Текст книги "Охотники за курганами"

Автор книги: Владимир Дегтярев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)

К закату солнца сруб ушел в глубь кургана на двадцать венцов, на четыре сажени.

Артем Владимирович, переглянувшись с Баальником, было хотел дать команду «Отбой», как снизу из колодца донеслось:

– Уперся в камень!

Ворот закрутился, наружу в бадье вытащили воронежского парня, с визгливым от страха голосом.

– Лопатой беру землю, а под лопатой чую – камень. Подчистил – везде камень!.. – размахивая руками, кричал воронежец.

Полоччио скинул тужурку на атласном подкладе, в одной рубахе сел в бадью. Его опустили в колодезь.

Копальщик забыл внизу лопату, но факел загасил. В колодце света не хватало.

– Майор! – крикнул Полоччио. – Возьми огня и спеши ко мне!

Князь Гарусов протянул руку. В руку подали горящий смоляной

факел.

Спустившись вниз, Артем Владимирыч прежде перекрестился, потом поднес факел к очищенной от земли каменной плите. Она имела красноватый оттенок, руками с инструментом не тронута.

– Веник мне! – крикнул вверх Артем Владимирыч.

Ударившись о сруб, на голову Полоччио свалился полынный веник.

Князь замел землю от бревен сруба на середку колодца. Плита везде уходила под сруб и, судя по природной мощи да по тому, что принимала удар лопатой без пустотного гула, имела огромные размеры.

Артем Владимирыч взмок. Полоччио молчал.

– Пошли наверх, Ваше ученое степенство, – сказал князь и подтянул бадью под ноги Полоччио.

Когда наверх подняли и князя, месяц на небе сиял вовсю. Внутри тележного куреня округ кургана пускали искры костры. Народ ужинал. На верхушке кургана остались Артем Владимирыч, Егер, Полоччио и Гербергов. В стороне от сруба возились с костром оба русских раба Полоччио, Гуря и повар-франк.

– Может, Баальника позвать? – спросил Гербергов. Спросил, чтобы обозначить свое присутствие.

– Незачем, – хмуро отозвался князь. – Он сейчас одно посоветует: бросить сей холм и бежать.

– А ты что ты посоветуешь? – спросил до сей поры молчавший Полоччио.

– Голоден я, – признался князь, – угости. За ужином скажу.

Ужин у Полоччио, расставленный на кошму у костра, состоял из

соленой обжаренной свинины, пресного хлеба да вина. Вино, впрочем, пил один ученый посланник.

Егер, не довольный малой порцией – двух ребер поросенка, спустился с холма к своему костру. Полоччио немедля забрал у Гури плантовый рисунок кургана – видом как бы сбоку и сверху, с обозначенными по саженям размерами. Гуря, недовольный, отошел к маленькому огню, разложенному поваром Полоччио.

Полоччио достал из кармана грифель, кокетливо обернутый серебряной фольгой, и подал его князю. Князь примерился по размерам, потом уверенно врисовал в плант обнаруженную копалями плиту – в боковом разрезе и в рисунке верхнего планта. Выходило, что плита из гранита покрывала нечто внутри кургана, будучи размером шесть на шесть саженей и толщиной в аршин.

Полоччио взял рисунок князя, повернул к огню.

– Откуда взяты тобой сии невиданные размеры каменной плиты? – спросил ученый посланник.

Князь аккуратно положил обглоданную кость в общую кучку, помедлил, потом сухо ответил:

– Сказки древние вспомнил, что мне кормилица баяла. Выходит, то не сказки она баяла, а былины.

Полоччио поморщился.

– Завтра с утра заложим новый колодец, как бы по краю плиты, – добавил князь, показывая на планте, где думает рыть второй колодец. – Ежели я прав, то этот курган есть место упокоения великого и неведомого древнего царя.

Князь поднялся от костра и пошел с вершины вниз.

Полоччио больно толкнул Гербергова.

– Артем Владимирыч! – сипя от унижения, крикнул вослед Гербертов. – А в сей могиле золото будет?

Из-за кромки кургана донеслось:

– Много!

У костра ученого посланника грубо и громко захохотали, стеклянно зазвякали.

Артем Владимирыч плюнул себе под сапоги, себя же обложил злой матерностью, но вполголоса. Из темноты вдруг на него надвинулся высокий человек. Князь зашарил рукой у пояса. Хватанулся за саблю.

