Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 44 страниц)

Клава вызвалась меня проводить до метро: после долгого сидения за компьютером ей полезно прогуляться. Когда поднялись к Садовому кольцу, я украдкой обернулся назад, чтобы бросить прощальный взгляд на переулок. По дороге сообщница подвела итог: тексту надо отлежаться хотя бы день-два. Потом она ещё раз по нему пройдётся, уберёт описки, придаст единый стиль и привезёт мне экземпляр окончательного варианта.

– Забавно, – внезапно перебила она саму себя, – обещаю привезти и понятия не имею, куда. Будете и дальше напускать туман? Скажите хоть: к вам самолёты летают?

– Запустят специально для вас, – уклончиво пообещал я. – Как только приеду домой, сразу вам позвоню и объясню. Или даже раньше.

– Как-то боязно вас отпускать, – у станции метро «Смоленская» сообщница всматривалась в моё лицо, словно на нём уже появились таинственные знаки будущих несчастий.

– Если на то пошло, то и мне вас тоже.

– Со мной-то что может случиться?

– А со мной?

– Ладно, проехали, – она привстала на цыпочки для поцелуя.

В общежитии, где внешние впечатления теперь отсутствовали, как класс, меня не отпускало ощущение несоответствия между тем, как должно быть, и как есть. Когда в театральном буфете Клава спросила, чего я жду от нашего эссе, всё представлялось иначе. Я-будущий виделся человеком, прошедшим череду озарений и открытий, обретшим уверенность и ясность взгляда на жизнь. Всё случилось ярче и интересней, чем могла изобрести моя фантазия – тем удивительней найти себя в состоянии ещё большей неопределённости, чем в начале пути.

Понятно, я тогда не подозревал, насколько привяжусь к девчонке, которую выбрал в сообщницы. Теперь надо отвыкать видеть её несколько раз в неделю, гулять с ней по Москве, сидеть в кафе, часами разговаривать, обнимать и целовать, ласкать её тело, а когда знаешь, что предстоит боль расставания, продвижение вперёд не вызывает духоподъёмных чувств.

С мировыми открытиями тоже есть некоторые сомнения. Что в нашем эссе ценно, а что из области изобретения велосипеда, ещё только предстоит узнать. Пока же следует констатировать: главное открытие – то, которое подарило нам новое мировоззрение и собственную позицию – и не открытие вовсе. О том, что язык возник совсем не в результате эволюции, было известно задолго до нас и до культа прогресса.

Утром, оправляясь на кухню варить кофе, я подумал: новый жизненный этап начнётся, как только у меня на руках окажется билет домой. Мысль показалась настолько освежающей и отрывающей от текущей реальности, что, вернувшись в комнату, я почти не удивился, застав в ней человека. Он сидел на кровати напротив журнального столика и оглядывался по сторонам со скучающим любопытством – почти так же, как при нашем знакомстве рассматривал салон троллейбуса.

– О, привет, – сказал я. – Кофе будешь?

– Давай.

Я полез в шкаф за второй чашкой, и только там меня накрыло ошеломление: а что, собственно, он здесь делает?!

– Так вы уже вернулись? Когда? С чего вдруг? Надоело путешествовать? По дому соскучились? А где Растяпа? – наливая кофе, я забросал Севдалина вопросами.

Продолжая оглядывать комнату, словно удивляясь, что он здесь когда-то жил, хао-друг отделался коротким:

– Типа того.

Было в его взгляде что-то странное. Делая глоток, Сева тут же ставил чашку на столик и, чувствовалось, что вести беседу не входит в его намерение. Мне хотелось спросить, зачем же он тогда пришёл, но ответ был предсказуем: «А разве нельзя?»

– Ну, а ты как? – наконец, странный взгляд Севдалина остановился на мне.

– Нормально, – пожал я плечами и тут же понял, что такой ответ выглядит неуместно скромным. – Если честно, то у меня всё супер. Офигительно. Скучать не приходи…, – мой рассказ прервала внезапная боль в голени: в неё врезался острый носок Севиного ботинка. – Ты что сдурел?! – моя ладонь безотчётно полетела вперёд, чтобы влепить затрещину, и сам я привстал.

