Текст книги "Семь незнакомых слов"

Автор книги: Владимир Очеретный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 44 страниц)

– Вы правы. Куда идти дальше?..

Центральная аллея свернула влево и привела к той самой небольшой круглой площадке, от которой асфальтовые дорожки расходились лучами. Я спросил: кого мы хотим найти? Ответ подтвердил то, что до сих пор оставалось лишь уверенной догадкой: мы ищем могильный знак с надписью: «Трубадурцев Ярослав Николаевич».

– Трубадурцев, – повторил я, делая вид, что запоминаю, и показал на одну из аллей. – Сделаем так: вы смотрите на правую сторону, я на левую. Когда дойдём до стены – меняемся сторонами, чтобы ещё раз проверить.

Медленно ступая, пристально вглядываясь в таблички на металлических крестах и мраморных постаментах, мы исследовали одну аллею, за ней и другую. Иногда сходили с дороги, чтобы пройти вглубь – посаженные у могил сирени и можжевельники закрывали видимость.

Прошло полчаса. Клавдия разочарованно констатировала: так мы до ночи будем ходить. Я счёл нужным дать отповедь. Между прочим, сурово напомнил я, в Москве полно кладбищ, и на каждом, наверняка, найдётся захоронение, у которого ей есть за что просить прощения – при таком-то вредном характере. Но нет – её понесло сюда. Так что пусть не ноет, а сосредоточится на следующей попытке. Она обиделась и показала мне язык.

Солнце скрылось за облаком, и показалось, что начинает вечереть. Следовало поторопиться. На этот раз я выбрал нужную аллею и сказал Клаве идти справа. Она предложила взяться за руки: так энергия наших поисков удвоится, и вообще уже немного жутковато. Я бодро пообещал: моя интуиция подсказывает, что теперь мы на верном пути.

– А до этого вам кто подсказывал?

– Жажда приключений.

– Кажется, нашла, – вскоре Клавдия нетерпеливо дёрнула меня за руку, показывая на узкую вертикальную плиту из серого мрамора метрах в пяти от дороги. – Видите?

На плите было выбито два имени: сверху – «Трубадурцев Ярослав Николаевич» (годы жизни), чуть ниже – «Трубадурцева Марфа Егоровна» (годы жизни).

– Так и есть, – подтвердил я. – Тогда я подожду здесь?

Она кивнула и прошла в узкий проход между двумя огороженными могилами у дороги. Я остался ждать её в аллее, думая, в какой стыдной ситуации оказался: стесняюсь подойти к могиле собственного деда. Как только Клава улетит, обязательно сюда приду.

Неожиданно сообщница обернулась и несколько раз призывно помахала рукой.

– Ну, что ещё? – спросил я, подходя.

– Не знаю, как начать, – извиняющимся тоном произнесла она. – «Здравствуйте» – не скажешь. Как желать здоровья умершему? «Привет» – слишком фамильярно. «Добрый день» – какой может быть добрый день на кладбище?..

– Это же формальность.

– Для кого как.

Я всмотрелся в овальный снимок: профессору на нём было не больше шестидесяти. И хотя мы стали близко общаться, когда деду перевалило за семьдесят, на мгновение мне показалось, что сейчас портрет произнесёт знакомым голосом: «Ну, что, дорогой историк, о чём сегодня будем толковать?» Ожидание обратной связи оказалось таким сильным и таким возможным, что вдруг стало ясно: притворяться и дальше, будто человек на овальном портрете мне незнаком, означает – предать его память. А девчонка в красной куртке пусть думает, что хочет.

– Хорошо, – решился я. – Смотрите – учитесь. Показываю один раз.

– Мерси, учитель.

Внезапно сбоку налетел ветерок – из-за него глаза начали слезиться.