– Негоже, кнез, оружие выставлять на верного тебе людина, – тихо молвил человек.

Артем Владимирыч узнал голос Вещуна, по злобе на себя так утолокал саблю в ножны, что клинок взвизгнул.

– Говори – что недо бе? – подвскинул подбородок князь.

– То тебе надо, княже, – с миролюбием отозвался Вещун, – скажу один раз, но сказ мой душу твою примирит с подлой обязанностью… кою ты так браво открещивал ныне под стихирем Олексы.

– Ну! – только и выдавил Артем Владимирыч. – Говори свой сказ!

– Не сказ будет, а наказ. От древних перешел он к нам. Вот он: «Егда провожают усопшего Владыку, то в мир иной он берет и злато, и серебро, и каменья дорогие, и оружие, и съедобу, и питие. Берет он, Владыка, сии богатства в момент ухода – на восхищение богам, а… внимай чутко, княже… опосля времен – на радость своего последнего рода».

Князь отчего-то глянул на небо. В безлунье звезды сияли так могутно, что за плечами, под рубахой, зашевелилась кожа. Стало в подреберье такое чувство, что он, князь, охватил разом мир горний и мир земной. В горле запершило.

– Повтори, Вещун, мне слова конечные, – хрипнул в горло Артем Владимирыч.

– «На радость своего последнего рода», – твердо сказал старец.

– А окажется так, что не моего рода лежит здесь царь? Тогда как? – возбранился князь. – Ведь на всю жизнь, до края могилы станет меня грызть кручина, как простого пограбежника. И крыжом, с казненным на древе, тую кручину не изведу!

– А того и не придется, – опять строго и назидательно сказал в голос Вещун. – Знамо мне, что Сар Ас-Сур-Банипал в лихую годину общей резни и разбегания народов, что было за две тысячи лет до появления распнутого на древе, послал своего младшего сына Борга – по нашему, теперяшнему языку, Переяслава – изведать путь народов на Русскую равнину через Сиверию…

Спине князя снова стало противно щекотно. Имя Борга дед его Ульвар поминал, помнится, часто. И с огромным почтением…

– Это курган… Борга? – тихо осведомился Артем Владимирыч.

Вещун потомил с ответом. Потом так же тихо сказал:

– Войдем в нору – дам полное утверждение…

– Что ты душу мне застишь? – вдруг взорвался князь.

– Дам полное утверждение… – продолжил так же тихо старец. – Одно точно скажу и скажу сейчас – во всей Сиберии от древних времен и посейчас нет столь могутного народа и воев, кои могли бы насыпать такой силы и величия курган. Таковые были токмо у Борга. Осознал мою мысль, княже?

Не дожидая ответа, старец сгинул в темноте.

Артем Владимирыч выдохнул распиравший его воздух. А с ним и страх. Тело медленно, под перемигивание звезд наливалось радостью и жаждой обхватить руками великое и темное пространство, что вдруг раздвинулось перед князем в полном необъятии…

«На радость последнего рода!» – Прошептал князь в необъемное небо. – Спасибо, Великий боже!

Глава 21

Завидев во тьме шагающего князя, к нему от костра поднялись есаул забайкальцев и два джунгарина, только что подъехавшие в лагерь.

Тихо, но внятно есаул сообщил, что в предгорьях они наткнулись на аул кочевников из дальних потомков племени Кыр Кыз, шертников китайского володетеля провинции Куинг-Дао – джуань-шигуаня^{17} Дань-Тинь-Линя.

Аул поспешно свертывался, угонял скот – баранов, верблюдов и лошадей – в горы.

– Они узнали, кто пришел, – путая от поспешности китайские и монгольские слова, встрял молодой джунгарин. И добавил, что ножом пытанный им аульный аксакал своей кровью подтвердил, что большой курган охраняют злые духи, и никто к нему из местных скотоводов не подходит. Давно стоит курган, сколь давно – аксакал не упомнит.

– Как назвал аксакал большой курган? – спросил Артем Владимирыч, заранее, впрочем, зная ответ.

– Нигирек, – зло ответил второй молодой нукер.

– Нет у него названия по всей местности, – тоже хмуро, не глядя на князя, перевел есаул Олейников. – Нету!