Сева пригнул голову, слегка отклонив её в сторону, и моя рука лишь слегка задела его волосы.

– Растяпа умерла, – произнёс он, не сводя с меня своего странного взгляда.

– Что?! – я опустился на кровать, несколько секунд просидел с открытым ртом и потребовал: – Повтори.

Севдалин отвёл глаза в сторону.

– Похороны в три, – твёрдо произнёс он. – Собирайся.

2.20. Семь незнакомых слов

Впервые я чувствовал себя в родном городе не вернувшимся, а приезжим. Стояла солнечная, непривычно тёплая для начала февраля погода – сухой асфальт, редкие кучки снега на газонах. Уже от перрона всех сходящих с поезда атаковали таксисты, наперебой предлагая ехать куда-нибудь вдаль – в аэропорт или в районные центры. Ещё в поезде я решил, что пойду домой пешком – принося дань памяти Растяпе и одновременно пытаясь смириться с мыслью, что её больше нет. Мыслью слишком нелепой, чтобы переварить её за несколько дней, даже увидев недолгую возлюбленную и навсегда друга в гробу – с бледно-жёлтым лицом и коротким «ёжиком» волос – похожую и непохожую на себя.

Жизнь Растяпы оборвалась без предупреждения и внешнего вмешательства: солнечным утром, пока Севдалин брился в ванной, она стояла на балконе номера и любовалась океаном. И вдруг её сердце остановилось. Я никогда не слыхал о подобных случаях, и ни один врач не назовёт причину – лишь констатирует, что иногда такое бывает.

«Кто же так умирает, Растяпушка?..»

В голове продолжала вертеться фраза, которую несколько раз повторила усталая, перепуганная, заплаканная женщина – мама Растяпы: «Она умерла счастливой». Я избегал встречаться с ней глазами. При знакомстве она на несколько секунд обхватила мою ладонь своими: «Женя говорила о вас». Иными словами, она прекрасно знала, что я и есть тот парень, который не смог удержать Растяпу рядом с собой. И теперь вполне законно могла считать меня главным виновником произошедшего: не отправься её дочь в счастливое путешествие, всё могло бы сложиться по-другому – пусть не так романтично и красиво, зато, вероятней всего, она осталась бы живой.

Я и сам считал себя главным виновником, но не из-за путешествия. Всё в мире взаимосвязано – вдруг ощутил я с полной ясностью. Одно таинственно влияет на другое, и причиной смерти Растяпы стали далёкие от неё события. А именно – наш Спектакль, точней, моя роль в нём. Растяпа умерла не из-за меня, а вместо меня – такова развязка сюжета об имени. Почему она? Потому что она же – Растяпа, такая, какая есть. Наиболее уязвимая представительница человечества из близких мне. Возможно, всё ещё испытывающая небольшие угрызения совести за то, что меня бросила.

Я знал, что ни за что не расскажу о Растяпе Клавдии – она сочтёт себя соучастницей преступления и будет страшно переживать. Если же Подруга не согласится со мной в том, что сам я сейчас переживал, как несомненный факт, и увидит лишь случайное совпадение, в каком-то смысле будет ещё хуже – мы уже не сможем быть такими же сообщниками, как прежде. (Позже версия моей личной ответственности за смерть хао-подруги так и не утвердилась для меня в качестве единственной. Иногда мне казалось, что всё произошло по естественным причинам – например, из-за того, что Растяпа не очень хорошо переносила жару, и я тут не причём. Временами же чувство вины вновь возвращалось – правда, без прежней остроты).

Одновременно я испытывал эгоистичное облегчение, что несостоявшимся зятем родители Растяпы считают всё ж не меня, а Севдалина. Растяпин отец несколько раз легонько похлопал его по плечу и даже назвал сынком. Теперь мы оба – и я, и Севдалин – уже не могли, как раньше, делать вид, будто ничего не произошло, и старались говорить, как можно меньше. И на похоронах, и на обратном пути в Москву – просто, молча, глазели в окно электрички.

На площади Белорусского вокзала, перед тем как расстаться, мы выкурили по сигарете. Напоследок я спросил Севу, чем он теперь намерен заняться?

