идёт.

Герои страдали от одиночества, маялись в сомнениях, переписывались-перезванивались и поцеловались всего раз – в самом конце. Всю дорогу до хэппи энда Клава предсказывала возможные сюжетные ходы: «Вот увидите: она спутает его с другим». Или: «Знаете, как он поймёт, что это – она? По её собаке!» И частенько угадывала.

Я всё ещё чувствовал себя слегка неловко, хотя и пытался изображать раскованного парня – то брал Клаву за руку, то так разошёлся, что даже обнял и потрепал удивительно мягкую ткань её полосатого свитера. Она покосилась на мою ладонь на своём плече, но ничего не сказала.

Иногда в сценаристке просыпался лингвист: Клавдия вспоминала, что хотела сказать по моей концепции (она продолжала говорить «ваша концепция). Фильм ставился на паузу.

– Насчёт зуда в мозгу, – объясняла она. – Человеку не обязательно помнить все события своей жизни. Это даже вредно – перегружает память. Мозг удаляет информацию, которую считает неважной. А когда исчезает важная информация, мозг протестует. Очевидно, слова для мозга – инструмент, который всегда должен быть наготове. Из-за этого зуд, если забыл слово. Логично?