– Дорогой профессор, – произнёс я и шумно втянул носом воздух, – это я. Извините, давно не навещал. Дома у нас более-менее. Мама в командировке. Не знаю, говорила ли она вам: теперь она работает во французской фармацевтической фирме и делает успехи. Кажется, это слегка кружит ей голову. Будь вы живы, она бы держалась скромней: всё-таки вы были для неё главным авторитетом. Сейчас у них корпоративное мероприятие в Париже – её тоже пригласили. Папа этим расстроен. Он обещал свозить маму в Париж, когда делал ей предложение. Но у него не получилось – вы сами помните, в советское время с этим было трудно. И теперь она полетела туда без него. Думаю, ничего страшного: в понедельник мама вернётся, он успокоится, и всё пойдёт своим чередом. Папа, по-прежнему, в университете, возглавляет кафедру. Многие из тех, кого вы знали разъехались. Зарплаты там сейчас совсем небольшие, но главное папа при деле. А я наш университет бросил. В этом уже не было смысла. Теперь вы бы уже не могли называть меня «мой дорогой историк». Учусь в Москве на юриста. А, может, уже и не учусь – ещё не решил. Часто вспоминаю, как мы вдвоём гуляли по Москве. Сейчас я пришёл не один. Это – Клавдия, мой самый близкий друг. Она хочет передать вам привет от своей бабушки – Клавдии Алексеевны Вагантовой. Немного Вас удивлю: мы с Клавой написали эссе о языке. Кажется, получилась достойная работа. Мы рассматривали язык с помощью образов. Признаюсь: кое-что позаимствовали у Вас. Помните, Вы рассказывали о «Новом учении» академика Марра, а потом показали, что его схематичное изображение – точь-в-точь перевёрнутое древо языков? И сказали, что это будет наш с Вами секрет, о котором не знает никто? Думаю, Вы хотели использовать это открытие в своей монографии, но не успели. А для нас оно – отличный аргумент в защиту метода. Жаль, не могу показать наше эссе Вам. Наверное, с чем-то в нём Вы бы не согласились. Хотя, кто знает… Помните, Вы говорили: Марр считал «Новое учение» лингвистическим доказательством правоты марксизма? У нас с Клавой таких задач не было. Мы не собирались никому ничего доказывать. Просто старались смотреть на язык максимально не предвзято, и он сам всё объяснил и показал. Нам оставалось лишь принять увиденное – иначе зачем бы мы этим занимались? Я хочу сказать: определение Лаврентия Зизания «Язык – дар Божий» – вполне себе научное. К тому же оно предполагает бережное отношение к языку, как к огромной драгоценности. Вы же и сами говорили: язык – власть, потому что он – оружие и драгоценность… В общем, разговоров хватило бы не на один вечер. Мне Вас очень не хватает – иногда до тоски. Обещаю заходить чаще. Клавдия тоже хочет Вам кое-что сказать.

Пока я говорил, Подруга украдкой переводила взгляд с меня на портрет, словно рассчитывала уловить ответные реплики. Когда монолог иссяк, мы на миг встретились с ней глазами. Сообщница протянула руку так, будто хотела сказать мне что-то на ухо, втайне от профессора. Но когда я нагнулся, она только чмокнула меня в щёку. «Ну, вот, всё просто», – пробормотал я.

На аллее я снова закурил и прошёлся туда-сюда. Иногда поглядывал на Клавдию – красная куртка ярко просматривалась между деревьев и надгробий. Её общение с профессором наладилось: в какой-то момент она так разошлась, что даже начала жестикулировать – поначалу только свободной рукой, но потом и букетом.

На обратном пути к выходу не прозвучало ни слова. Клавдия держала меня под руку и только за воротами отпустила. Мы остановились.

– Надеюсь, вы не ждёте аплодисментов? – она смотрела на меня так, будто я оправдал её худшие опасения.

– В смысле?

– Срывание маски, сеанс саморазоблачения и всё такое – не ждёте?.. И правильно: бабушка ещё в первый раз сказала: «У него глаза и брови, как у Славы Трубадурцева». Я подумала: мало ли. Бабуле часто новые люди напоминают каких-то давних знакомых. Но потом вы пришли снова, и она сказала: очень, очень похож – и лицом, и наклоном головы. Тогда мы заключили пари: бабушка – «за», я – «против». Вы же понимаете – это условные позиции. Просто мы любим заключать пари – это часть нашего стиля. А на самом деле и я подозревала, и у бабули появлялись сомнения – хотя, чем дальше, тем меньше.