– Попали крепко, – сказал разведчикам князь. Он понимал злость в говоре джунгарских воинов.

То, у чего названия нет, по наказу предков надо обходить стороной. Беда будет. Смерть.

***

Веня Коновал и Сидор Бесштанный, спасенные от потери голов немаканом, призретым самой русской Императрицей, теперь старались новому хозяину потакать. А вдруг, решили они, иноземец разласкается и проедут они мимо Императрицы прямо в Европу?

– Там, сказывают, кабаки прямо на улицах. Подходишь – пьешь. Нет денег – верят в долг… – мечтательно говорил Веня.

– Иди ты! – материл соучастника Сидор, а сам ему верил. Ведь охота к выпивке – не баловство, а зарасть. Ее лечить надо… опять же, выпивкой…

Еще днем, в суете устройства табора да при неожиданном молении князя, на что кинулись смотреть солдаты всем отрядом, Веня Коновал приметил, из какой повозки по приказу князя Егер торопливо вынул склянку водочного штофа. Потребного для лечения старого подлого кощия.

Теперя, когда умаявшиеся за день люди еще не выставили сторожей, а голодно жрали у костров кашу, Веня Коновал и Сидор Бесштанный со стороны темени подкрались к той, Князевой, повозке и, надрезав веревки, держащие крышку пятиведерной бочки, ту крышку скинули.

В бочке оказалось зерно.

Сидор разочарованно помянул княжью матерь.

Однако Веня Коновал такие схроны разумел. Пошарив рукой в зерне, он достал один за другим три скляных штофа, с притертыми пробками. В зерно их поклали сохранности для и, конечно, подальше от жаждущих глаз.

Пока Сидор увязывал вервие на бочке в обрат и должным образом, Веня скинул солдатскую рубаху и в нее уложил уворованное добро.

С тем уворованным добром он и натолкнулся на Полоччио, вышедшего по малой нужде из вагенбурга.

– Покажи мне, – приказал Полоччио, указывая на толсто брякнувший от испугу рубашный сверток в руках Вени Коновала.

Веня подчинился и, встав на колени, развернул рубаху на земле.

– Порко мадонна миа! – выругался Полоччио. – Два штофа давай мне, один – себе! Часто так не делай, раб! Иди теперь куда шел.

Сеня Бесштанный, видевший все из темноты, со зла решил при случае иноземца угробить. В кургане, например, нечаянно завалить. Али его воровские дела раззвонить по лагерю, чтоб до князя дошли.

Потом они с Веней обсудили этот приговор, выпили в достаток на сон, перекрестились и улеглись под вагенбургом хозяина, не забыв привязать штоф с остатком водки к рессорным креплениям огромного «сундука на колесах». Места там, под мощными рессорами, бывалым глазом ученика каретного мастера определил Сидор, хватило бы мешок укрыть, не токмо штоф.

И захрапел.

За внешней линией куреня перекликались часовые, ходившие парами, с ружьями. На стволах ружей посверкивали под луной острые длинные штыки.

***

Весть же о том, что отряд ак-урус при пушках и при солдатах пришел на юго-восточный край Барабы и встал военным лагерем, от шертников – Кыр Кызов – прокатилась на быстрых конях по левому берегу Бай Кема до самого города Кянь-Кянь-Чжоу, к великому Дому Сан Янь Нур. И немедля та весть попала к джуань-шигуаню провинции.

Всего пять дней катилась важная весть к городу Кянь-Кянь Чжоу.

На шестой день джуань-шигуань, великий и многомудрый Дань-Тинь-Линь, наместник Императора Поднебесной, важную весть о приходе ак урус оформил через писцов на бумагу, послал бумагу в Дайду, в запретный город Императора Поднебесной. И тут же велел послать гонцов к разбойным, немирным кочевникам.

Собирать же немедля, для быстрой и малой войны солдат регулярной армии Императора, отпущенных наместником на сельские работы – на своих полях, Дань-Тинь-Линь почел стыдом и трусостью.

Мыслил наместник в своих пределах верно. Немирные кочевники – это подлые остатки древних родов – динлин да джурджени. Тем – что надо? Тем бишарам надо пограбить. Вырежут суур-манге, а заодно отойдут подальше от границ империи!

