Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 44 страниц)

Слова профессора произвели на меня ошеломляющее и тягостное воздействие: люди, которых я с детства чтил, как лучших представителей человечества за их готовность жертвовать собой ради народного счастья, оказались вовсе не так благородны, какими представали на книжных страницах и в кино. Это была эрозия идеалов, начавшаяся ещё с памятного разговора о том, чем плох Горбачёв и с чтения литературы о репрессиях. Сам дед вряд ли хотел добиться такого эффекта – он не сомневался в правильности коммунистической идеи, как таковой, и уже лет двадцать официально состоял в партии.

– А Великая Отечественная? – вспомнил я. – Вы сказали: три войны – а она причём? Она же позже была!..

– Молодец, – похвалил меня профессор, – не забыл. А она – очень причём, сейчас поймёшь. Что позже, так это мы теперь знаем, когда она началась. Тогда оставалось только гадать: может, через два-три года. А, может, и через полгода-год. Но то, что воевать придётся и воевать крепко, для Сталина было аксиомой. Он ещё в конце 1920-х об этом говорил: не могут нас в покое оставить, обязательно нападут. Потому и торопился – надо было страну к войне подготовить, сельское хозяйство на современный уровень поднять – чтобы не на лошадках и волах пахали, а тракторами, тяжёлую промышленность создать, новое вооружение – танки, авиацию, пушки, стрелковое оружие. Потому и песни такие: «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов». А Бухарин и другие отдельные товарищи в этих условиях выступают за постепенно развитие – когда построится всё, тогда и построится, когда появятся у нас танки и самолёты, тогда и появятся. И что прикажешь Сталину думать? Кому выгодно постепенное развитие, а не ускоренное? Потенциальным врагам выгодно, Гитлеру выгодно! Вот старых партийцев и обвиняли в связях с фашистами. Простая политическая логика: раз, товарищи оппозиционеры, вы льёте воду на германскую мельницу, то такие связи обязаны существовать – случайным совпадениям в политике не верят. А раз обязаны, то от них этих признаний и добивались. Как в науке бывает: сначала теоретически предполагают явление, потом стремятся на практике доказать и обнаружить. Здесь кровавая наука получается, но логика – та же самая. И, прошу заметить, логика не умозрительная: и Пилсудский, и тот же Муссолини, прежде чем во главе государств встать, тоже в революционерах ходили – с нашими революционерами дружбу водили ещё с царских времён. Дуче уже потом в национал-социалиста перековался, а начинал, как простой социалист: с нашим Каменевым, который с Зиновьевым, – приятели юности! И не только юности: в 1920-е Каменев, как советский представитель, Италию посещал, и друг Бенито ему итальянские заводы с гордостью показывал – преимуществами фашизма хвалился. Само по себе, может, и ничего не значит, но формально – связь не выдуманная! Словом, что там было на самом деле, думаю, сейчас уже никто точно не скажет: кто и вправду был cвязан c заграницей и Троцким, а кто просто считал, что заслуживает более высокой должности и источал недовольство – за то и поплатился. Кого-то под пытками оговорили, кто-то сам себя оговорил – и такого, сколько угодно. Только вот, что я тебе скажу: Сталин мог допускать, что ошибается в новых людях, но на своих старых соратников у него был особый взгляд. У этих он видел и второе, и третье дно – даже, если у кого-то второго-третьего дна не было, а была одна только поверхностная глупость и обиженные амбиции. Теперешние умники утверждают: вот де маньяк и параноик Сталин так переживал за свою власть, так боялся старой ленинской гвардии, что решил пустить её под нож – чтобы конкурентов не осталось. А я хочу спросить: «Товарищи дорогие, вам не приходит в голову, что в той критической ситуации он бывших революционеров в первую очередь и должен был подозревать в двойной игре и лицемерии?» Они же одну подпольную школу прошли – одни и те же приёмы двойной-тройной конспирации использовали! И друг друга уже тогда подозревали: не агент ли полиции?.. А уж вести подрывную деятельность и сохранять верноподданническую физиономию для профессионального революционера – азбука прописная. Кто-кто, а Сталин верноподданнической физиономии верить никак не мог – знал ей цену. В его глазах, чем успешнее старый большевик