– Пока с отцом поработаю, а там видно будет, – Севдалин посмотрел на меня задумчиво, то ли пытаясь запомнить, как я выгляжу, то ли, наоборот, начиная стирать из памяти, и произнёс последнюю хао-фразу:

– Нет никакого хао.

(Мы случайно пересеклись лет через двенадцать – уже в другое время, другими людьми. Встреча произошла на автозаправке, в районе элитных посёлков Рублёвского шоссе. У Севдалина здесь был свой дом, и заправляться он приехал на дорогущем «Порше». Его главный заработок состоял в игре на бирже – занятии, которому можно предаваться чуть ли не из любой точки мира. Прямо чудо, что я застал его в Подмосковье. Я вкратце рассказал о своих делах и после небольшого внутреннего сопротивления предложил ему выбрать время и вместе съездить проведать Растяпу.

В ответ Сева еле заметно поморщился. Все эти годы он ежемесячно посылает родителям нашей хао-подруги сумму, достаточную для того, чтобы нигде не работать и дважды в год позволять себе хороший санаторий. А ехать на кладбище – никому ненужные сантименты.

В остальном у нас обоих всё было хорошо – хотя эти «хорошо» и лежали в разных, далёких друг от друга, мирах. Напоследок обменялись номерами телефонов – из вежливости к прежней дружбе и на всякий случай, чтобы иметь опцию «поговорить», если уж приспичит (например, на нетрезвую голову).

Но так и не созвонились. Я не хотел, чтобы мой звонок воспринимался, как попытка извлечь материальную выгоду из близкого знакомства с богатым человеком. Сева же, по-видимому, считал, что, если мне так уж хочется всколыхнуть прошлое, то мне и звонить. Да и какая разница, кому чего не хотелось, и кто что считал?).

Я вышел из привокзальной низины, постоял на том месте, где мы с Растяпой впервые отдыхали, и выкурил две сигареты там, где, сомкнув капюшоны, мы устроили первый «домик».

Весь путь сейчас занял намного меньше времени и усилий, чем год с небольшим назад, хотя теперь пришлось тянуть за собой объёмный чемодан, вмещавший московские пожитки – книги и одежду. Я знал, что уже никогда не вернусь в общежитие. Олежек стал нежданно-негаданным обладателем холодильника, телевизора, магнитофона, посуды и небольшого запаса продуктов. В качестве дополнительного бонуса – три недели оплаченной аренды комнаты для уединения с Дариной.

На подходе к дому стоял всего только полдень. Родной двор казался уставшим от будничности. Тополя, детская площадка, беседка, стол доминошников – картина, которую я наблюдал всю жизнь, сейчас выглядела потёртой, потускневшей, и дело было не только в остатках зимы.

Родителей дома не ожидалось, но звуки на кухне выдавали чьё-то присутствие. «Отец», – подумал я. Однако на пороге прихожей появился парень – на нём был мамин кухонный передник. При виде меня он остолбенел. Я тоже изумился.

– Васька, а ты что здесь делаешь?

– Э-э, – смущённо произнёс Шумский, – так получилось. Я тут комнату искал, вчера с твоим отцом случайно встретились – разговорились. Он сказал: твоя мама в командировку уехала на неделю. Ну, и предложил мне в твоей комнате пару дней пожить. В общем, сам понимаешь…

– И здорово! – искренне одобрил я. – Наговоримся всласть!

Мы обнялись. Я скинул куртку и ботинки и, словно был гостем, последовал за Шумским на кухню – мой друг жарил картошку.

– А комнату зачем ищешь? – спросил я, усаживаясь за стол на любимое место у окна. – Шум-2 тебя выставила? Вы поссорились?

Вася перемешал на сковороде картошку, накрыл её крышкой и тяжело вздохнул.

– Шум-0, ты хочешь сказать, – мрачно поправил он. – А можно просто: сучка…

Наша рыжая одноклассница (поведал Шум-1) закрутила роман с датчанином – тоже рыжим и тоже биологом. Он приехал на биофак нашего университета в рамках научного обмена, познакомился с Ольгой, и у них возникла биологическая любовь-морковь. Теперь датчанин хочет на Ольге жениться и увезти её к себе в Данию, – как только она защитит диплом.