– Хотите сказать: вы с самого начала всё знали?

– Предполагали. Догадывались. Не исключали. Выбирайте любой вариант, – внезапно её глаза увлажнились. – Что вы за горе луковое? Неужели вы думали: мы ничего не поймём?..

– Вот оно как, – я чувствовал, как лицо горит огнём позора. – Получается, на кладбище вы меня потащили, чтобы вывести на чистую воду? И сочинили байку о покаянии?

Она категорически замотала синей шапочкой: ничего не «получается». Попросить прощения – изначальное намерение. Искреннее и неподдельное. Из импровизаций: она рассказала профессору, какой у него замечательный внук. Конечно, пришлось здорово приукрасить – одно сильно преувеличить, о другом премного умолчать. А как иначе? Когда хотят сказать приятное, так и поступают.

– Короче, подлизывались, – резюмировал я. – И эта девушка меня упрекала, что я подлизываюсь к её бабушке! А сама-то! Да мир ещё не видал такой подлизы!.. Кстати, вы что-то почувствовали? Дед вас простил? Я бы на его месте крепко подумал…

Надо всё осмыслить, проанализировать, ответила Клава. Уверенности у неё нет. По крайней мере, она поняла, почему у людей есть потребность на кладбище разговаривать с умершими.

Гостиничный номер на третьем этаже включал двуспальную кровать, стол, два свободных квадратных метра и санузел с душевой. Окно выходило во двор – на небольшую парковку и крыши прилегающих одноэтажных домов. Будь крыши черепичными, вид получился бы шикарным. Но они были, в основном, жестяные, покрытые облезающей коричневой краской разных оттенков, иногда с пятнами ржавчины, выдававшей непочтенную старость кровли, а кое-где и просто шиферные.

– Не самое-самое, – презентовал я. – Если что не так, примите вагон извинений.

– Всё нормально, Гений, – одобрила Подруга. – То, что нужно.

И всё же я сумел её страшно разочаровать. По дороге ко мне домой она утвердительно спросила: ведь я покажу ей телеграммы, которые отец дарил мне на дни рождения? Отрицательный ответ – при полном наборе уважительных причин и рациональных объяснений – её не устроил. После смерти деда, сказал я, мы забрали почти всю его библиотеку, пришлось сильно ужаться, и много разных бумаг разложить по коробкам. Часть коробок помещены на антресоли, другая часть хранится на лоджии. В какой из них лежат те самые телеграммы сейчас не возьмётся сказать никто. Остаток пути Клавино лицо обещало вот-вот заплакать, и, кажется, только страх размазать макияж удерживал его от слёз.

– Как же так! – продолжала твердить сообщница, даже когда я заруливал в родной двор. – Ну, как же так! Вы же знали!.. Вы прекрасно обо всём знали!.. Не могли поискать?..

Вскоре я увидел, что значит отменное воспитание: от автомобиля к подъезду со мной шла уже совсем другая девушка – полная достоинства и самообладания, готовая к гостевому визиту и прекрасно знающая, как вести себя на людях. Она всё ещё сердилась на меня, но уже настраивалась на предстоящую встречу.

Дома нас ждали накрытый в большой комнате стол и два принарядившихся человека. Отец выглядел максимально официально – в костюме, белой рубашке и галстуке. Вася предстал в образе верного правде жизни поэта – в джинсах и свитере (но это были новые джинсы и новый свитер). Клава с первых же секунд уловила точную интонацию общения – с минимальными расшаркиваниями начала знакомства, так, будто находится в доме не впервые. Она была светской и доброжелательной, держалась скромно и уверенно, оглядывалась по сторонам со спокойным любопытством и, прекрасно понимая, что является центром внимания, охотно уступала нить разговора, больше предпочитая слушать, чем говорить.

Говорить ей всё же пришлось. Шумский, узнав, что Клава учится в знаменитом Литературном институте, пришёл в возбуждение. Так мы с отцом узнали, что Вася когда-то очень хотел туда поступить, но посчитал, что его шансы невелики. Моя память подсказывала иное: на момент окончания школы Шум-1 никакой Москвой не грезил, уезжать из родного города и не помышлял, и причиной тому была наша рыжая одноклассница. Теперь, когда мои друзья готовились к первому в нашем классе разводу, у Васи, судя по всему, родилась новая мечта. Он расспрашивал Клавдию, принимают ли в московский вуз на бесплатное обучение граждан СНГ, когда нужно присылать работы на творческий конкурс и прочие детали.