агитировал и вербовал при царе, чем лучше скрывался и водил за нос «охранку», тем больше оснований опасаться его сейчас. Навыки подпольные никуда не делись, а возможностей стало куда больше! До революции старый большевик кем был? Студентиком, рабочим, мелким служащим. А теперь у него властные полномочия, контроль над большими государственными ресурсами да плюс старые товарищи по партии, которые его с полуслова понимают. Тут не только Сталин, тут любой правитель будет доверять с оглядкой: в лицо он тебя славословит, а что за глаза?.. Открыто об этом объявить Сталин, конечно, не мог, но по сути-то?.. Тем более, пример оппозиции у всех на виду: их один раз из партии исключили, потом простили и восстановили, потом второй раз, а они всё собираются и тайные беседы ведут. Покуда можно было их терпеть – терпели. Но когда Гитлер пришёл к власти и объявил, что интересы Германии лежат на востоке, он тем самым нашим оппозиционерам приговор и подписал – и раскаявшимся, и упорствующим. А после убийства Кирова этот приговор мог быть только смертным: кровь за кровь. Потому что на востоке – кто? Мы на востоке! И они должны были всё это сообразить в считанные дни-недели. Если не сообразили, то, откуда у вас, товарищи дорогие, и претензия такая – быть политиками? Нечего вам в политике делать! А если сообразили, тогда вам надо или за границу бежать, или заговор готовить – иных шансов на жизнь нет. Не бежали. Стало быть, что? Стало быть, или дураки набитые, или действительно что-то готовили да не успели. А, может, и третье: овельможились в высоких кабинетах, жирком заросли – для решительных действий воли уже не хватает. Тогда опять же: зачем в политику лезли – если вы мямли безвольные?.. Как бы то ни было: только Сталин счёл, что оппозиция разгромлена и на открытых процессах осуждена, как выясняется, что на место старой новая оппозиция пришла – ещё более опасная, потому как в ней теперь высшие военные задействованы. Вообрази их ошеломление! И из кого эта новая оппозиция состоит? Как раз их тех, кому Сталин худо-бедно, но доверял – иначе не поставил бы на высокие посты в армии. Тогда-то они, в Политбюро, видимо, и решили: веры теперь нет никому, былыми заслугами никто не прикроется, и бить надо не прицельно, а по площадям. Почему так решили? С одной стороны, у страха всегда глаза велики, с другой, торопились – не знали, когда война начнётся. Вдруг Германия с Польшей сегодня-завтра договорятся и вместе вторгнутся? Очень могло быть – всего через год Чехословакию немцы с поляками вместе делили! На похоронах Пилсудского Гитлер собственной персоной присутствовал – практически личного друга потерял, этакого славянского Муссолини. Это потом уже из-за Данцига-Познани поссорились, а наперёд, кто же знал? В середине 1930-х совместное немецко-польское нападение, как самое вероятное развитие событий рассматривалось. Да! А если они ещё и Финляндию за собой подтянут, а Британия с Францией и Америкой станут им помогать? И такое – запросто! Гражданскую войну к тому времени никто не забыл: хорошо помнили, как вчерашние союзники по Антанте кинулись Россиюшку рвать на части. Не изменились же они за пятнадцать лет! А на Дальнем Востоке – Япония. От неё тоже жди неприятностей. Через год-два на Хасане и Халхин-Голе так и случилось! Вот они и думали: война на пороге, а у нас ещё не все предатели выявлены – и действительные, и потенциальные. Те, кто в условиях военного времени врагу фронт откроет или начнёт в тылу саботаж устраивать. Обычно говорят: лучше простить девять виновных, чем казнить одного невинного. А у них, судя по всему, обратная логика была: пусть девять невинных пострадает, зато одного предателя выкорчуем. Опять же – почему? Потому что у войны иные пропорции: из-за одного высокопоставленного предателя погибнут тысячи и тысячи. А десять высокопоставленных предателей и всю страну погубят. Возможно, они, в Политбюро, на репрессии, как на военную операцию и смотрели: солдат, когда в бою погибает, вины командира чаще всего нет – неизбежность войны. Так и тут: если кого по ошибке расстреляли, то жаль, конечно, но ничего не попишешь – боевые потери. Пусть и от «дружеского огня» – когда по ошибке в своих стреляют. Вот, дорогой историк, тебе и ответ – почему в 1937-м столько народа пострадало, и почему без Великой Отечественной тут никак…