– Я бы не удивился, если бы итальянец, – всё так же мрачно продолжал Вася. – Их у нас теперь полно. Французы, немцы, американцы, испанцы. Но датчанин? Ему-то что у нас понадобилось?

– М-да, – вздохнул и я. – Ты думаешь, это уже всё? Всерьёз? Если хочешь, я с ней поговорю!

– А что ты ей такого скажешь, чего я не говорил? – желчно отверг Шумский. – Она же и сама хочет в этот грёбаный Копенгаген или куда там. Говорит: там у неё перспективы, а здесь ей чем заниматься? На нищенской зарплате сидеть и реактивы для работы на собственные деньги покупать? Я ей сказал: рожай ребёнка – вот тебе перспектива. «Зачем плодить нищету?» – спрашивает. Тут я вспылил: «Уж кто бы говорил! Ты же никогда в жизни и голодной толком не была, обносков никогда не донашивала, а туда же – про нищету твердишь!» Короче: пустое это всё. Самое поганое: кажется, она в него и вправду втрескалась. Тут говорит – не говори…

– А что тесть? – осторожно поинтересовался я. – Он тебя, надеюсь, не уволил?

– Я сам ушёл, – вздохнул Вася. – Встречаемся – обоим неловко… Да, кстати, – внезапно оживился он, – слыхал? Ваничкин женился! Знаешь, на ком? Ни за что не отгадаешь! Помнишь математичку? Ну, ту, молодую? Которой он подол задрал? На ней!

– Ух ты, – сказал я, – здорово.

– Здорово-то здорово, – полу-согласился Шумский, – только она ему условие поставила: чтоб никто из нашего класса, из нашей школы в их доме не было. Ну, и в его бизнесе тоже. Короче: чтоб ничто не напоминало…

– Ты-то откуда это знаешь? – удивился я.

– Так я ж у него теперь работаю, – с некоторой досадой сообщил он. – Помнишь старую комиссионку? Она закрылась. Ромка в ней продовольственный магазин открыл – «Иветта» назвал. Там и чалюсь пока. Продавцом. Два через два. Мне он сказал: она, Иветта то есть, тебя не помнит, ну, что мы – одноклассники, вот и ты помалкивай.

– Ну, здорово, – произнёс я неуверенно.

– Ага, «здорово»! – передразнил меня Вася и, после внутренней заминки, выдавил с болью унижения: – Этот гад меня оштрафовал, представляешь?! Я вывеску не включил, когда стемнело. Наплыв покупателей, завертелся, а он – нет, чтобы просто напомнить… Я в партию вступил, – добавил он неожиданно.

– В какую?! – изумился я.

Непреклонным тоном Шумский сообщил, что есть только одна настоящая партия – коммунистическая.

– Помнишь, в советское время: люди, когда им предлагали вступить в партию, отказывались? Не все, но много таких было! Очень даже советские люди – лояльные советской власти и всё такое. А почему отказывались? Из чувства порядочности. Казалось, неприлично делать карьеру с помощью партбилета. А сейчас верни нас всех обратно, целые толпы рванули бы в коммунисты записываться! Плевать на порядочность, главное – выгода и личный успех! Были, конечно, настоящие коммунисты – не хапуги, не карьеристы – которые сначала о деле думали, а потом о себе. Но таких мало осталось – в основном, приспособленцы...

Сейчас, заключил Шумский, снова наступило время настоящих коммунистов, готовых сражаться за идею справедливости, и поинтересовался, нет ли и у меня желания податься в настоящие коммунисты? Я вежливо отказался.

Через два часа вернулся с работы отец. Он так обрадовался моему внезапному появлению, что застыл на месте и начал быстро моргать, а потом, сняв очки, провёл рукой по глазам, утираю проступившую влагу. Мне стало стыдно, что я слишком редко звонил домой.

– А куда мама уехала? – спросил я после первых объятий и расспросов. – Что ещё за командировка?