Наместник Императора, выполнив такое важное дневное дело, потянулся и три раза хлопнул в ладоши. Управитель домом вошел в залу босиком и получил повеление, чтобы чай принесла самая молодая рабыня, та, что с берегов далекой реки Янцзы.

Джуань-шигуань угощался этим персиком редко.

Так рекомендовал ему лекарь из монастыря Мяо, что зашивал порывы плоти у девушки после каждого ночного баловства наместника Императора Поднебесной. Искусно превращая молодую женщину тонкой шелковой нитью снова в девственницу.

К вечеру люди в княжеском обозе поняли, что больно нечистое место ими занято. И князь ходит с натянутой на лицо улыбкой, хотя на виду у всех своих людей и отслужил покаянный молебен.

А тут еще Егер – совсем озверел на учениях. Придумал строить из солдат каре – «живые крепости». Бегай до одышки, строй ему, жеребцу стоялому, коробки из людей!

Немчин же – подлый Ворон – раньше вертелся все молчком да молчком, а сегодня орет, не переставая. Часто пускает в ход шпагу в ножнах – заместо батога.

Люди, дождавшись ужина, никак не могли угомониться. То здесь, то там из-под телег вылетали злые шепотки.

Баальник, чуя недовольствие в лагере, скинул с себя рядно, чем укрывался, и пошел вдоль телег – искать Вещуна. Видимо – его время пристало.

Вещун и не ложился. При свечном огарыше чел с неровного куска кожи непонятные знаки, писанные желтой краской. Или – золотом. В кожаном мешке мешал травы, сушеные плоды.

Баальник тут же увел глаза в сторону.

– Что, людины роиться начали? – встречь Баальнику спросил Вещун.

– Пожалуй, человече, настала твоя пора, – хмуро согласился старый варнак. – А то ведь могут и в уход сорваться. Оченно сильно шибает от сего холма неприязненной силой. Будто в адово чрево заглядываешь.

Вещун на эти слова передал Баальнику кожаный мешок, полный травного сбора.

– Пали костер, ставь два котла с водой, заваривай сей травный сбор. Ежели княже вопросит – зачем? – ответствуй, что для правильного настроения.

Солдаты и возчики, заметив, что Баальник оживляет угли в костре, примолкли. Потом стали подтягиваться ближе к огню, к артельным котлам с закипающей водой.

– Это почто? – настороженно спросил жилистый и резкий в движениях вятский Ванятка из Царевококшайска. – Это велено?

Егер два дня назад назначил вятского командовать полубатальоном – вторым пехотным каре – и парень еще не пришел в себя от верховенства, все покрикивал.

Баальник сдержался, утолокал внутрь горла ухоломную каторжную словопляску. Тихо ответил:

– Чаю надо отпить. Сна нет. Присоседивайся.

От котлов пошел приятный запах, солдаты полезли из-под телег на огонь.

– Я этого иноземного Ворона, ей-ей, в земле утоплю, – расхвастался вятский, выпив треть кружки взвара.

Баальник с опаской глянул на сидящего в тени Вещуна: не много ли тот намешал веселой травки? Старик Вещун огладил свою длинную седую бороду. Баальник успокоился и, дуя на кипяток, стал потихоньку отхлебывать горячий настой. Через три глотка в теле полегчало, тяжесть с души ушла – будто помолодел!

А у костра уже шумел вполне радостный разговор, собралось к огню человек семьдесят молодых парней, некоторые даже затеяли междусобойную борьбу.

Уловив, что вятский Ванятка уже подсмыкивает рукава солдатской рубахи – драться, Вещун поднялся во весь рост и шагнул к костру.

Шумливые разом угомонились.

– Сказку сейчас баять стану, – отчетливо, чтобы слышно всем, сообщил солдатам Вещун. – А то вы, ребятушки, вроде как маленько низом стали исходить у этого холма…

– Изойдешь тут, – прогундел невидимый в дальней темноте парень, – ведь даже мимо этой горушки проходишь – невмочь берет охота – поссать. И, братцы, сразу, сразу, вдруг – охота! Льешь прямо сквозь портки!

– Вот этого ссанья завтра ни у кого не будет, – строго ответил в темноту же Вещун. – Оно у вас в головах, не в брюхе. Выпьете моей травушки – больше не потянет на мочегоние. Ну, говорю я сказку?

