Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 75 страниц)

Глава 10

Барон поднёс свечу ближе, и я дочитал бумагу до конца.

Подпись стояла внизу, разборчивая, с завитком.

Порфирий Данилович Шамшев.

Я прогнал это имя в голове, пытаясь вспомнить, кто этот человек. Память Михайлы молчала, ну да с неё спрос невелик. Хуже было другое. Молчала и моя собственная память.

А уж она‑то молчать права не имела.

Историю выслушивания я знал так, как знает её человек, тридцать лет проработавший ухом. Аускультация – так это называли в моём веке.

Помнилось мне всё. Кто придумал, когда, у кого учился и кто у кого перенял. Водились в этой истории свои гении, свои завистники и свои опоздавшие на год бедняги. Шамшева среди них не значилось. Ни в каком качестве.

Я и сам не должен значиться в этой истории. Просто так уж вышло. Я попал в этот мир и принялся его менять. Сам вплёл себя в историю.

Но кто такой этот Шамшев?

– Ну? – Барон стоял рядом, и огонёк свечи в его руке подрагивал. – Что скажешь?

– Скажу, что бумага складная. И лживая от первого слова до последнего, – заключил я.

– Это я и сам понял! – Он грохнул подсвечник на столик. – Ты мне другое скажи. Делать что станем? У меня в этих трубках половина вложена, ежели ты запамятовал!

– Помню, Пётр Кузьмич. – пожал плечами я. – Как такое забыть?

– А коли помнишь, слушай. Я завтра же могу съездить к твоему знакомому. К Полторацкому. Ты ведь говорил, что он здорово тебе помог с печатью? Может, и тут нам поможет. Так… Значит, сначала к Полторацкому, а после к…

– Никуда вы завтра не едете, – отрезал я.

Барон осёкся. Такого тона он от меня не слыхал, да я и сам от себя не слыхал. Но иначе было нельзя. Понесёт по знакомым, наломает дров, а поправлять после мне.

– Это отчего же? – грозно спросил он.

– Оттого что вы сами меня учили. – Я сложил бумагу вдвое. – Кто атакует, не сосчитав чужих штыков, тот кладёт полк. Мы ведь даже не знаем, кто таков этот Шамшев. Один он или за ним кто стоит. Дурак он или умница. Сперва разведка, Пётр Кузьмич. Потом война.

Бутурлин пожевал ус. Крыть было нечем, я побил его же козырем.

– Разведка… – проворчал он. – Гляди, Михайло. Досидимся мы с твоей разведкой.

– Не досидимся. Ход протесту дадут не скоро, канцелярия быстро не умеет. Время у нас есть.

Он ушёл наверх, тяжело ступая по лестнице, а я остался в передней при одной свече и перечитал бумагу в третий раз.

Апрель. Заявитель представил прошение своё в апреле сего года.

Вот где сидела ложь, и я знал это твёрже собственного имени. Трубку для выслушивания груди свернёт французский доктор по фамилии Лаэннек, лет через десять с лишним. Свернёт из бумажного листа, застеснявшись приложить ухо к груди полной дамы. Я помнил даже этот анекдот из учебника. В апреле тысяча восемьсот пятого года такого снаряда не существовало нигде на земле. Ни в России, ни во Франции. Нигде.

И тут я начал понимать, в чём дело…

Впервые за всё время пребывания в этом времени я осознал, что происходит.

На что же я влияю? Проклятье… Да я влияю на всё! Только сейчас я это осознал в полной мере.

Я единственный человек в империи, который знает про историю трубки наверняка. И я же единственный, кто не может сказать об этом вслух. Всякое моё доказательство упирается в вопрос, откуда мне сие известно. А на этот вопрос у меня нет ответа, пригодного для чужих ушей.

С момента попадания в это тело знание будущего служило мне козырем. Нынче оно впервые встало поперёк горла кляпом.

Была, впрочем, мысль и похуже. Я додумал её до конца, раз уж взялся.

А что, ежели история сдвинулась?

Двигаю‑то её я. Дюжина трубок работает в военном госпитале. Наставление идёт с каждым футляром. Всякий лекарь, купивший трубку, выучивается по нему сам и учит соседа. Что, ежели какой‑нибудь дельный человек поглядел, послушал да и додумался до того же на десять лет раньше срока?