– Во Францию, – ответил отец и начал изучать потолок, словно над ним было звёздное небо. – В Париж.

У французской фармацевтической фирмы, где она работает, (прочёл он на звёздном потолке) юбилей – восемьдесят лет. На празднование пригласили представителей наиболее успешных филиалов – вот она и поехала.

– Я рад за неё, – счёл нужным добавить отец, возвращая взгляд ко мне. – Сбылась её мечта…

Он делал мужественное лицо и честно пытался преподнести французскую командировку матери, как хорошую новость, но получалось не очень.

– Ну, и подумаешь, – сказал я. – Сейчас это – проще простого. Ты не расстраивайся! У меня есть немного денег: если хочешь, устроим ей сюрприз – полетим тоже. Найдём её в Париже – нагрянем, так сказать…

Идею сюрприза отец отогнал обеими руками, взмахнув ими в мою сторону: и незачем (там ей, наверняка, не до нас), и деньги в такие времена лучше поберечь. А вот мой приезд отметить обязательно надо.

Вечером соорудили застолье. Довольно быстро между Васей и отцом возникла религиозно-политическая дискуссия. Для Шумского очевидной очевидностью являлся факт, что Иисус Христос был первым коммунистом, и он удивлялся, отчего столь лестное для христианства утверждение отец не готов разделить хотя бы частично.

Улучив момент, я выскользнул в прихожую, позвонил Клавдии и попросил добавить в эссе ещё один фрагмент. Он касался «Нового учения о языке» академика Марра, суть которого я вкратце сообщнице пересказал.

– Мы же описывали язык с помощью образов, – объяснил я. – А тут – реальный пример из истории лингвистики, доказывающий, что иногда образы эффективней, чем научные аргументы. Достаточно было бы показать, что вся марровская концепция – лишь перевёрнутое древо языков, и уже не понадобилось бы пункт за пунктом разбирать, что в «Новом учении» не так.

– Потрясающе, – выдохнула трубка. – Вы сами это поняли? Или где-то прочитали?

Не прочитал, и не сам, уклончиво ответил я, но это открытие принадлежит мне юридически.

– Это как? – спросила Клава озадаченно.

– Потом объясню. Вы, кстати, уже взяли билет? Когда вас ждать?..

Вернувшись к столу, я сообщил спорщикам: завтра ко мне в гости прилетит девушка из Москвы. Отец обрадовался, а Шумский засуетился и сказал, что тогда завтра он съедет к родителям. Я ответил: не надо, она зайдёт на час, на два, не больше, и мне приятно будет её с Васей познакомить.

Когда улеглись спать, я, взяв с Шума-1 страшную клятву молчания, рассказал ему о Растяпе.

– Знаешь, как я её ругал про себя, когда она от меня ушла к другому? И сучкой, и дурой, и по-всякому. А теперь: пусть бы она меня сто раз бросила, только бы жила. Так что ты тоже будь поосторожней. Если с нашей рыжей что-нибудь случится, ты потом места себе не найдёшь.

Шумский, переворачиваясь на бок, заскрипел раскладушкой и тяжко вздохнул.

Наутро предстояло срочно найти гостиницу. В советское время в нашем городе было не так-то много отелей: четыре-пять престижных и ещё несколько совсем простых – с длинными, во весь этаж, балконами, разделёнными тонкими перегородками. В недоступном прежде «Интуристе» царил дух запустения. Мне согласились сдать номер, но предупредили, что нет горячей воды, и отсутствуют розетки. В фойе «Националя» бродили люди бандитского вида – по-видимому, здесь была их штаб-квартира.

Выручил капитализм. В экономике по-прежнему царил хаос, население продолжало нищать, но сфера услуг начала расцветать – повсюду открывались уютные кафе, салоны красоты, магазины самой разной направленности. Раздел «Туризм» в газете бесплатных объявлений предлагал адреса нескольких мини-отелей. Я выбрал тот, что располагался неподалёку от Дома культуры университета, чтобы показать партнёрше по Спектаклю здание, в котором мне доводилось выходить на сцену. В нём оказалось всего шесть номеров – по два на этаже.