Отец тоже заинтересовался Клавиным институтом, но со своей колокольни: кто из лингвистов в нём преподаёт? Названные фамилии ему ничего сказали, в чём он не без сожаления признался. О том, что моя девушка происходит из семьи лингвистов, мы решили не говорить. Ещё когда шли от машины, Клава привела довод: я долго скрывал свою таинственную личность, теперь и ей хотелось бы сохранить немного инкогнито.

– Ну, и как вы познакомились? – за столом Вася свойским тоном потребовал подробностей: дескать, выкладывайте.

– Случайно, – быстро проговорил я. – Ничего интересного.

Сообщница не поддержала обозначенную линию и нарисовала интригующую картину: однажды она увидела, как я смело вступил в дискуссию с признанным учёным авторитетом, и с тех пор стала моей поклонницей.

– Это с кем же? – недоверчиво взглянув на меня, уточнил Шумский.

– С мемориальной доской, – сухо сообщил я. – Я был… слегка пьян.

Вася понимающе протянул: «А-а», но моё «слегка» вызвало у Подруги короткий смешок. Она бросила в меня озорной взгляд и попросила:

– Гений, передайте, пожалуйста, салат.

Шум снова захлопал глазами: с какой стати она называет меня гением?

– Есть причина.

– Какая? – всё ещё находясь в ступоре, спросил он.

В ответ она склонила голову набок и улыбнулась с добрым укором – ей бы не хотелось раскрывать эту деликатную тайну.

– А-а, ну ладно, – Вася смотрел на меня так, будто узнал, что я инопланетянин. И тут до него дошло кое-что ещё: – А почему ты Ярика называешь на «вы»? Или как?.. Мне тоже с тобой… с вами?..

– Всё нормально, – я успокаивающе похлопал друга по плечу. – Это наше личное. Ты можешь быть с нами на «ты».

Прилюдно называть человека гением, деловито добавила Клава, пробуя салат, и тут же ему «тыкать» – стилистически несовместимо. Выглядит, как демонстрация: смотрите, я на «ты» с гением! Поэтому или-или.

– Мать будет локти кусать! – по лицу отца расползалась блаженная улыбка.

Судя по всему, Клавдия пришлась ему очень по душе, и он уже предвкушает сцену, как будет делиться впечатлениями о ней с той, кому из-за всяких там парижей не повезло увидеть новую девушку сына собственными глазами.

Когда настал черёд чаепития, Шумский застенчиво предложил: может, почитаем стихи? Подразумевалось, что читать будет он, а мы только слушать, но все согласились. Вася кашлянул в кулак и начал декламировать, чаще бросая взгляд на Клавдию, чем на нас и отцом. Очевидно, ему хотелось произвести впечатление на московскую гостью. Вскоре я почувствовал неловкость: новые Васины стихи приобрели прямоту публицистичности и пафос изобличения. Тут было и про измену любимой женщины, и про неправедных правителей, и про мир, который превыше всего ценит материальные блага. Что особенно удручало: Шумский настроился виршей этак на тридцать. Положение спасла Клава. Дав прозвучать десятку стихотворений, она легонько хлопнула себя по лбу: «Совсем забыла!» и кинулась в прихожую к своей сумочке.

– Вот, – она протянула Васе стильную коробочку. – Это тебе. Небольшой подарок за стихи.

В коробочке лежала чернильная ручка «Паркер» с золотым пером – дорогущая вещь.

– Мне?! – не поверил поэт. – С чего вдруг? Откуда? Ты же меня не знала!

– Лично не знала, – спокойно возразила Клава, – а стихи Гений мне регулярно читает. Причём, только твои.

– Да ну! – Вася всё ещё отказывался верить и оглянулся на меня с изумлением. – И какие же?

– Гений помнит только одно – про Клашу и кашу.

– Машу, – машинально поправил автор.

