Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 44 страниц)

Почему-то мне захотелось с ней спорить.

– А, по-моему, бывают, – сказал я упрямо, – и умными, и глупыми.

– Не бывают. С кем ты споришь? Я же филолог!

– Не веришь мне, можешь проверить.

– Да? – заинтересовалась она. – А как?

– Произнеси тысячу раз слово «мозги» и увидишь, как вырастет твой интеллект. А потом тысячу раз слово «пень», и он опустится.

Она прыснула:

– Перестань, солнышко! Ты же понимаешь, что это слова, которые только обозначают качества людей. Обозначают, понимаешь? А сами слова – не глупые и не умные.

– Ну и ладно, – согласился я. – И пусть себе обозначают.

– Слушай, – она легонько хлопнула меня по плечу, – а что мы делали тут в прошлый раз? Ты же говорил: мы здесь уже бывали? Рассказывай, куда ты меня водил!

– Просто гуляли, – сказал я. – Вначале вокруг озера, а потом по тропинкам. Мы пошли к парашютной вышке, и я предложил тебе залезть на неё.

– И я полезла? – полюбопытствовала Вероника.

– Нет, ты сказала: «Это же опасно, там не хватает многих винтов, и конструкция ненадёжна». И тогда я полез один, а ты осталась внизу ждать, когда я вернусь.

– Как романтично! – восхитилась она. – Но, вообще, солнышко, я так не говорю: «Конструкция ненадёжна». Я же не инженер, а филолог. Я бы сказала: «А вдруг она рухнет?».

– Ну да, ты так и сказала.

Мы обошли озеро, поднялись наверх, посидели в высокой каменной беседке, сделанной под девятнадцатый век, купили у скучающей мороженицы две порции эскимо.

– Смотри, – сказал я, – лодочная станция открывается…

Лодки были привязаны к выступающим в воду длинным мосткам, словно пойманные рыбы. Садиться через носовую часть было очень неудобно: лодка качалась с бока на бок, и я еле удержал равновесие. Затем лодочник – крепкий, загорелый парень в выцветшей футболке – подал мне вёсла. За Вероникиной спиной он показал мне большой палец и одобрительно кивнул. Я польщено и свойски улыбнулся.

– Солнышко, если я буду падать, лови меня, – предупредила Вероника. – Дай руку, пожалуйста.

Когда она шагнула в лодку, та заходила ходуном. Я придерживал Веронику за талию, а она обхватила меня за плечи и прижалась грудью. Я почувствовал через рубашку ткань её лифчика и восхитительную упругость грудей. Такой скульптурной группой мы стояли, пока не унялась качка.

– Проходи дальше, – сказал я, пытаясь развернуться.

– Я боюсь, – сказала Вероника, – вот увидишь, ещё один шаг, и мы перевернёмся.

– Здесь неглубоко.

– Да? А как насчёт мокрой одежды?

– Возьмём такси и поедем сушиться.

– Нет уж, спасибо. Ой, мама! – при очередном шаге Вероники лодка закачалась ещё сильней. – Кажется, всё!

Она благополучно достигла скамейки. Я сел на вёсла.

Мы катались по озеру около часа. Вначале описали круг, идя вдоль берега, затем заплыли на середину. Немного постояли там, потом стали плавать взад-вперёд. Вероника сидела на средней скамейке, упершись в неё выпрямленными руками, из-за чего её грудь была немного выпячена. Всякий раз, когда я нагибался вперёд для очередного гребка, она оказывалась вблизи от моего лица. Мы разговаривали, но не постоянно – иногда разговор затухал, как свеча, и тогда мы разглядывали воду, окрестности и друг друга. Это были минуты оцепенения и слияния с природой.

Вероника спросила, есть ли у меня девушка.

– На данный момент, – я сделал ударение на этом словосочетании, – на данный момент нет.

– Почему?

Я вздохнул и объяснил: крутить романы с одноклассницами скучно, в них я влюблялся в младшем возрасте, и к тому же про них всё известно, ничего нового.

– Ничего, – утешила меня Вероника. – Сейчас в университете у тебя начнётся новая жизнь. Правда, на математическом факультете девушек не очень много, но можешь заходить к нам на филфак: у нас на любой вкус. Подберём тебе красавицу.