– А может такое быть, – предпринял я ещё одну попытку, – что они ошиблись? Там у себя, в Политбюро? Пусть и малая вероятность, но всё же? Может, никакого заговора не было, а им только так показалось? Ну, было какое-то недовольство Ворошиловым, Сталиным, ну, бурчали в разговорах, но это же не обязательно заговор? И то, что никуда не бежали, тем же объясняется: не бежали, потому что не чувствовали вины. А не чувствовали, потому что ни в каком заговоре не участвовали?

Профессор категорически покрутил головой и даже отрицательно цыкнул языком: он не допускал такой возможности:

– Когда нет документов – а у нас с тобой, дорогой историк, их нет – надо искать логику действий и закономерности. Что нам логика говорит? Если в деле только подозрения, а доказательства отсутствуют, нет никакой нужды в массовых расстрелах. Достаточно наиболее подозрительных лиц потихоньку из Москвы и с приграничных округов снять и перевести куда-нибудь на Урал – где они погоды не сделают. Уж в чём-чём, а в кадровых перемещениях Сталин толк знал. Стало быть, дело не только в подозрениях. А с другой стороны, дорогой тёзка, История иногда сама даёт ответы на такие вопросы. Какие закономерности мы видим? Иван Грозный и Пётр I приводили своих бояр в чувство и – выигрывали войны. Николай I побоялся дворян обижать и – проиграл Крымскую войну. Николай II не смог казнокрадство пресечь и аппетиты буржуазии обуздать, и что же? Проиграл русско-японскую, а в Первую мировую вступил неподготовленным – без надлежащего количества оружия и боеприпасов. Так и тут: Сталин расправился с заговорщиками и выиграл войну – это исторический факт. Хрущёв реабилитировал заговорщиков и сам слетел в результате заговора – это другой исторический факт. Таковы ответы Истории, да.

Некоторое время я, глядя под ноги, осмыслял сказанное. Выражение «ответы Истории» подействовал на меня, как аргумент непреодолимой силы: как можно спорить с самой Историей?! Во мне ещё тлели очаги несогласия и сопротивления, но было ясно – это ненадолго. Собственно, даже сказать, в чём именно состоит моё несогласие, пока было трудно.

– А теперь, дорогой историк, – услышал я голос деда, – остаётся задать вопрос: зачем Тухачевскому сотоварищи этот переворот понадобился? Чего им не хватало? Ведь и так практически самые главные посты в армии занимали, верно?

– Точно! – осенило меня. – Ради чего так рисковать?

Я вопросительно посмотрел на профессора, ожидая, что сейчас он, как ловкий фокусник, извлечёт ответ – как какой-нибудь спрятанный предмет из неожиданного кармана. Дед не торопился, глядя вдаль прищуренным взглядом.