– Он что-то такое упоминал, – кивнула моя девушка. – Но в его исполнении фигурирует исключительно Клаша. Даже не знаю, почему…

И отец, и Шумский сильно расстроились, что мы уходим так скоро – пробыв едва два часа.

– Вы им очень понравились, – сказал я на улице, в ожидании вызванного такси.

– Они мне тоже, – отозвалась сообщница. – Сразу видно: хорошие люди.

Шумский напомнил ей некоторых однокурсников, а вот моего отца она представляла совсем другим.

– Каким? – тут же спросил я.

Клава тихо засмеялась: более похожим на её папу.

Для концовки эссе был выбран фрагмент о молчании – с небольшим добавлением: «На этом и нам уместно замолчать». Концепция последней ночи логично требовала полного исключения слов. Разумеется, не до самого утра – хотя бы в течение первого часа.

Но нас и на час не хватило. На небольшом пятачке перед входом в отель я выкурил одну за другой две сигареты и поднялся на третий этаж. Свет в номере не горел – после света в коридоре, казалось, он погрузился в полную темень. Наощупь я отыскал дверь санузла и проник внутрь. Принял душ, почистил зубы.

На этот раз всё было предельно просто: весь наряд Клео составляла кружевная ночная сорочка – в такой жена встречает мужа в спальне. Никаких свечей – только включённая на столе лампа. Она подсвечивала сзади фигуру партнёрши по Спектаклю – под тонкой сиреневой тканью сорочки отчётливо проступал контур тела. Я протянул бумажный квадратик с последней буквой «Я» и неожиданно получил такой же в ответ. Текст на нём был в два раза длинней, чем на моём: «Ты».

Первой обет молчания нарушила Клео. В постели я слышал новые звуки – томительные постанывания. Когда она перевернулась на живот, я поцеловал её спину, и по всему её телу пробежала дрожь.

– Я стала тобой, – произнесла она отстранённым голосом. – Вот как это бывает…

До утра мы совершили ещё три подхода. Я сделал особый упор на предварительных ласках, четвёртый раз получился довольно долгим, но вновь достичь успеха уже не удалось.

– Жаль, – сказал я, обнимая засыпающий калачик. И добавил извиняющимся тоном: – Я тоже очень этого хотел. Я, правда, старался.

Сонным голосом она пробормотала, что иногда я бываю глупым-глупым.

– Почему?

– Спектакль был не зря.

Двусмысленный ответ. Радоваться ли тому, что «не зря»? Уязвлённо ли дуться, что без этого оргазма Спектакль в глазах партнёрши, оказывается, был бы непонятно чем? Раздумывая над этим, я пришёл к третьему варианту: уснул.

Нас разбудил стук горничной в дверь – пора было сдавать номер. Во время сборов сообщница вручила мне распечатанный экземпляр эссе. Пятьдесят одна страница. Не так-то много. По моим ощущениям, наши обсуждения и открытия заслуживали объёма раза в три большего.

– Да, кстати, – спросила Подруга, – надо вписать фамилии. Твоя, насколько понимаю, не Трубадурцев?

– Сказкин.

– Сказкин? – она хихикнула. – Вот умора: Сказкин!

– Не всем же быть Вагантовыми.

Вагантова – её творческий псевдоним, сообщила Клава, чтобы не терять такую хорошую фамилию прадедушки и бабушки. А в жизни она Смирнова – по папе.

– Между прочим, самая распространённая фамилия в Москве.

– Тебе она точно не идёт.

Сообщница взяла ручку и сверху титульного листа, где присутствовало только название, вывела: «Ярослав Сказкин. Клавдия Вагантова». Я спрятал экземпляр эссе в кожаный чёрный рюкзак.

Завтракать решили в кафетерии аэропорта. Отсюда, со второго этажа, открывался вид на лётное поле и изящные корпуса авиалайнеров – белые, тёмно-синие, красные, салатовые. Из предложенного меню Клава выбрала творожный десерт и жасминовый чай, я – гамбургер и кофе, много чёрного кофе. Мы сильно не выспались, время от времени позёвывали, а после еды бороться с зевотой стало ещё трудней. Между тем, предстояло решить, кто мы теперь друг для друга.