Немного погодя, я спросил, есть ли у неё парень.

– На данный момент, – сказала она, передразнивая меня, – на данный момент есть.

– Почему? – спросил я машинально, потом смутился, раскраснелся и исправился: – То есть я хотел спросить: правда?

– Ты такой милый! – Вероника рассмеялась, всплеснула руками и сомкнула ладошки. – Опять насмешил!.. Ну, конечно, есть. Но, – продолжала она, – скоро опять не будет.

– Как это?

– А вот так: он пойдёт по своим делам, а я пойду в читалку, – она лукаво улыбнулась. – И у меня опять не будет парня.

– А-а, – сказал я, – понятно.

Вероника ещё раз коротко хохотнула, потом наклонилась к борту лодку и, зачерпнув пригоршню воды, плеснула ею в меня. Вода попала в лицо и на рубашку.

– Солнышко, ты так раскраснелся – тебе надо немного остыть. Это же шутка!

– А-а, – сказал я, – понятно.

Но ей понравилось брызгаться. В меня полетели новые порции воды.

– Ты гребёшь, надо же и мне чем-то заниматься, – объяснила она.

Я тоже зачерпнул воды.

– Ты собираешься меня обрызгать?

– Ну да, это же игра.

– Нет, солнышко, прошу тебя, не делай этого. Мне же ещё идти в библиотеку. Хороша я там буду… в подмоченном виде!

– Как хочешь.

Ощущение кинематографичности происходящего, не покидавшее меня последний час, получило восторженно-тревожное направление: неподвижность природы походило на затишье перед чем-то тревожно-грандиозным – затишье перед грозой или, не исключено, на идиллию перед войной. Причиной тому были чёрно-белые фильмы, которых я насмотрелся в детстве. Там люди часто катались на лодках – возможно, из-за того, что других развлечений было мало – а потом начинался дождь или война.

– Солнышко, можно тебя кое о чём спросить? Если не хочешь, не отвечай.

– Давай.

– Из-за чего твои родители развелись? Я понимаю, для тебя это неприятная тема, просто интересно.

– Они…, – я совсем забыл, что ввёл Веронику в заблуждение и теперь испытывал неловкость, – они… как бы тебе сказать… не разводились.

– Как это?

– Ну, так. Я их сын от первого брака, а у них это и есть первый брак, понимаешь?

– Что-что?!

– В общем, я ничего другого и не говорил, но ты… короче, извини.

Вероника несколько секунд думала, потом поражённо прикрыла рот ладошкой и всерьёз рассердилась:

– Я его тут жалею, а он… Ах, ты маленький обманщик! Сейчас же плыви к берегу!

– Извини, – повторил я. – Случайно вышло.

– Ничего не хочу слышать, – она возмущённо помотала головой.

– Но я же тебя не обманывал, – стал объяснять я, – я просто сказал…

– Знаю, что ты сказал. Ловко выкрутился. А сам, наверное, сидишь и думаешь: «Эта Вероника – такая дура!».

– Ничего подобного. Я так не думаю.

– Я сказала – плыви к берегу!

Я начал грести.

– Не к тому, – сказала она, – к станции.

Я послушно изменил направление.

– Так ты меня жалела? В смысле: согласилась пойти в парк из жалости?

Она не удостоила меня ответом.

– Всё-таки из жалости?

– Отстань, солнышко.

Повернувшись ко мне боком, она насупилась и сердито сложила руки под грудью. Но уже перед самой станцией ей самой сделалось смешно:

– Да, солнышко, как ты ловко меня…

– Это было неумышленно, – поспешно сказал я.

– А я уже напредставляла себе разных драматических разностей… Ты, оказывается, солнышко, ещё тот казуист! Тебе надо юристом быть, а не математиком.

– Я подумаю.

– Ты весь мокрый, – сказала она на берегу. – Эта гадкая Вероника тебя всего забрызгала.

– Ерунда, – сказал я, – скоро высохнет.

– Ты можешь простудиться.

– Ещё чего!.. Летом?!

– Тогда что там у нас осталось по программе?

– Парашютная вышка.

– Веди меня к своей вышке.

Мы поспорили, по какой из тропинок идти, – по правой или по левой. Я уступил, и мы поднялись наверх, промахнувшись метров на двести. По дороге нам не попалась ни одна живая душа.