– Говори, отец, слушаем! – крикнули повеселевшие голоса.

***

ПОУЧЕНИЕ ВЕЩУНА О ТОМ, КАК НАДО ПОНИМАТЬ РУССКИЕ И ПРОЧИЕ СКАЗКИ

– Бают так, – начал первую сказку Вещун, – что стылой осенью летел комар, искал – где бы ему погреться. И увидел в лесу теремок…

– Эту сказку ты соплястым бай, – встрял никак еще не упокоенный пользительным питьем вятский Ванятка, – а мы знаем: потом мышь прибежала, опосля заяц прискакал, потом петух, потом лиса, потом медведь. Нас, пацанов, бывало, на Пасху соберет поп и давай трындеть, какой, мол, медведь неуклюжий – развалил избу, зверям плохо сделал. Мол, так, робяты, нельзя!

– Ну а чем та сказка кончилась, что вам поп балакал? – вопросил Вещун.

– Ну, как чем? – ободрился вниманием вятский, – собрались те зверушки да вместе с медведем и выстроили новый теремок. Большой, значит, теремок, чтобы всем места хватило! Даже медведю!

– Одобряете сие сказание? – громко обратился к людям белобородый старик.

– Хрен тя! – отозвался из темноты глухой бас колывана Корней Иваныча. – Медведь, поди, деревья ворочал на той стройке – таскал, пилил, укладывал… А те, заморыши, комар да заяц, петух да лиса, они, поди, токмо и командовали…

– Так ведь сказка… она вроде нашими дедами да прадедами сочинена для поучения… – удивился молоденький солдатик из артиллеристов. – Они обидного для людей не скажут…

– Для поучения, говоришь… – задумчиво протянул Вещун. – А ведь то поучение – отвратно, люди! Русскому народу то поучение серпом не токмо что промежность сечет, но и голову. Вот вы ссать бегаете от сего древнего кургана, как бы с испугу, а почему? Да потому, что правды не знаете. Ту правду покрали у вас лживыми сказками да обструганными поговорками. Вас, людей ранее сильных да могутных, взяли да тихим словом и превратили в скотину… которой только бы мочиться на каждом углу!

– Ты, дед, не свирепей! – грозно поднялся в рост вятский. – Ты видал, чтобы я бегал с испугу? Ври да не завирайся!

Дед Баальник чутка отодвинулся от Вещуна. Вятский оказался нервически крепок, пока его травкой угомонишь – ведра настоя не хватит. Но и Вещун… тоже хорош старик. Зачем вызывать на себя грозу? Вятский Ванятка, конечно, старика не тронет, но унизит, это – запросто… Не надо бы…

– Ты, паренек, сядь, – ласково попросил вятского длиннобородый старец Вещун, – сядь – прошу! – и неожиданно дернул солдата за штанину возле лодыжки. У лодыжки явственно хрустнуло. Вятский взвыл.

Он, как стоял миг назад, так теперь – сидел. Еще бы чуть – и сидел бы… в костре!

– Во дает старикан! – заорали в голос солдаты, – как сумел?

– Поживи с мое – не тому научишься! – опять посуровел Вещун. – Слушайте от меня, людины, ту правильную сказку про теремок!

У костра сразу стало тихо.

Артем Владимирыч спал только вполуха. И сразу заслышал разноголосицу у дальнего, не караульного костра. Солдаты балуют, дело молодое. Однако в той тишине прослышал князь чистый голос Вещуна.

Сон мигом пропал. Старовер Калистрат Хлынов просто так, от чувств душевных, стариков бы не сопроводил с князем. Есть, видно, у матерого кержака свои виды на этот поход. Так что не вред – пойти к костру, послушать.

Князь накинул свою тужурку на Егера, беспробудно спавшего рядом, и двинулся на огонь костра. Тихо присел во тьме, прислушался…

– В любой сказке, люди, надо искать тот смысл, что прямым и верным намеком передали нам предки, – говорил, весь освещенный огнем большого костра Вещун.

– Да какой туточа, в теремке, намек? Что медведь – чижолый зверь? – опять захорохорился вятский. – Так то все знают! Ну, робя, кто на медведя ходил? Ведь тяжелый он зверь, а?

– В точку попал! Молодец! – выдал вятскому похвалу Вещун. – Медведь – зверь тяжелый и большой. А кто ему в древности поклонялся? Чей это был тотем?