Я повертел эту мысль так и этак. И отложил. Не сходилось. Додумавшийся сам подал бы прошение после моего и спорил бы открыто. Задним числом в апрель прячется только лжец. Честному первенству чужая привилегия не страшна, а вот лжецу страшна, и ещё как.

Стало быть, ложь. А у всякой лжи есть автор и есть цена. Осталось узнать и то и другое.

Наверху я достал чистый лист, обмакнул перо и остановился.

Начинать надо было со ссоры с собственным братом.

Андрей просил три вещи. В истории не попадать, ни с кем не судиться и не ставить наши фамилии рядом ни в единой бумаге. Нынче я не мог исполнить ни одной. Смолчать на протест значило отдать трубку, а с нею имя. А на имени у меня держалось всё, от хинного дела до книги, которой я ещё и написать не успел.

Прости, брат. Ты просил поводов не давать. А мне его уже дали, и спрашивать меня никто не стал.

Утром, до больницы, я изловил Гришку в сенях.

– Дело к тебе. Помнишь Сычёва? Я как‑то просил тебя разузнать, слышно ли о нём что‑то во дворах или нет.

– Как не помнить. – Гришка приосанился. – Конечно! А что такое, барин?

– Так вот, искать его не надо. Пускай бегает, на то и расчёт. Жалоба наша подана, и скоро его станут спрашивать казённые люди. А ты слушай другое. Как только по тем дворам забеспокоятся, забегают, станут за него хлопотать или деньги собирать, ты мне о том же часе доложи. Мне не беглец нужен. Мне нужны те, кто за него вступятся.

Нужно было ввести в игру ещё одного человека. И им был Гришка. Уж он в плане сплетен не хуже Никитина. Быстро выяснит, кто о чём судачит.

А то уж больно много у меня недругов развелось. Красовский со Званцевым и их наёмный Сычёв. А теперь ещё и «новый владелец» трубки. Шамшев.

Эх, чувствую, разгребать мне это дело придётся непросто.

Но справиться я обязан.

– Понял, барин. – Гришка поскрёб в затылке и расплылся. – Стало быть, глядим не на зайца, а на кусты! Верно?

Формулировка мне понравилась. Пожалуй, я это даже запомню.

* * *

В больнице меня ждала удача. Робек приехал, наездом, как всегда, и я перехватил его в коридоре, когда он выходил из женской половины.

– Слабый стол ваш изучил, Михаил Алексеевич. Хороша идея! – сказал он вместо приветствия. – Читал в журнале. Смотритель всё подписал.

– Подписал, Михаил Михайлович, – кивнул я. – К счастью. Без таких перемен мы бы части больных ни за что не помогли. Таково моё мнение.

– Как вы его уговорили?

– Славой. Деньгами не вышло бы, он их считает лучше меня.

Робек хмыкнул. Блёклые северные глаза его на миг сделались весёлыми.

– Верно. Скупых берут не расчётом. – Он двинулся по коридору. – Идёмте, у меня полчаса. Что с трубками?

– Сила Гордеич режет третью дюжину. Целая дюжина ушла в военный госпиталь, и там она уже не гостья, а работница. Штаб‑лекарь просит вторую и наставление, как учить младших. Удалось всё‑таки их расшевелить. Начали привыкать лекари.

– Вот это очень хорошо, Салтыков. Дороже всего. Не думал я, что это дело у нас с вами получится, но мы справились. Благодаря вам.

– Это только начало, – заключил я. – И об этом разговор ещё будет. А сперва я хочу спросить вас о другом.

– Ну?

– Об оспе.

Робек замедлил шаг.

– Отчего вдруг?

– Оттого что месяц назад я полдня простоял в доме, где десять детей лежали в сыпи, и полдня слушал вокруг себя слово «оспа». Там обошлось, хворь была летучая. «Ветрянка», – уточнил я. – А я с тех пор всё думаю, что в другой раз может и не обойтись. Трубки нынче идут сами, мастер работает, госпиталь учится. Мне за ними больше бегать незачем.

Он помолчал шагов пять. Потом свернул в пустую лекарскую, притворил дверь и сел, положив руки на колени.