– Я же говорил, – сказал я.

– Ну и ладно, – Вероника села на пригорок и показала на место рядом с собой. – Садись.

Я сел.

– Как красиво, – выдохнула она.

– Ага, – сказал я, – очень.

Отсюда был виден весь парк – озеро, каскад фонтанов, в котором по праздникам зажигали цветную подсветку, крыша главного корпуса университета.

– Иногда смотришь на город со стороны и думаешь: «Я обязательно буду здесь счастлива». А у тебя такое бывает?

– Бывает. Иногда.

Неожиданно, не иначе, как в наваждении, я провёл рукой по её волосам. Потрогал косичку, верней. Вероника отстранилась и посмотрела на меня удивлённо.

– Солнышко, что это было?

– Просто, – смутился я, – захотелось.

– С чего вдруг?

– Просто.

– Ну, если просто, то ничего. А вообще свои желания надо контролировать.

– Извини.

– Не извиняйся.

Возникло молчание.

– О чём ты сейчас думаешь? – спросила она минуту спустя.

– Ни о чём, – сказал я поспешно и тут же понял, что такой ответ никуда не годится: – О тебе.

– Так ни о чём или обо мне? – переспросила она, слегка наклонив голову.

– О тебе.

– А что думаешь?

– Что ты…, – я замялся, – что очень приятно, когда ты рядом. Просто здорово.

– Спасибо, солнышко, – просияла она, – давно мне не говорили таких хороших комплиментов. Я тоже о тебе подумала: так вот он ты какой…

– Так вот он я – какой?

– Умный, странный и… обманщик, – она чуть дразнящее улыбнулась.

– А-а, – сказал я, – понятно.

– И что у тебя зелёные глаза, – Вероника развернулась ко мне, её левая коленка коснулась моей правой ноги.

– А у тебя – карие, – я тоже повернулся к ней.

Неожиданно мы стали смотреть друг на друга, словно играя в игру, кто первым сморгнёт. На меня это действовало завораживающе.

– Так вот он ты какой, – подумал я вслух, – цветочек аленький…

Вероника вздрогнула, словно кто-то поскрёб по стеклу. Она посмотрела на меня как-то странно, но в следующую секунду рассмеялась:

– О чём это ты? Какой цветочек?

– Просто, – сказал я. – Вспомнилось. Сказка такая – «Аленький цветочек», помнишь?

– Ты смешной, ты очень смешной, – она быстро наклонилась ко мне и коснулась губами щеки. – Просто, – объяснила она своё действие, – захотелось. Думаешь, только тебе можно?

Я наклонился к ней и приобнял рукой за талию. Поцелуй длился недолго. Потом Вероника отстранилась.

– Ну вот, – объявила она неизвестно кому, – вот и поцеловались. Прямо как на настоящем свидании. Спасибо тебе, солнышко, за романтическую прогулку, – она снова повернулась ко мне. – На лодке покатались, по тропинкам побродили, обнимались-целовались... Сейчас ещё минутку посидим и надо идти.

Она взяла мою руку и положила голову мне на плечо.

– Солнышко, можно тебя кое о чём попросить?

– Конечно.

– Повтори ещё раз эту фразу… про цветочек.

– А-а, эту…, – я кивнул головой и повторил.

– Нет, не так, – она снова отстранилась, – надо смотреть в глаза. Вот так. Давай!

Я вдохнул побольше воздуха и, не сводя взгляда с Вероникиных глаз, снова произнёс:

«Так вот он ты какой, цветочек аленький!». На мгновение она крепко сжала мою руку. Потом снова положила голову мне на плечо и оценила:

– В первый раз было лучше.

– Первый раз всегда лучше, – я попытался оправдаться.

– Не в этом дело, – не согласилась Вероника. – Просто в первый раз ты сам захотел произнести эту фразу, а потом уже говорил по моей просьбе, а это не то. Знаешь, как актёр, который горит ролью, сливается с ней, и который просто играет.

– Я порепетирую. Сливаться.

– Мне кажется, репетициями такого не добьёшься.

– А чем?

– Чем?.. Ну хотя бы… Слушай, о чём мы говорим? Какой-то бред!

– Почему бред?

– Бред, конечно. Ты, кстати, заметил, что с тобой я тоже становлюсь странной? Ты на меня дурно влияешь!