– Есть версия, – произнёс он задумчиво, – будто бы всё дело в непомерных амбициях Тухачевского. Не желал де ходить в заместителях Ворошилова. Чепуха! Кухонное суждение! Положение у них такое было: и затевать заговор боязно, и не затевать опасно. Тут не до амбиций! Они-то намного лучше гражданских понимали: после прихода Гитлера к власти война с Германией неизбежна. Только не допускали ни на секунду, что мы сможем немцев победить. Какой у них пример перед глазами? Первая мировая. Три самых могущественных европейских державы целых четыре года с немцами бились, а потом ещё американцы подключились, и то – еле-еле одолели. Куда уж нам один на один с ними выходить? Союзники даже на горизонте не просматривались: мы ещё с середины 1930-х предлагали создать в Европе антигитлеровскую коалицию – никто не захотел. Гитлер же сказал: на восток пойдёт. Вот Англия с Францией ему и потакали: «Иди, Адольф, иди». Позже поплатились, но тогда-то кто мог предположить? Вот и получалось на их взгляд: помощи нам ждать не от кого, а без помощи наше положение – швах. Тухачевский немецких генералов знал не понаслышке, Уборевич, Якир – тоже. В Германию на стажировку ездили, месяцами там жили. И видели: вот их штабная культура, а вот наша. Вот как у них с выучкой войск обстоит, а вот как у нас. И всё – не в нашу пользу, разумеется. Опять же: что такое «немецкая дисциплина» – всем известно, а что такое «русская дисциплина»? Вот то-то и оно. Да и сами они кем должны были себя ощущать – в сравнении с немецким генералитетом? Выскочками, баловнями судьбы. За теми – поколения армейских традиций, лучшая в мире стратегическая школа. Манштейн и Гудериан с юных лет знали, что станут полководцами, а Якир – сын аптекаря? Уборевич – крестьянский сын? Они и не помышляли о военной карьере – за пять лет из гражданских лиц до генеральских высот взлетели. Тухачевский военное училище закончил, в наполеоны метил да всю Первую мировую в немецком же плену и просидел – не особо похвастаешь. Мог ли он после плена на немцев, как равный на равных смотреть? И они – на него? Сомневаюсь – не бывает такого. В Гражданской наши себя ещё как-то проявили – не без помощи царских спецов. А как дошло до внешних противников, так тут же Тухачевскому в Польше нос крепко и расквасили – по его милости десятки тысяч наших солдат в польском плену сгинули. А ведь это ещё только Пилсудский – даже близко не Шлиффен и не Гинденбург. И что же: снова война, и снова Тухачевскому в немецком плену сидеть? И хорошо, если в плену: за провал на фронте Сталин может успеть и расстрелять. Вот они, видимо, и прикидывали, как им уцелеть меж молотом и наковальней. И в какой-то момент решили: Сталина сокрушить проще, чем Гитлера. А что это за момент, знаешь?

Я покачал головой и даже развёл рукам: откуда мне знать?

– Испания, – наставительно произнёс дед. – Военный путч 1936-го года. Ты в курсе, что там происходило?

– Генерал Франко, – смутно вспомнилось мне. – «Пятая колонна», «Над всей Испанией безоблачное небо». Наши помогали законной власти республиканцев, а нацистская Германия и фашистская Италия – путчистам, так?

– Верно, помогали, – согласился профессор. – И не из одной любви к Испании и её социалистическому правительству, прошу заметить. Наша задача тогда была – разбить фашизм на чужой территории. В союзе с испанским народом. Если генерала Франко с хунтой победим, глядишь, и Гитлер не посмеет на нас нападать – такой расчёт был. Только Советский Союз от Испании всей Европой отделён – нашу военную технику туда ещё попробуй доставь, а Италия и Германия – рядышком, под боком. Вот и проиграли. И к слову о репрессиях: испанцы друг друга почище наших расстреливали: и путчисты – республиканцев, и республиканцы – путчистов. Уже в первые недели счёт на тысячи пошёл, а далее и на десятки тысяч. И это при девяти миллионах населения! Без суда и следствия, часто по одному только подозрению или за то, что не захотел путч поддержать. Вот и сравните, да. Ну а наши потенциальные заговорщики наблюдают, как франкисты город за городом, провинцию за провинцией под себя подминают, к Мадриду продвигаются, и думают: там дело успешно движется, значит и у нас вполне может выгореть – надо только с той же Германией договориться о поддержке, чтобы в спину не ударили. А как договориться? Пообещать, что и мы свою страну на фашистский манер переделаем, станем союзниками – будем прогерманскую внешнюю политику проводить. Захотят исключительных преференций по хлебу и нефти – дадим. Строительный лес? Сколько угодно. Лишь бы избежать войны – иначе позорно и быстро проиграем. Вот тебе, кстати, и объяснение, почему так много советских «испанцев», тех, кто там успел повоевать, потом под репрессии попали – значит, Сталин не сомневался, что ноги нашего заговора из Испании растут. И докажите мне, что не было там никакого предательства! Через четыре года аукнулось, да ещё как – чуть кровушкой не захлебнулись! До войны – считанные часы, по всем приграничным округам – полная боевая готовность, войскам ещё загодя велено ночью, чтобы никто не заметил, выдвигаться на боевые позиции. Положение скользкое – хуже не придумаешь. На провокации дан приказ не отвечать – чтобы нас потом в зачинщики войны не записали. Но если фашисты перейдут границу – открывать огонь на поражение. Это значит: по тебе стреляют, а ты терпи – пока враг границу не нарушит. У всех нервы на пределе, и только в Белоруссии – тишь да благодать. Там командующий Западным особым округом генерал Павлов в субботу 21 июня вечером в театр идёт! Как сию странную тягу к прекрасному прикажете понимать? А вот так: это негласный сигнал войскам округа: «Ничего не будет, можно успокоиться – уж командующий-то знает, раз в театр идёт»! Вот и успокоились: гарнизон Брестской крепости застали врасплох – там никакой боевой готовностью и не пахло. Защищались потом героически, но в плен шесть-семь тысяч человек всё же попало – в первые же дни! Семьи военных, опять же, тайно не вывезли – все погибшие гражданские лица на его совести. Вот вам цена предательства на войне! Не хотите же вы сказать, что всем командующим один приказ поступил, а генералу Павлову – другой? Или что он – просто по беспечности? В такую беспечность, знаете ли, поверить невозможно – даже юнец необстрелянный себе такого не позволит, если уж его командиром поставили. А тут – опытный военный, боевой генерал, прошедший не одну кампанию. Вот он, генерал Павлов, – как раз из тех самых «испанцев», да. Случайно ли? Мне не верится. Только в газетах, дорогой историк, в открытую сообщать обо всём этом было нельзя – пришлось выдумывать, будто все заговорщики ещё с 1932-го года с троцкистами были связаны. А на деле никакого заговора до Испании, скорей всего, и не было – потому его и обнаружить не могли.