– Наш, наш! Русский! – раздались голоса со всех сторон.

– Нет, – упорствовал вятский, – наш, вятский тотем – атакующий сокол! Хоть мы и русские! Выходи, кто не согласен!

– Все согласны! – громко, досадуя на говоруна, выкрикнул князь.

К нему обернулись, узнали и вятского крепко завалили в траву, чтобы молчал – от греха..

– Да, медведь – сие в глубокой древности был общий знак племенного, а теперь уж и народного объединения славян, – согласился Вещун. – И Ванятка прав. Каждое племя свой родовой знак имело. Вот мое племя – имело знак быка.

– Понял! – вдруг взвился от костра, чуть не опрокинув настой, молоденький солдатик из артиллеристов. – Лиса – это инородческий, этот, ну, как его?.. Ну, знак. Киргизов всяких да татаров… тотем!

– А Петух? – спросил из темноты князь, зная, впрочем, ответ, но желая раззадорить солдат.

Зря спросил.

Вещун, вот чертова голова! Встал, поясно поклонился в сторону князя, потом лишь ответил:

– Да, то – знак галлов, Ваше сиятельство! Сиречь, нонешной драчливой французской нации!

Солдаты весело загалдели, поминая петухов и французов в одном смысле.

Вещун дал людям угомониться и закончил объяснять правильное понимание древней сказки:

– А конец, радостный конец сей иносказательной повести, нам, русским да словенам, велели приделать греческие монахи, что пришли в наши домы и храмы опосля деления единой Православной Церкви надвое: нашу и католическую. Звали подлых папских монахов – Кирилл и Мефодий… Много зла исделали оне памяти русской – велели наши древние летописи на коже – по монастырям – жечь, книги, берестяные да деревянные – тоже жечь. Да к тому же велели наш древнейший на земле азбуковник – поправить… Так поправить, что теперь дети азбуку тую учат в год – не менее… А раньше учи за день, а на третий день уже и читать могли…

Все же высвободился от рукастых солдат неугомонный вятский Ванятка:

– А почто наши, русские, таковое злобство допустили?

– А оттого допустили, что началась между русскими замятия, волею князей, резня началась за земли, за людин – пахарей да скотоводов. В той замятие, парень, было, поверь, не до азбуки… И не до письмен. Крови пролилось – страх… Своей крови, не поляцкой…

– Эхма! – Вскрикнул вятский и, закрывшись руками, повалился в траву…

Тишина встала возле костра. Князь Артем Владимирыч поразился многомудрию старика. Здесь-то, в землях неведомых, то многомудрие было в пользу, а вот в Петербурге не сносить бы старцу головы. И дня – не сносить.

Вятский Ванятка вдруг резко сел:

– Слышь, старец Вещун, а все же получается, если без докончальной поповщины – хороша сказка про медведя, так?

– Хороша… – осторожно протянул Вещун.

– Нет, теперь и правда – хороша сказка! Пришли мы медведем и – плюх посреди мышиных да лисьих земель! Те зверята и разбежались! А земли стали – наши! Молодец, Вещун! Правдиво нас учишь!

Подал голос и молодой артиллерист:

– Тебе, Ванятка, этих малых зверей не жалко? Куда им, бедным, бежать?

– Земля большая! – нахраписто отозвался вятский. – И теремков на ей много. Пусть к ним бегут и на те теремки садятся!

– А ежели в тех теремках – тигры али рыси? – тоже завелся артиллерист.

Снова стала назревать небольшая кулачная расправа в кругу.

Князь Артем Владимирыч решил ее погасить, понимаючи, что Вещун людей собрал у костра не за дракой.

– Вещун! – громко позвал князь. – Ты же галльскую сказку о красной шапочке знать должон?

Вещун помолчал. В его светлых глазах сверкали огоньки костра. Подумал, потом сдержанно кивнул князю.

– Вот и объясни людям, жалко или не жалко тех зверей, на коих наш медведь свое гузно пристроил! – распорядительным тоном сказал Артем Владимирыч.

Взяв от кого-то, в темноте невидимого, теплую кружку взвара, Артем Владимирыч отправился к себе на лежак, приспособленный под телегой. Собрался выпить горьковатую, приятно пахнувшую настойку трав, да вдруг отчетливо вспомнил, кто ему передал кружку с напитком.