– А, по-моему, мы оба нормальные.

– Как сказать, солнышко, разве это нормальный разговор? «Так произнёс», «не так произнёс»… Кстати, можно тебя ещё кое о чём попросить?

– Давай.

– Ты мог бы… не пялиться?

Сразу стало жарко:

– Я не…

– Ну да: ты не пялишься, ты только косишься.

– Прости, я не…

– Ладно, ладно, – Вероника игриво прикрыла мне рот ладошкой. И неожиданно спросила: – Хочешь посмотреть?

Я подумал, что ослышался.

– Хочешь?

Я сглотнул сухую слюну и кивнул. Она оттянула вверх зелёной кофточки. Я наклонился, ощутил запах её кожи, и у меня закружилась голова.

Потом мы снова целовались – жадно и долго, наверное, полчаса.

– Солнышко, мы сходим с ума!

Чуть выше нас росли мелкие сосенки – группкой в небольшой воронке.

– Идём туда, – сказал я и подумал: она, конечно, откажется, любая из моих одноклассниц отказалась бы. Но Вероника, когда я протянул ей руку, несколько секунд вглядывалась в моё лицо, и, не выпуская моей руки, пошла, не произнося ни слова.

На лицо ложилась паутина. Земля под сосенками была усыпана сухими иголками цвета потускневшей меди. Я снял рубашку и постелил.

– Мы сходим с ума, – повторила Вероника. – Нас могут увидеть.

Мне много раз представлялась эта сцена – при разных обстоятельствах, с разными подругами. Независимо от места действия, будь то обычная спальня, туристическая палатка или пустынный пляж, я всегда был главным – действующим ловко и уверенно, а мои любовницы страстно, покорно и чутко отзывались на мои прикосновения. Но сейчас в голове шумело, я до конца не верил, что это может произойти и боялся, что всё ещё может сорваться. У меня подрагивали руки, когда я расстегивал Вероникин лифчик, и когда пришёл момент частично раздеться самому, застеснялся и на несколько мгновений оцепенел. В голове стучало: «Вот оно! Вот оно! Вот оно!».

Вероникина голова лежала на медных сосновых иголках. Она закрыла глаза и слегка приоткрыла рот. Я тоже попробовал закрыть глаза, но почти сразу же вновь их открыл. В темноте удовольствия не прибавилось, зато появилось опасение, что нас застанут врасплох: в какой-то момент появилось ощущение, что кто-то смотрит на нас сверху, воспарив над верхушками деревьев – с высоты десяти, а, может, и ста метров.

Когда всё закончилось, она попросила меня отвернуться. Я выбрался из-под сосенок, сел на пригорок и закурил, немного ошеломлённо разглядывая верхушки деревьев, крышу университета и пруд, по которому скользили несколько лодок. Время клонилось к обеду, но солнца по-прежнему не было, и мне показалось – уже наступил вечер.

Проникновение в будущее странным образом оказалось путешествием в прошлое – в дикую первобытную эру, к началу времён. Всего на несколько мгновений, но с несомненной достоверностью я ощутил связь со всеми предками – до самых первых из них – словно меня пронзила стрела, пущенная через тысячелетия. И теперь я чувствовал себя вернувшимся из эпохи мамонтов и людей с каменными топорами.

Послышался шорох раздвигаемых ветвей: Вероника тоже вынырнула из-под сосенок. Она, молча, села рядом и положила голову мне на плечо. Я попытался ещё раз потрогать её грудь, чтобы лучше запомнить, какая она классная, но Вероника отстранила мою руку:

– Всё, солнышко, ведём себя хорошо.

– Хорошо, – согласился я.

– Идём отсюда?

– Идём.

Ещё минут пять мы отряхивали друг друга от сосновых иголок, а потом двинулись в сторону парашютной вышки. Иногда Вероника уходила на десяток шагов вперёд и оборачивалась, чтобы известить о сиюминутном переживании:

– С ума сойти! До такого я ещё не доходила!

Чуть позже:

– Вот так зашла перекусить!

Я смотрел на мелькающую среди деревьев розовую кофточку и предавался новому для себя чувству – оно повторялось потом и с другими женщинами, но слабей, а иногда почти не повторялось: что теперь я знаю о Веронике нечто тайное и особенное – то, какая она на самом деле, и что мы теперь с ней не просто знакомые.