– Почему «пришлось»? – не понял я.

– А ты сам посуди: как объяснить армии и народу, что у Тухачевского – у самого Тухачевского! – и у самого Уборевича, самого Якира, что у них, таких прославленных и победоносных, коленки дрожат с Гитлером воевать? Кто тогда в будущую победу поверит? Никто не поверит – ни комдивы, ни красноармейцы. А без веры в победу и сопротивляться бессмысленно: боевой дух для армии – наиважнейшая вещь. А сказали: «троцкисты» – это народу понятно, о троцкистах пресса уже десять лет без устали говорит. Не забывай: Сталин до революции, кем был? Агитатором, пропагандистом. А пропаганде не правда нужна – ей нужны сторонники. Когда правда убийственна, её лучше спрятать так, чтобы никто и не догадался, что она была. Тут как раз такой случай: о заговоре сообщили, потому что умолчать никак нельзя, а истинную причину скрыли, и правильно, скажу тебе, сделали.

– Значит, заговор всё-таки был, – медленно произнёс я, тяжело утверждаясь в этой мысли, и уже в следующее мгновенье, поражённый, застыл на месте: – Тогда получается: Сталин ни в чём не виноват? Так что ли получается?

Увлёкшись разговором, мы зашли довольно далеко – дошли аж до Центрального кладбища, миновали его и оказались в конце улицы. Справа возвышался холм с Мемориалом воинской славы, слева, через дорогу, за высокой жёлтой стеной забора виднелась покатая крыша тюремного замка. Мне вдруг почудился объединяющий их символизм – неведомый ранее. Я представил себя одним из заключённых, и, хотя стоял тёплый вечер (солнце только начинало розоветь и клониться к закату), поёжился.

– Виноват, – не раздумывая, ответил дед. – Как же не виноват? Кто «тройки» санкционировал? Кто квоты на расстрелы и аресты утверждал? Кто маньяка Ежова на НКВД поставил? Товарищ Сталин и компания. Понять его действия – не значит согласиться с ними, а тем паче одобрить. Жизнь у каждого одна, запасной нет. Невинно пострадавшим, какая разница, за что их расстреляли или в барак упекли – по ошибке, с перепугу или ради высшей цели? Нет никакой разницы! Ну, почистили вы властную верхушку – так те знали, куда шли, а если не знали, то кто ж мешал головой думать? Но простых людей зачем трогать? Они потом воевать пойдут, в тылу трудиться! Кого и что они могут предать, пока война не началась? Какой вам прок губить их понапрасну? Откуда вам наперёд знать, кто как себя в бою поведёт? Тот, кто больше всех лозунгами бросается, может статься, первым наутёк и бросится – и такое бывало, сам наблюдал! А Николай Николаевич Дурново, прекраснейший лингвист, чем для вас был опасен? Диалектами и говорами русского языка занимался – говоры вам чем-то мешали? Обороноспособность подрывали? Так не только самого, но и двух сыновей расстреляли: как это назвать, если не бессмысленным зверством? Евгения, опять же спрошу, Поливанова нельзя было пощадить за гениальность? Японским шпионом зачислили – так ведь немудрено! Он ударения в японском языке исследовал раньше самих японцев – вот она диверсия! Положим, после революции какое-то время заместителем Троцкого числился, но ведь сам же и разругался с Иудушкой! Обязательно его было расстреливать через двадцать лет? Тут, дорогой историк, проблема не с виной – она очевидна…