До встречи в аэропорту оставалось ещё четыре часа. Солнце заливало улицы – вовсю ощущалось приближение весны, а, может, это она и была. В сравнении с Москвой непривычно тепло, можно идти в расстегнутой куртке. Я решился прогуляться по городу, по которому так соскучился.

На подходе к площади Победы кто-то схватил меня за локоть и потянул к себе:

– Солнышко, сколько лет, сколько зим!

Розовое лицо Вероники сияло восторженным изумлением.

– Привет! – не задумываясь, я приобнял её за плечи и быстро чмокнул в щёку. Она тоже обхватила меня руками и на несколько секунд прижалась. – Так ты вернулась? – спросил я, когда объятия разомкнулись.

– Да, – подтвердила она, всё ещё разглядывая меня с радостным недоверием. – А ты теперь где?..

Выяснилось: Вероника работает рядом, в бывшем «Детском мире», в бутике женского нижнего белья и выскочила на минутку перекурить (да, она стала курильщицей). Мы пересекли проезжую часть, вошли в парк Победы, где сто лет назад произошло наше объяснение, и уселись на первую свободную скамейку. По пути моя первая женщина щебетала: «Не могу поверить!.. Вот так встреча! Ты, солнышко повзрослел – такой стильный мужчина! Не женился?..» и время от времени, слегка наклоняясь вперёд, заглядывала мне в лицо. Я тоже был рад нашей неожиданной встрече, но почему-то испытывал неловкость. Возможно, опасался, что нас может увидеть Вероникин муж. А если она уже развелась и захочет возобновить отношения? Тогда получится ещё более неловко.

– Ну, рассказывай, – сказала она, когда оба задымили.

– Да что рассказывать, – ответил я, пожав плечами, – рассказывать, в общем-то, нечего…

И вкратце сообщил, что три года учился на историческом, потом бросил и сейчас учусь в Москве на юриста.

– Правильно, солнышко, – одобрила Вероника, – юристы сейчас востребованы, я тоже на курсы бухгалтеров хочу записаться… – Она посмотрела с внезапным любопытством: – А правда, что в Москве меньше, чем за тысячу долларов в месяц работать не соглашаются? Не приезжие, а сами москвичи?

Я ответил: понятия не имею, но вряд ли это так – москвичей слишком много, чтобы все они придерживались единого взгляда на материальный достаток.

Она вздохнула и без перехода начала рассказывать о себе. Муж получил распределение в Амурскую область, в глухой гарнизон, где военных было больше, чем гражданских; они жили в настоящей избе – с печкой и дровами, она преподавала в школе: «Представляешь, школа в посёлке всего одна, а номер – двадцать девять!». В целом, всё было терпимо, потому что Витька (муж) получал большую зарплату – ему ведь ещё надбавки полагались, и можно было лет через пять-семь собрать денег на квартиру и машину. Но потом всё рухнуло, деньги «сгорели» в инфляции, зарплату задерживали по нескольку месяцев, да и та стала крошечной, питаться приходилось только в офицерской столовой, а она как раз была беременной, и самый большой деликатес, который могла себе позволить – хлеб с черничным вареньем. Так протянули год, потом решили вернуться домой. И вот она работает в бутике, Витька работает в автосервисе – мечтает поднакопить денег и открыть своё дело (тоже автосервис), дочка живёт у Вероникиных родителей, ездят к ней на выходные, такие вот дела.

– Невесело, – резюмировал я, потому что не знал, что ещё сказать.

Вероника и согласилась, и не согласилась: теперешнее их с мужем положение не назовёшь хорошим, но, в сущности, оно и не такое уж плохое, разве что по дочке сильно скучают, а так – самое трудное уже позади, они постепенно справятся, и всё у них будет хорошо, даже замечательно.

Поговорили об университете и филфаке. Я рассказал, что знал. У отца дела идут, в общем, неплохо. Дядя Аркадий в Израиле, одна из учениц профессора Трубадурцева переехала в Петербург, кое-кто из бывших преподавателей факультета оказался в Америке, а кто-то, говорят, даже в Лихтенштейне.