– Вы когда обратно в Москву? – спросила сообщница.

– Понятия не имею, – признался я.

– А как же институт? Вы действительно решили его бросить?

– Кажется, так. Ещё подумаю. Может быть, летом попытаюсь перевестись на исторический. А, может, и нет.

Клавдия машинально кивнула.

– Чувствую себя опустошённой, – констатировала она то ли задумчиво, то ли сонно. – А вы?

– Есть немного. Наверное, это даже не опустошение, а лёгкое сожаление – знаете, как бывает, когда заканчивается что-то хорошее и интересное.

Она помолчала.

– Гений, вы же не сильно обидитесь, если я пока … не стану выходить за вас замуж?

Я пожал плечами:

– С чего бы? Разумный не-шаг с вашей стороны.

– Я просто подумала: вдруг вы…

– Ни в коем случае.

Она же не может выходить замуж непонятно за кого, сказал я. А я и сам сейчас не знаю – кто я. Чем собираюсь заниматься, где жить и так далее. Если на то пошло, у меня и гражданства нет – советское уже не действительно, а получить российское мне будет непросто. В обобщённом смысле я сейчас и правда – человек без имени. Так что…

Казалось, она пропустила мои слова мимо ушей.

– Вы же понимаете: «замуж» – это не о свадьбе и штампе в паспорте? С этим как раз несложно. Даже заманчиво. Подружки будут визжать: «Ну, Клавка даёт: первая выскочила!» Я о другом.

– Понимаю.

– Вы ведь хотите, чтобы мы были вместе?

– Конечно, хочу.

– И я хочу. Вроде бы чего ещё? Готовить вам завтраки и ужины, гладить ваши рубашки – в этом есть что-то такое милое, уютное. И в то же время…

– …не хотите?

– И в то же время… – она задумалась. – Знаете, как бывает: актёр и актриса играют в фильме влюблённых и по-настоящему влюбляются. После окончания съёмок женятся, пресса в восторге, все вокруг обсасывают их счастливую любовь. Проходит полгода-год, и они расстаются – да ещё со скандалами, распуская друг о друге грязные сплетни. Смотришь на них и думаешь: «Почему же вы не расстались красиво? Тогда, когда это и было бы красиво? Кому нужен этот отвратительный эпилог?» И у меня сейчас такое чувство, что я сыграла свою лучшую роль в своей лучшей пьесе. Но спектакль закончился, а дальше – обычная жизнь…

– Понимаю.

– Вряд ли понимаете, – качнула она головой. – Я раньше думала: искусство нужно, чтобы делать людей лучше. А сейчас вдруг увидела очевидную вещь: кто ты такая, голубушка, чтобы поучать людей? Какой из тебя моральный авторитет? Короче: не знаю, хочу ли я теперь быть драматургом.

– Вот так сюрприз, – сказал я. – Может, вам стоит поменять концепцию творчества? Вы же сами сказали: у каждого человека есть своё эстетическое отношение к языку. Можно этот подход расширить: не учить кого-то жизни, а выражать своё отношение – что вы считаете прекрасным, а что отвратительным? Просто делиться тем, что для вас дорого и интересно, нет?

– Хорошая мысль, – устало одобрила Подруга. – Обязательно обдумаю её, как следует. Спасибо, Гений. Может, это и выход. Хотя прежнего всё равно не будет. Знаете, что произошло? Раньше я точно знала: писать пьесы, сценарии – самое интересное занятие, какое только можно быть. Мне казалось, искусство, наука относятся к абсолютным ценностям. Как любовь к близким, только на всечеловеческом уровне. А когда открываешь: нравится тебе или нет, но мир, включая человека и языки, созданы Богом, ценность получается довольно-таки относительная – есть сущности и повыше них. Вот и ответ, почему книги часто ничему не учат, почему гении и тонкие ценители искусства в жизни бывают пренеприятными субъектами, а добрейшие люди вполне могут обходиться без театров, картин, литературы, математики и физики. Значит, наукой и искусством можно заниматься, а можно и не заниматься. Ничего не поменяется. Может, вам стоит стать священником, а мне – родить вам десять детей?