– А с чем же? – удивился я.

– Не с чем, а с кем, – поправил меня дед. – С обвинителями. Если вы, товарищи дорогие, обвиняете Сталина, не понимая и даже не стараясь понять – если трактуете его действия, как вам удобней и больше нравится, если не хотите разобраться досконально, с учётом всех обстоятельств – то, чем, скажите на милость, вы отличаетесь от ежовских подручных? Ничем! Вы по сути – такие же, как и они! Те тоже, кто не циник, не видели абсурдности обвинений и разбираться не хотели. Вам не нравятся «тройки» и беззаконие? Понимаю! Очень, знаете ли, понимаю! Только тогда назначьте и Сталину адвоката – если уж вы за законность. Говорят: «Осудили культ личности». Неправда! В том-то и беда, что не осудили, а расправились. С каких пор партийный съезд стал судебным процессом? Что это у вас за суд такой, если говорит только обвинитель товарищ Хрущёв, и он же – главный судья? Вы или дайте возможность сказать слово в защиту, или у вас получается такой же митинг на заводе, где требовали расстрелять врагов народа на основании сообщения в газете!

– А-а, – протянул я, кивая, – понятно.

– И кому, скажите на милость, вы хуже делаете? – с горячим недоумением обратился дед к невидимым оппонентам. – Сталину от ваших разоблачений ни холодно, ни жарко: ему что в Мавзолее лежать, что у Кремлёвской стены – без разницы. Это же в ваших интересах разобраться – как было на самом деле! Только тогда вы можете рассчитывать, что и вас при случае не осудят огульно. А если вас, товарищи дорогие, устраивает подобный уровень правосудия, то потом и сами не плачьте!

Профессор достал из кармана брюк пакет табака, запасную трубку, не торопясь, набил её и чиркнул спичкой.

– Ежов – простофиля, – почти деловито сообщил он, не вынимая трубки изо рта и пыхая белым дымом. – Ему, когда назначили главным в НКВД, сразу на лбу можно было писать: «Козёл отпущения». Его же поставили с единственной целью: грязную работу сделать, а потом убрать и на него всю кровь списать. Умный на месте Ежова днями и ночами думал бы, как бы так извернуться, чтобы и в саботаже не обвинили, и кровавым чудищем не прослыть. А этому – словно фитиль в одно место вставили. Думал: чем больше народу расстреляет, тем больше хвалить будут. Вот ему везде заговоры и мерещились. Хвалить-то его хвалили да потом и самого в расстрельный подвал проводили. И, представь себе, он даже в камере смертников ничего не понял – всё сокрушался, что «мало врагов почистил»! Ничегошеньки не понял! А отсюда вопрос: мог ли на его месте оказаться умный? Лично у меня – большие сомнения. Уж больно похоже: специально подобрали ретивого дурачка. А раз специально, то и несёте полную ответственность…

Трубка, наконец, была раскурена, в воздухе запахло вишнёвым табаком. Мы развернулись и двинулись восвояси – то глядя вперёд, то оборачиваясь друг к другу.