– Это вышка, – сказал я, словно сооружение нуждалось в моём представлении.

– Ты действительно на неё полезешь?

– Если ты не хочешь…

– Нет, почему?.. Посмотри, на мне ничего нет? – Вероника повернулась ко мне спиной.

Я убрал несколько сосновых иголок из её волос и одну с плеча.

– Подождёшь?

– Куда я денусь…

Вышка была квадратной в основании, сваренной из труб и состоящей из секций в виде трапеций. Наверх вела металлическая лестница – на двух нижних секциях ее пролёты были срезаны, чтобы остановить страждущих лазить. Но на вышку всё равно лазили.

Я потрогал трубу и посмотрел на ладонь – на пальцах остался легкий след ржавчины.

– Я быстро.

По диагональной перекладине я взобрался на верх первой секции и оттуда помахал Веронике рукой. Она улыбнулась:

– Осторожней, не поскользнись.

По правде говоря, мое желание залезть на вышку не было ни спонтанным, ни даже оригинальным – мне подал пример Ромка Ваничкин. Всё свободное время у Ромки теперь уходило на добычу и перепродажу дефицитных вещей – от джинсов и кроссовок до редких монет и валюты (он первый показал мне, как выглядят американские доллары и западногерманские марки). За это могли и посадить, или, по меньшей мере, устроить крупные неприятности, но у Ваничкина был план, заставлявший его плевать на опасность: он решил заработать кучу денег и жениться на бывшей математичке. Иногда им овладевали тревожные сомнения: а вдруг Иветта выйдет замуж ещё до того, как он разбогатеет? После памятных событий наша дружба с Ромкой не то, чтобы возобновилась: мы по-прежнему мало общались в повседневной жизни, но я оказался единственным, с кем он мог поговорить о своей любви. Время от времени Ваничкин звонил мне и предлагал прогуляться. Мы ехали к дому математички, чтобы из глубины двора наблюдать за её окнами, или просто шлялись по городу, строя планы, как предотвратить досрочное Иветтино замужество (в основном планы сводились к тому, что нам нужно быстрее взрослеть). Однажды нас занесло в Центральный парк, и Ромка, чтобы выразить свою страсть, забрался на вышку и написал мелом: «Иветта, я тебя люблю!». Произошло это ещё в начале весны, и тогда я подумал, что, когда влюблюсь, сделаю так же.

На пятой секции стало страшновато: про вышку говорили, что из нее убраны болты крепления, и теоретически она может упасть в любой момент. Я поднимался, время от времени бросая взгляд на Веронику. В какой-то момент от этого слегка закружилась голова, и я решил не смотреть вниз, пока не доберусь до самого верха.

Наверху была небольшая скамейка – несколько прибитых к железу брусьев с редкими крапинками облупившейся краски. Я сел на неё, закурил и посмотрел вниз: у подножия вышки Вероники не было. Я стал высматривать Ромкину надпись, но не нашёл – вероятно, её смыло дождём.

Мела под рукой не было, пришлось пустить в ход ключ от квартиры. Царапая на скамейке имя «Вероника», я то и дело посматривал вниз. Минут через пять я начал спуск, и внизу прождал ещё какое-то время, надеясь на возвращение Вероники. Потом я пошёл её искать.

Я обошёл несколько раз вокруг озера, ещё раз поднялся к месту, где всё произошло, и снова побывал у парашютной вышки. Часа через два произошедшее стало казаться далёким, произошедшим чуть ли не годы назад, и появилось ироничное сомнение – существует ли Вероника на самом деле. И всё же я твёрдо решил на всю жизнь запомнить число, когда наступило будущее: это случилось двенадцатого июня. Спустя какое-то время стало казаться, что всё же – тринадцатого. Но не исключено, что пятнадцатого.