– Всё хочу забежать на кафедру, – вздохнула Вероника, – проведать, пока ещё можно кого-то застать. Но времени всё нет. Ты Илье Сергеевичу привет от меня обязательно передай, ладно?

Я пообещал, хотя и предположил, что отец очень удивится – ведь он даже не подозревает, что мы с Вероникой знакомы.

– Я и забыла, – согласилась она. – Если хочешь, солнышко, можешь ему всё рассказать – сейчас-то чего уже скрывать? Можешь сказать: привет от несостоявшейся невестки! – и Вероника шутливо улыбнулась.

Упоминание об университете сподвигло её на рассказ об однокурсницах, которых я знал лишь по именам – кто, где в результате оказался и чем занимается. Из сообщений следовало, что однокурсницы занимаются чем угодно, но только не филологией. И только единственная однокурсница, которую я знал лично, Жанна Абрикосова («Ты помнишь, Жанку?») работает по специальности – школьной учительницей.

– Да, – задумчиво произнесла она, подводя черту под нахлынувшими воспоминаниями, – Пушкин, Толстой, Достоевский, история языка – кто бы мог подумать, что всё это окажется никому не нужным…

Время Вероникиного перекура давно истекло, пора было возвращаться из прошлого к текущим делам.

– Слушай, солнышко, у тебя же есть девушка? – вдруг оживилась Вероника, когда мы поднялись со скамейки. – Не хочешь сделать ей подарок? У меня есть очень красивое польское бельё! Ты ведь знаешь её размеры? Тебе я без наценки отдам!

На какое-то мгновение я завис, потом сообщил, что мы ещё не настолько близки для таких подарков.

–А-а… – протянула Вероника понимающе и разочарованно (ей и правда хотелось сделать для меня что-нибудь приятное). – Но если что – обращайся…

– Да, кстати, о подарке, – я достал из кошелька купюру, – может, ты купишь своей дочке что-нибудь, о чём она мечтает?

Поначалу Вероника отказывалась и говорила, что это неудобно, но я настоял, и она спрятала деньги в карман зелёного пальто.

– Помнишь, солнышко, – сказала она, когда мы почти подошли к её месту работы, – это то, о чём я тебе говорила: у меня уже семья, ребёнок, а у тебя всё ещё впереди. Но я всё равно рада, что ты у меня был. А ты?

Да, ответил я, всё случилось, как и должно было случиться, и я ей очень благодарен. На прощанье я снова чмокнул Веронику в щёку, и она скрылась в людных недрах магазина.

Стоя в зоне встречающих, я исполнился пессимистичных предчувствий, что в последний момент Клава передумала и не прилетит, поняв, с кем имела дело. Перед отъездом домой я уже наполовину выдал себя – когда позвонил ей из общежития, чтобы сообщить название города, где должна пройти последняя ночь Спектакля. А предложение вставить в эссе отрывок об учении академика Марра фактически равняется признанию: да, я внук профессора Трубадурцева. Того самого, который невольно сломал Клавдии Алексеевне личную жизнь. Если сообщница сочла, что всё это время я её обманывал, мне и возразить нечего.

Как тогда быть? Звонить? По возвращении в Москву, ехать с объяснениями? Или оставить всё, как есть, не пытаясь починить то, что починке не поддаётся?

Она появилась в числе последних пассажиров московского рейса – ярким пятном красной куртки. Я помахал ей букетом кремовых роз и сделал шаг вперёд.

– Я думала, вы не придёте, – обнимая меня, произнесла Клава вместо приветствия. – А потом будете слать письма.

– Я думал, вы не прилетите, – ответил я.– И мне придётся сочинять письмо.

Как люди искушённые, мы не стали выяснять, откуда у нас такие странные предположения.

– М-да, – резюмировала Подруга. – Дожили…

Вскоре привезли багаж. Я подхватил с транспортировочной ленты небольшой Клавин чемоданчик, и мы двинулись к выходу.

– Да у вас весна! – воскликнула Клавдия на улице. – И всё такое милое, небольшое, домашнее. А там, на холме, – село? Очень пасторально! Будем брать такси, или как у вас тут принято?

– Я на машине.