– Знаешь, что меня удивляет? – продолжал дед. – Товарищ Хрущёв у себя на Украине таким же Ежовым был – требовал новых и новых квот на расстрелы. Всё мало ему было, пока Сталин не одёрнул: «Уймись, дурак!» Как Никиту не затянуло в мясорубку? Как изловчился уцелеть? Тайна сия велика есть. И этот же кровавый Никита потом Сталина в репрессиях обвинил – чтобы и от крови отмыться, и власть захватить. Сталин на Ежова всю кровь списал, а Хрущёв – на Сталина. Обычный кунштюк. Кто самые давние и близкие соратники Сталина? Молотов, Каганович, Маленков – вся страна это знала. Им, стало быть, и дело Сталина продолжать – такая властная диспозиция намечалась. Был ещё Берия – да «не оправдал доверия». А почему? Не извлёк урока из падения Льва Давидовича. Тот после смерти Ленина самой могущественной фигурой в стране стал – опасной для соратников. Соратники его, шаг за шагом, и отодвинули от властных рычагов – сначала с наркома обороны сняли, потом из Политбюро турнули. А Лаврентия Палыча ещё и при Сталине вся верхушка, как огня боялась – слишком много силы набрал, спецслужбы под его рукой. Захочет – всех их перещёлкает, как воробьёв, и кто его остановит, когда отца народов не стало? Вот и остановили, не мешкая, с помощью военных. А, как с Берией расправились, возник вопрос: кому быть главным? Никита и решил: раз вы – видные сталинцы, то покажу я вам, какой это Сталин. Козырь из их рук решил выбить. И выбил – загнал троицу под лавку. Только скажи мне, дорогой историк, мы-то тут причём?

– Как это «мы причём»? – не понял я.

– Зачем это им, я понимаю, – пояснил профессор. – Но мы-то доносов не писали, в «тройках» не состояли, приговоров не подписывали, не расстреливали, за власть не дрались! И родственников таких, как говорится, бог миловал. Нам-то зачем в их игры играть – один обман выявлять, а другому, ещё худшему, поддакивать? Мы же не дураки! Мы видим: виновных тут много, и Сталин – не первый из них. Его преступления, положим, велики – тут не может быть никаких сомнений. Но и заслуги неизмеримы – он страну к войне подготовил, никто другой. Пусть не до конца подготовил, не всё успел, так ведь и не всё от него зависело. Он же и Верховным Главнокомандующим стал, когда увидел, что военные сами не справляются – всего неделя войны прошла, а Генштаб уже управление войсками потерял. Уж коли сам Рокоссовский при Хрущёве сказал: «Товарищ Сталин для меня святой», то это дорогого стоит. Это тебе не прогрессивный журналист – за ним и Курская дуга, и Сталинград, и операция «Багратион». А уж у него причины обижаться на Главкома имелись – в тридцать восьмом в тюрьму бросили, два года пытали, издевались. Потом честь взять Берлин у него отняли и Жукову отдали. И тем не менее. Так что будь на месте Сталина кто менее толковый, глядишь, войну и проиграли бы – и не было бы нас никого, а были бы лишь рабы в концлагерях. Так что – немало погубил, но большинство спас. Абсолютное большинство. И возьми во внимание: Сталина на большой террор военный заговор подтолкнул и опасная международная обстановка. А Никиту какие враги заставляли кукурузу сажать, где ни попадя – где она никогда не росла и расти не будет? Да ещё налоги для крестьян преступные вводить – так, что последние яблоньки возле домов повырубали? Никто не заставлял – только собственная дурь! С коммунизмом кто его за язык тянул? Брякнул: «Через двадцать лет будем жить при коммунизме», а с чего брякнул? Да ни с чего: хотел до самой смерти у власти сидеть, вот и прикинул с запасом, сколько жить осталось: «На мой век хватит, а после меня хоть трава не расти». Всё, что полезного мог погубить, всё угробил. Зачем же нам в его самооправдании участвовать, от крови его отмывать? Да ещё чуть ли не освободителем провозглашать? Нам этот пердимонокль незачем, да.

Помню, меня поразило, что дед, говоря о своих убеждениях, употребил «мы», а не «я» – словно говорил не только о себе, но и обо мне тоже. В этот момент я страшно им гордился – за то, что он никак не участвовал в репрессиях, а только сам пострадал, но несмотря на это не утратил бесстрастности суждений.

– А почему вы папе и дяде Аркадию всё это не объясните?

Профессор на некоторое время задумался:

– Хм. «Почему?» Да вот потому… Хорошие они ребята – с мозгами, не подлецы, только… восторженные.