11. В раю про ад не говорят

Недели через три мы с профессором Трубадурцевым отбыли в Москву. Дед решил показать мне свою малую родину – как задолго до моего рождения с той же целью два раза возил в столицу СССР мою мать и её младшую сестру. Для этой поездки он заблаговременно пустил в ход свои связи учёного, ветерана войны и коренного москвича: нас на пять дней, с понедельника по пятницу, поселили в гостинице «Минск» – не самой шикарной (позже ей присвоили три звезды, а ещё позже снесли, как морально устаревшую), зато в самом Центре – на главной улице Горького, между площадями Пушкинской и Маяковской. Это обстоятельство сильно отличало второе посещение Москвы от первого, предпринятого с родителями тремя годами ранее, когда толи из-за дефицита гостиничных мест, толи по иным причинам, мы жили на даче отцовского приятеля студенческих лет, в часе езды от города.

Москву отец и дед тоже показывали по-разному. Отцу всё вокруг напоминало о студенческо-аспирантских годах: его несло ностальгической волной, и порой она обретала непредсказуемую силу у какого-нибудь неприметного объекта – вроде пельменной рядом с ГУМом или рюмочной на Никитских воротах. Профессор держался степенно, даже отстранённо: о его эмоциях можно было догадаться, когда он, громко выдохнув и слегка наклонив голову вперёд, приветствовал пространство:

– Ну, здравствуй, Москва Даниловна!..,

– Ну, здравствуй, Моховая!..,

– Ну, здравствуй, Масловка!..

То, о чём рассказывал отец, можно было хорошо рассмотреть снаружи и войти внутрь – вот старинное здание Университета, вот Исторический музей, вот Третьяковская галерея. Деда же тянуло поведать об уже исчезнувшем. Он помнил трамваи, курсирующие по краю Красной площади, и трамвайную остановку у храма Василия Блаженного. На месте знаменитого Дома на набережной ему виделись старые лабазы и пустырь, а рядом на Москве-реке – плоты с арбузами и дынями, пригнанные из самой Астрахани. На Пушкинской площади, по его воспоминаниям, в 1920-30-е годы стоял круглый общественный туалет, а по вечерам здесь собирались проститутки (последнее сообщение поразило меня дважды: и самим фактом, что в столь строгие времена в нашей стране, оказывается, была проституция, и тем, что дед впервые употребил при мне столь грубое слово). На месте его родного района, прилегающего к Нижней Масловке и Башиловке, я мог наблюдать лишь обычные пятиэтажки – подобные той, в которой жил сам. У деда перед глазами стояло иное – деревянные дома на две-четыре семьи, палисадники с кустами малины и смородины, поленницы дров, водокачка и дороги, ещё не знающие асфальта.

Родной район упирался в насыпь Московско-Балтийской железной дороги. Здесь в годы детства и юности Трубадурцева неформально заканчивалась Москва. Далее простирался Зыковский лес, а за ним шли садово-огородные угодья Тимирязевской сельхозакадемии, рощицы, луга и болота, дачи и редкие выселки.

– У нас, когда в центр собирались, говорили: «в Москву», – усмехнувшись, вспомнил профессор. – На себя как на пригород смотрели. А скажи кто-нибудь, что мы не москвичи, наверное, оскорбились бы: кто же мы тогда? Не Зюзино, чай, не Свиблово, не Шепилово – не деревня поглощённая! Наши улицы в конце девятнадцатого века так и строили – как рабочую московскую окраину. А до этого – пустошь Маслова значилась. На ней артель Пырченкова и возводила. Так себя и воспринимали – люди с Масловки, окраинные москвичи, да. Как подумаешь, дорогой тёзка, тогда ведь казалось: большой город. Огромный! Народу под четыре миллиона! Пока пешком пройдёшь из конца в конец, ноги загудят. А теперь что? Задушили Москву в каменных объятьях – до окраины в пять раз дальше, чем до центра, никаких ног не хватит, – сделав горький вывод, дед немного помолчал и неожиданно начал негромко декламировать:

Пусть заря всегда будет алая

В этом городе первых свиданий.

Малая родина – слишком малая

Для количества воспоминаний.

Из корней извлекая искомое,

Тайным знанием одолеваемый,

Я иду местами знакомыми,

Этим городом неузнаваемый.

В бесконечность впадает улица,

Устремляясь от дней нынешних:

Этот город со мной целуется

Губами его покинувших.

Не вместить мне города этого

Всей своей черепною коробкой.

Жаль, что жизнь, здесь на вырост надетая,

Оказалась слишком короткой.

– Чьё это? – солидно поинтересовался я и вдруг ошеломлённо понял: – Это ваше? Вы написали?