– О, – обрадовалась она, – это всё упрощает. А мне родители не покупают: боятся, я попаду в аварию. Может, станете моим личным водителем?..

В автомобиле я спросил Клаву, куда она хочет попасть первым делом —в гостиницу, ко мне домой или желает сначала перекусить где-нибудь в кафе, а потом осмотреть город? Несколько секунд она задумчиво щурилась.

– На кладбище.

– Простите, не расслышал: куда?

– Центральное, – уточнила она. – Вы знаете, где оно находится?

– Конечно, знаю. И зачем вам туда?

– Хочу кое у кого попросить прощения.

– Глубокая идея, – оценил я.

– Не смейтесь. Помните, мы с вами обсуждали, что люди на кладбищах разговаривают с умершими, и нам это непонятно? Хочу попробовать: вдруг что-нибудь такое почувствую – какой-нибудь признак взаимного общения.

– Почему на нашем Центральном?

– Это же очевидно! – удивилась она. – Там похоронен человек, у которого я хочу попросить прощения. За то, что плохо думала о нём. Помните, я вам рассказывала про бабулиного знакомого? Ну, в которого она… Вот у него. Вы мне поможете?

– Просить прощения?

– Найти могилу, – Клава деловито полуобернулась в мою сторону. – У меня есть телефон его семьи. Надо позвонить и спросить номер квартала, где она находится. Я придумала легенду: скажете, что вы у него учились, приехали на пару дней и хотите посетить могилу преподавателя.

– Почему вы не хотите позвонить?

– Стесняюсь.

Я представил, как удивилась бы бабушка моему звонку от лица бывшего студента деда. И вдруг осознал, что не смог бы толково рассказать, где находится могила деда, если бы кто-то обратился ко мне с подобной просьбой.

– Из телефонных объяснений мы ничего не поймём, – сказал я. – На Центральном кладбище нет кварталов. Там лучи расходятся в разные стороны от храма. Если и есть какая-то нумерация, скорей всего, родственники и сами не знают номер луча. Просто помнят визуально, куда идти.

– И что теперь делать?

– Центральное кладбище – маленькое, – я завёл двигатель. – Сами найдём.

Через двадцать минут уже были на месте. Я припарковался неподалёку от чёрных кованых ворот, вмонтированных в каменную арку.

Выходя из машины, немного поприрались. Клава спросила: я не против, если из подаренного букета она оставит себе одну розу, а остальные шесть возложит на могилу? Я ответил: букет – её собственность, может делать с ним, что хочет. Но просить прощения с цветами в руках – концептуально неправильно. Чистый подхалимаж. А что если она почувствует, что усопший не принимает её извинений? Положит цветы на соседнюю могилу? Никакого подхалимажа, парировала она. Цветы – знак уважения и примирения, неужели так трудно понять?

Пока ехали, день по-прежнему радовал ясной погодой, солнце било в лобовое стекло, слепило глаза. На кладбище царил полусумрак – кроны старых деревьев создавали крышу из ветвей, в проходах между могильными оградами то тут, то там лежали снег, и казалось, что когда-то люди устроили погост в пригородном лесу. Клавдия непроизвольно прижалась ко мне теснее и понизила голос:

– Вы здесь уже бывали?

– Ну, разумеется.

– У вас здесь родственники? – догадалась она.

Я кивнул.

– Мы к ним зайдём?

– Можно, – ответил я неопределённо, и смысл собственного ответа настиг меня лишь десяток шагов спустя.

По нашим временам, сказал я и поражённо остановился, переспать друг с другом – не самое интимное, что может случиться с людьми. Показать родственные могилы – вот уровень настоящей близости. Уже не личный, а семейный, родовой. Не припомню, чтобы я водил на кладбище девушек, или чтобы они показывали мне могилы своих родственников. Такое доверяют только давним проверенным друзьям или тем, с кем хотят не расставаться всю жизнь.

– Пронзительно, – Клава несколько раз задумчиво кивнула. – Я тоже никогда… Или вы хотите сказать: мы ещё недостаточно близки?

– Наоборот, – возразил я. – Я же сказал: «Можно». Значит, вам показать могу. Просто сейчас мы здесь не для этого.