– Разве? – усомнился я. – Я вроде ничего такого за ними не замечал.

– Как же не восторженные? У них главный девиз: «Давайте говорить друг ругу комплименты!» – у их поколения. В моё время, если бы кто такое ляпнул, над ним бы хохотали до упаду: «Ты что – салонная барышня, чтобы тебе комплименты говорить?» А они в восторге – от самих себя, от своего поколения. Что с них взять? Помнишь, мы говорил об уме?

– Ум – это то, что ты умеешь, – подтвердил я.

– Верно, – кивнул дед. – А когда человек что-то умеет? Когда хочет научиться. Отсюда: ум – это желание умнеть. Желаешь быть умным – станешь. А коли считаешь, что у тебя уже ума – палата, то и останешься там, где есть. Вот я и говорю: хорошие парни. Но они же считают, что сами всё про Сталина понимают – что я могу добавить?

– А-а, – протянул я понимающе.

Я чувствовал необходимость заступиться за отца и дядю Аркадия, чтобы они не выглядели такими легкомысленными, и в то же время у меня появилось желание самому всё им объяснить – раз уж профессор не надеется достичь цели. У него не получилось их убедить, а у меня вдруг да получится – по крайней мере, отца? Теперь-то я знаю, что говорить!

– С другой стороны, и мне нет резона их воспитывать: большие уже – сами знают, как им лучше, – веско добавил дед через несколько шагов. – Был у меня, дорогой тёзка, в госпитале сосед по палате, солдатик из деревенских, считал, что театр – скукота нестерпимая. На музеи и выставки не покушался, а театры, будь его воля, точно позакрывал бы – чтобы даром народный хлеб не ели. Мне случайно книжка с пьесами Островского подвернулась, так он удивлялся: зачем я себя ею мучаю, когда меня никто не заставляет? И ведь ни одного спектакля в глаза не видел, по радио не слыхал и пьес не читал – и даже не скрывал ничуть. Я у него допытывался: «Как? Почему? С чего ты взял, что – скукота?», а он только отмахивался: да ладно, мол, это и малому дитю понятно. «Отчего же, – спрашиваю, – люди в театры ходят?» – «А заняться им нечем, – отвечает, – вот и ходят». Я поначалу думал: экая глупость беспардонная! А потом понял: для меня снаружи – глупость, а для него изнутри – ум. Ему в его глухой деревне так лучше и считать, как считает. Представь: возлюбит он ненароком театральное искусство, и что ему с той любовью в своей избе, в своём колхозе прикажешь делать? Шекспира с Мольером по вечерам штудировать и чудаком на всю округу прослыть? Или в артисты идти? А если не получится – что скорей всего? Тогда только спиваться от тоски по красивой жизни, которая не состоялась. Уж пусть лучше будет «скукота» – зато проживёт в своей деревне обычную счастливую жизнь, с женой и детьми, с местными интересами и заботами, как все его предки жили, без терзаний о чём-то упущенном. Отсюда и непробиваемая уверенность, ни на чём не основанная, – от того, что ум ему говорит: «Не для тебя это, не лезь туда!» Учти, дорогой тёзка: ум ко всему ещё и большой эгоист. Для чего он человеку нужен? В первую очередь для выживания – для чего ж ещё. Потому-то дураком себя никто не считает: если живой, то и умишко какой-никой имеется. Не дурак, так сказать, по факту существования. Ум говорит: рисковать собой ради спасения других – неразумно. Делиться надо только с тем, кто потом поделится с тобой. Дружить лучше с сильными, а слабых избегать. Вот что ум говорит! А они как себя называют – те, которые «друг другу комплименты»? «Дети двадцатого съезда» – того самого, где Никита культ личности разоблачал. Вот их умам и сподручней думать так, как они думают: Сталин – кровавый параноик, Хрущёв – принёс «оттепель». Потому что думать иначе при Хрущёве – опасно и невыгодно. Илья с Аркадием и сами могут не подозревать, откуда у них в головах это поселилось – говорю же: не подлецы. Но по факту так и есть. А что значит «не подлецы»? Значит: с совестью внутри. Вот ты, как думаешь: для чего человеку совесть?