Дед не стал ни признавать, ни отрекаться. Он направил в меня взгляд из прошлого, а потом, вернувшись в наши дни, усмехнулся и, ничего не говоря, просто похлопал по плечу.

В Москве неожиданно приоткрылась завеса над лагерным прошлым деда. Во время одной из прогулок мы вышли из троллейбуса на улице Лесной, немного свернули во дворы, и профессор указал на устрашающего вида строение – до него было метров триста-четыреста, оно возвышалось над жилыми домами и походило на башню не очень старинной крепости.

– Знаешь, что это такое, тёзка? Бутырская тюрьма.

– Та самая?

– Та самая – знаменитая Бутырка. …

Он достал трубку и, словно между прочим, сообщил, что провёл в знаменитой тюрьме три недели. На несколько мгновений я растерялся: к тому времени у меня сложилось убеждение, что момент откровения никогда не настанет – дед всегда будет переводить разговор в другое русло, а если быть очень настойчивым, то можно получить и настоящую отповедь. Я пробормотал: «Понятно», но вскоре взял себя в руки и задал самый уместный, как казалось, вопрос: часто ли его вызывали на допросы?

Какой там часто, чуть помедлив, отверг профессор, не сводя пристального взгляда с мрачного здания. Всего один раз, и уже на следующий день он поехал дальше. Его следователь знал своё дело: он специально выдержал Трубадурцева без допросов – чтобы тот мучился неизвестностью, пропитался страхом, привык к положению заключённого.

– Чем дольше сидишь, дорогой историк, тем больше склоняешься к мысли, что дело твоё – не пустяковое. С пустяком-то должны быстро разобраться! А тут день проходит, другой, третий, неделя, и ещё неделя, и ещё. За это время много чего успеваешь передумать. Каково будет матери, если меня в лагерь упекут? Ведь твердила мне: «Не высовывайся, будь, как все!» И про учителя, про Алексея Ивановича: у него же ссылка за плечами, а тут его аспиранта за антисоветскую агитацию арестовывают – припишут ещё его влияние! А какое там влияние? Он Марра даже похваливал – осторожно, правда, без конкретики, скажет: «Великий Марр», а в чём величие, не уточняет, и тем не менее. И на себя, конечно, досадуешь: жил, горя не знал, так нет же – не смог язык за зубами удержать! Теперь, если осудят, то насколько? И куда пошлют? Показания будущие тысячу раз в голове прокрутишь. А в результате всё равно получаешь пшик.

– Почему «пшик»?

– Да как, почему? – дед еле заметно пожал плечами. – Кто ты есть для следователя? Дилетант. Ничего в Уголовном кодексе не смыслишь. А он – профессионал. Для тебя ситуация из ряда вон, твоя судьба решается, а для него – привычная повседневная рутина. Ты думаешь: его обязанность – во всём правильно разобраться, а ему нужно ещё одно раскрытое дело в свой план записать. Ты для него уже виновен. Если ему придётся тебя отпустить, для него это – прокол, за такие штуки его начальство взгреет. Весь мой пламенный монолог ему – как об стенку горохом…

– Он вас… бил? – опасливо и сочувственно поинтересовался я.

– Павел Михайлович-то? Нет, зачем? Он меня словами победил – это-то и обидно. Спросил, признаю ли, что вёл антисоветскую агитацию? А как я такое могу признать? «Признаю, – ответил, – что в разговоре назвал «Новое учение» научной авантюрой, а марровцев – самозванцами в языкознании. Только это никакая не антисоветская агитация, и сейчас я вам это докажу». И стал доказывать: научные аргументы приводить, про индоевропейскую семью рассказывать, про сравнительно-исторический метод. Объяснять, почему «Новое учение» – антинаучно. Политическую часть выстроил – раз уже меня по политической статье обвиняют. Посмотрите, говорю, кто «Новое учение» поддерживал? Бухарин и Преображенский. И кто они теперь? Враги народа, как выяснилось. По наивности думал, он на троцкистов клюнет – сказал: «Марровцы – фактические троцкисты в лингвистике. Вся их деятельность – авантюризм, саботаж и вредительство!»

– А он?