Гербертов передал!

Артем Вадимирыч махом опростал кружку на тележное колесо. Лег, повернулся на правый бок, толкнул Егера, чтобы не храпел, и быстро заснул.

– Давай сказывай про красную шапочку! – требовали солдаты у Вещуна.

– Не могу понять, как это княже мог вам позволить услышать про сие непотребное действо, – сокрушался старик.

– Давай рассказывай, – махнув остальным солдатам пудовым кулаком для тишины, потребовал вятский. – Мы такой сказки не слыхали ни от дедов, ни от прадедов!

– И не услышите! – проворчал Вещун, – ибо сказка сия не русская, а подло сочинена как раз в галльской, сиречь – в католической, не Православной земле!

– Тем паче – давай говори! – озлился Вятский. – Ворога надобно знать в лицо! Разве нет?

– Ладно… – как бы в неохотку согласился Вещун. – Вы здесь, в Сибири, малость уже пожили, много чего наслушались о нравах и обычаях здешних инородцев…

– Про галлов давай! – Подсунулся вятский к огню.

– Галлы, возможно, тоже до христианской поры имели странные обряды и обычаи, – продолжал старик, – а опосля решили их сокрыть, как подлые греки сокрыли от вас, люди, истинное сказание о медведе и теремке. Ладно… Им еще отмстится… Говорю о галлах. Вот у галлов, стало быть, жила девочка со своей матерью. В лесу. А на другом конце леса – жила бабушка девочки. Однажды мать напекла пирогов, надела на голову девочки красную шапочку и отправила ее с гостинцем – с пирогами – к бабушке. За девочкой в красной шапочке увязался волк, первым прибежал к избушке бабушки, съел бабушку, а потом съел и девочку в красной шапочке. Но тут случайно пришли охотники с ружьями, убили волка, распороли ему брюхо, и выскочили оттуда живые и невредимые и бабушка, и внучка.

– И – все? Вся сказка? – удивился вятский Ванятка.

– Вся, – подтвердил Вещун. – Так написано в ихних, французских книжках.

– Вот добросери – эти галлы! – покрутил головой вятский. – Ни интересу в сказке, ни страху. Так, смех сблажной. Давай, старик, расскажи-ка нам лучше русскую сказку. Да растолкуй ее нам, как положено! Как про медведя.

Народ у костра зашумел – мол, да, хорошо бы послушать русскую сказку.

– А почему тогда князь велел вам услышать про красную шапочку? – недобро колыхнул бородой Вещун. – Князя ослушаться мне невместно!

– А чего там еще слушать? – спросили из темноты. Спросили с тревогой. Вещун узнал по голосу личность Гербергова и с удовольствием ответил:

– А то слушать, что на самом деле это есть описание древнего обряда – убийства детьми своих престарелых родителей! – врезал в упавшую тишину рассказчик. – По этой, так красиво замазанной монахами Папы Римского сказке, на самом деле выходит вот какая правдивая история. Когда родители галлов или других подлых народов не могли больше добывать еду и кормиться сами, их дети готовили старикам – отцу с матерью – вкусную пищу и посылали самого младшего ребенка отнести эту пищу в дом родителей. Ребенку надевали на голову красную шапочку. И старики сразу понимали, что вечером придут к ним их дети и лишат стариков жизни…

– Как? – спросил сипло вятский, – как – лишат? Убьют – стариков?

Тут вмешался в разговор Баальник.

– Задушат, – обыденно сообщил он. – Поживете, ребятушки, в Сибири – все доподлинно проведаете… Здесь у местных народов до сих пор такой обычай… Убивают стариков-то… Но это не со зла. От скудости жизни и пропитания. От голода. Простить сии народы нам надобно. По душе их…

– Нет, – продолжал горячиться вятский, – теперь мне не надо молитвы читать, если я на эту землю пришел! Я сначала должен здесь свой закон установить, православный и праведный, а уж потом – здесь жить!

Сказал и рухнул в глубокий сон.

Вещун сделал тихий знак Баальнику. Половина солдат уже спала умягчающим травным сном. Вторая половина со сном боролась, слыша где-то человечьи голоса.

Оба старика тихо пошли от костра, в темень, поддерживая один другого на неровностях земли.