– Какой из меня священник?

Клавдия разглядывала чай в чашке и рассеянно болтала ложечкой. Себя она тоже не представляет матерью десяти детей. И пока никем не представляет – у неё пропало представление о самой себе. Какой станет через месяц? Раньше таких вопросов не возникало…

– Слушаю себя и думаю, – призналась она каким-то тусклым голосом, – «Что ты несёшь? Скажи ему: «Долго не задерживайся, через неделю-две жду тебя в Москве» – и будь счастлива!.. А что если: вы приезжаете, а у меня на уме: «Извините, у меня другие планы»? Конечно, вслух я такого я никогда не скажу. Что дальше? Я буду мучиться, вы будете мучиться: всё равно придётся расстаться. Только ещё болезненней и уже без восхищения друг другом, понимаете?.. С другой стороны: кто, если не вы?

Я поддержал Клавины сомнения сочувственным и многозначительным:

– Да уж…

– Ощущаю себя голой, – пожаловалась она, помолчав. – Знаете, в чём насмешка? Драматургия по сути – раздевание персонажей, обнажение их характеров. Я не подозревала, что писать пьесы – тоже социальный костюм. Думала – это часть меня. «Это же моё призвание!», «Это мой талант!» А это – всего лишь наряд. Он тебе нравится. Ты себе в нём очень нравишься. Естественно тебе хочется, чтобы люди видели тебя в нём и восхищались. А когда интерес вдруг исчезает… Имейте в виду, – она подняла взгляд на меня, – только вы можете видеть меня такой. Я даже родителям и бабуле ничего не скажу. Ближайшие полгода уж точно. Не проболтайтесь, пожалуйста.

– Интересно, как бы я мог это сделать, – усмехнулся я. – Не представляю, как можно появиться перед Клавдией Алексеевной и не провалиться сквозь пол.

– Как вы можете говорить такое про мою бабулю? – Клавины брови возмущённо сошлись у переносицы. – Как будто она прокурор какой-то! Неужели ещё не поняли: бабуля – добрейший человек? Я ей всё объясню, и она будет называть вас Ярославом, как будто никакого «Всеволода» и не было. Их отношения с вашим дедушкой пусть останутся между ними. Тем более никаких отношений давно нет. Не будем устраивать «Сагу о Форсайтах». Они – это они, мы – это мы.

– Спасибо вам за это, – я достал из внутреннего кармана пиджака вдвое сложенную телеграмму. – В любом случае, примите небольшой подарок.

– Что это? – она развернула бумагу, быстро взглянула на неё и подняла на меня слегка ошеломлённый взгляд: – Это та самая? Вы всё-таки их нашли, а мне вчера уши заплели?

Хотел сделать сюрприз.

– Как трогательно! И вам не жалко её отдавать? Вы же разбиваете коллекцию!

Я ответил: любую телеграмму можно использовать только один раз, а этой повезло сослужить службу дважды. Так что она, можно сказать, счастливица среди телеграмм.

– И, знаете, что? Для любого человека здесь – ничего не говорящий набор из семи слов. А для вас в этих семи словах – целая история. Или, если хотите, целая пьеса. Так что – читайте и перечитывайте.

– «Благородство, – прочла она вслух, – инфантильность, индивидуум, атом, клепсидра, трагедия, фарс». Ха! Вы в семь лет не знали, что такое благородство?

– Не уверен, что и сейчас хорошо знаю. Так же, как про аппроксимацию и экзистенциализм. Помните, как я ловко вывернулся, когда вы о них спросили? Да ещё назвал вас Деми Мургом?..

Разговор малодушно свернул в ностальгическое веселье – ко всей истории нашего знакомства, от моего первого появления в квартире Вагантовых до прогулок по Москве и ночей Спектакля. Как участники только что отгремевшей кампании, мы вспоминали, как нас посещали догадки, и где поджидали разочарования, подтрунивали сами над собой и друг над другом, и когда объявили посадку на московский рейс, статус наших отношений так и остался неясным. То ли продолжаем быть вместе, то ли уже нет.

– Ну, что, – спросила моя любовь перед зоной пограничного контроля, – кавычки закрываются?