– Двадцать минут не перебивал, слушал, подперев подбородок, а потом так скучно спрашивает: «Думаешь, ты – самый умный?» Я и растерялся! Я-то был уверен, мы доказательную базу обсуждать будем, аргументацию – что-то вроде научного диспута вообразил. А тут на тебе!

– И что вы ответили?

– Нет, ответил, был бы умным, не сидел бы теперь перед ним.

Этот ответ неожиданно понравился следователю. Видишь, сказал он Трубадурцеву, ты и сам всё понимаешь. Сглупил – отвечай. Когда начальство прикажет следователю заниматься «Новым учением», он его изучит не хуже Трубадурцева, а пока он знает, что академик Марр – виднейший советский учёный, орденоносец, земляк товарища Сталина, которого товарищ Сталин очень уважал. Но он видит, что Трубадурцев – хороший парень, только немного оступившийся. Поэтому не будет разрабатывать версию с заговором в языкознании, а квалифицирует дело по самой мягкой статье, предусматривающей лишение свободы сроком в пять лет. Дед сразу увидел в этом доброжелательном предложении скрытую угрозу в случае непринятия и решил не искушать судьбу. Напоследок Павел Михайлович даже похлопал Трубадурцева по плечу и пожелал отсидеть весело.

– Да-а, – я тяжело вздохнул. – А человека, который на вас донос написал, вы потом встречали?

– Встречал, – как-то нехотя признался дед. – Да что толку? Пока сидел, думал: прибью подлеца. Одно дело, если б я сам полез ему душу открывать, так нет же – он ко мне с вопросом подкрался: не кажется ли мне «Новое учение» немного сомнительным?.. А увиделись – кивнули друг другу, вот и весь разговор. Он на войне правую руку потерял. Я и подумал: руки, что донос писала, больше нет – к чему прежнее ворошить? Те костры уже отгорели, изменить – ничего не изменишь…

– Ну-у, – я был немного разочарован такой мягкой позицией. – А следователя? Встречали после всего?

Моё воображение нарисовало картину: профессор – уже полностью оправданный, имеющий фронтовые награды и преподающий в университете – встречает постаревшего, уволенного за «липовые» дела, следователя, и говорит ему всё, что о нём думает. Возможно, даже даёт пощёчину.

Дед неопределённо хмыкнул. После войны – не довелось, сообщил он с загадочной усмешкой. А вот в первые военные годы – каждый день.

– Как?! – я едва не подпрыгнул. – Его тоже посадили?

– Ну, ты скажешь: «посадили», – профессор недовольно поморщился. – Есть люди, дорогой тёзка, с особым нюхом на опасность – они её за три версты чуют. Такие не сидят. А этот ещё в шахматы хорошо играл: прибудет новый этап, он спрашивает: «Шахматисты есть?» Начальником его к нам прислали – аккурат за три месяца до начала войны.

Несмотря на то, что к тому времени Трубадурцев сильно исхудал, бывший следователь, а теперь начальник лагеря его узнал. И сделал спасительный жест – перевёл санитаром в лазарет. И тем самым помог выжить – в первые годы войны питание заключённых резко ухудшилось, а планы по заготовке леса наоборот повысились, и смертность в лагере стала очень высокой. За три с половиной года они несколько раз сыграли в шахматы: во время одной из партий Трубадурцев рискнул обратиться не «гражданин начальник», а по имени-отчеству, и спросил, что такое, по его мнению, ум? Начлаг некоторое время рассматривал его, как диковинку, и ответил удивлённо: «Я думал, ты всё понял давно: ум – это я и те, кто вас охраняет, глупость – это ты и те, кто в бараке!»

Сказанное Павел Михайлович демонстрировал на шахматной доске: Трубаурцеву, который считал себя неплохим игроком, лишь дважды удалось свести партию к ничейному результату. В случае своего проигрыша начлаг награждал победителя кусочком хлеба и пятью папиросами, при ничьей предлагался выбор между первым и вторым – дед оба раза выбрал папиросы. Но чаще он слышал: «Иди тренируйся», что звучало цинично, поскольку тренироваться у заключённых не было никакой возможности, однако дед никогда, даже внутренне и мимолётно, не позволял себе отрицательных чувств к начлагу – ни ненависти, ни презрения, ни обиды – опасаясь, что тот их обязательно почувствует и вернёт его на лесоповал.