– Похоже на то, – медленно ответил я. – Кавычки закрываются.

– Спасибо за Игру.

– Спасибо за Игру.

Клава быстро прижалась ко мне, чмокнула в губы и зашагала по лабиринту из ленточного заграждения – немного отставив в сторону правую руку с кремовой розой. Я видел, как она заняла очередь к пограничному турникету – перед ней было три человека.

Потом два.

Потом один.

Внезапно она развернулась и пошла обратно:

– Ну, я и глупая! – сообщила Клавдия ещё на подходе. – И вы – тоже хорош! О главном-то мы и забыли!

– О «главном»?

– Результат! Помните, я вам говорила? Как можно, не зная результата, делать какие-то выводы?..

И мы наскоро договорились: раз уж у нас не получается самим прийти к решению, то стоит положиться на внешние знаки. Многое будет зависеть от содержательности нашей тонкой рукописи. Сразу по прилёту Клава покажет эссе Клавдии Алексеевне, а я отцу, и вечером сверим первые впечатления «матёрых специалистов». Если, в конце концов, выяснится, что море энтузиазма породило пшик – предпринятая попытка была смешной дилетантской отсебятиной, состоящей из рассуждений давно известных и много раз опровергнутых – то, что ж. Это будет означать, что наше соавторство – по крайней мере, на первый раз – оказалось бесплодным союзом. Сможем ли мы выдержать удар и не рассыпаться в разные стороны – вопрос открытый. Если же в эссе мы всё-таки достигли хоть какой-то оригинальности и прорыва, то стоит подумать о том, как расширить его до небольшой книжки – например, собрав больше примеров из разных языков. А можно ничего не расширять, внести лишь изменения после замечаний и попробовать себя в чём-то другом – например, (почему бы и нет?) вместе написать пьесу. Так что не вешаем носы и не теряем связи.

– Сегодня в девять, запомнили?

Я кивнул. Вскоре она исчезла за турникетом пограничного контроля.

2.21. Когда...

Таксисты, узнавая, что ехать мне минут пятнадцать, отказывались от такого клиента. Я дождался маршрутки и вышел раньше на две остановки, чтобы пройтись пешком.

Вот ведь какая жизнь. Вот ведь какой я. Вот ведь какая история с девушкой Клавой. По дороге я думал, что такие истории, наверное, могут происходить только на сломе эпох – когда рушатся прежние картины мира, и начинают всплывать заблуждения ушедшего периода. Мы совсем не умнее предшественников – просто ошибки своего времени не видны.

Я попытался посмотреть на произошедшее только что, как на воспоминание десяти-двадцатилетней давности, и допустил: у будущего меня, совсем взрослого человека с устоявшимся мировоззрением и налаженным бытием, наша Игра может вызвать чувство странности и, пожалуй, неправдоподобности: неужели всё это было со мной и с нами?

До этого пока далеко. Мне предстоит по-прежнему поглощать Пространство и бороться со Временем, но теперь есть и третье – соприкосновение с Вечностью через размышления о языке и смерть Растяпы. А значит придётся думать, думать и думать и что-то в себе менять. Не исключено, что очень многое.

Магазин «Иветта» – он встретился по пути, и я, ни секунды не сомневаясь, толкнул стеклянную дверь. За длинным прилавком работали два продавца. Один из них приветственно взмахнул рукой. Я встал в очередь из нескольких человек, накупил у Шумского большой пакет продуктов и спросил, здесь ли Ваничкин. Вася кивнул, но счёл нужным предупредить негромким голосом: к Ромке сейчас нельзя.

– Там Иветта.

– Тем лучше, – я прошёл в проход между прилавками.

Кабинет владельца магазина помещался в небольшой комнатке с защитной решёткой на окне, сейфом и двумя письменными столами, стоящими друг к другу под углом. За одним, боком к входной двери, Иветта что-то подсчитывала на большом калькуляторе. Несмотря на сарафан для беременных, просматривался выступающий живот. За другим, лицом ко мне, Ромка крутил пальцем телефонный диск, собираясь кому-то звонить.

– День добрый, бизнесмены!

Моё появление вызвало недолгую паузу.