– Спрашивайте.

Отлично. Этого я и ждал. Передо мной тот самый, один из немногих людей, с кем можно поболтать на эту тему. Историческая личность.

И я этим знакомством воспользуюсь. Во благо пациентов, разумеется.

Я достал тетрадь. Робек одобрительно кивнул на неё и заговорил тихо, ровно, важничать он не умел вовсе.

Он уже понял, что я собираюсь заняться прививками, как и он. А потом сразу перешёл к делу:

– С чего начать думаете?

– С материи. Проще всего просить в оспенном доме, дело‑то казённое.

Оспенным домом в этом веке звали гибрид пункта вакцинации и закрытого карантина, куда свозили сирот и коров для получения свежей вакцины. А под таинственной «материей» скрывалась обыкновенная межтканевая лимфа из созревшего оспенного пузырька. Ткнуть ланцетом в чужую пустулу, собрать каплю гноя на стеклышко и перенести в царапину на коже здорового человека – вот и вся нехитрая технология Дженнера, которую здешняя медицина продвигала на государственном уровне.

– Дело казённое, тут я с вами согласен, – кивнул Робек. – Четыре года как под покровительством самой Марии Фёдоровны. Первому привитому в империи мальчонке, слыхал я, фамилию дали Вакцинов. – Он усмехнулся углом рта. – Только вот что я вам скажу про казённую материю. Возят её на стёклышках, под воском. Летом она живёт, а по морозу половина приходит мёртвой. Царапаешь дитя, ждёшь пузырька, а пузырька нет. И поди знай, материя ли была пуста или дитя невосприимчиво.

– Стало быть, стекло ненадёжно.

– Стекло годится на сто вёрст и на тёплый месяц. – Робек поднял палец. – А надёжна живая цепь.

Под цепью Робек подразумевал непрерывный живой конвейер из людей. Врач каждую неделю прививал нового человека лимфой из созревшего пузырька предыдущего, и если эта человеческая цепочка прерывалась, вирус погибал, а работу приходилось начинать с нуля.

– С плеча на плечо, – продолжил он. – Привил одного, на восьмой день взял с его пузырька и привил следующих. Пузырёк на восьмой день налит и чист, вот тогда и брать надо. На десятый уже поздно, там гной, а в гное силы нет.

– Восьмой день, – записал я. – А ежели цепь порвётся?

– Тогда всё сначала. За свежей материей хоть на четыреста вёрст. – Он повернулся ко мне. – Я на Камчатке цепь два лета вёл, от острога к острогу. Полторы тысячи вёрст, ежели считать по совести. А зимой цепь не водят, Салтыков. Зимой её держат при одном месте и берегут, как огонь в печи.

В моем двадцать первом веке вакцины хранили в холодильниках годами. Здесь же единственным «холодильником» для живого вируса было человеческое тело. Чтобы вакцина не погибла, врачам приходилось выстраивать непрерывный живой конвейер. Каждую неделю нужно было прививать нового ребенка, ждать, пока на его плече созреет правильный пузырек, брать из него каплю лимфы и колоть следующего.

Если наступит зима, дороги занесет или цепочка детей прервется – «живой огонь» погаснет. Вакцина исчезнет, и всю работу придется начинать с нуля, отправляя курьера за сотни верст за новым штаммом.

Я записал и это, и рука моя сама подчеркнула слово «зимой».

На дворе стоял ноябрь. Вывод напрашивался сам, и я проговорил его вслух, чтобы проверить на Робеке.

– Выходит, до весны мне не прививать город. До весны мне имеет смысл только выучиться прививать. Один двор, одна слобода. В таком духе, верно?

– Выходит так, – кивнул Робек. – И скажу вам, это самое умное, что вы могли придумать. Кто начинает широко, тот широко и ошибается.

– Тогда двигаемся дальше. Следующая тема, – проговорил я. – Учёт.

– Реестр. – Он произнёс это слово с удовольствием. – Кому, когда, с чьего плеча. Без реестра вы через год не докажете, что дитя привито, и привьёте его вторично. И, что важнее, не сыщете, где цепь порвалась. Реестр в этом деле половина медицины.

– Реестр будет вести Никитин. У него рука верная и терпение железное.

– Годится. Теперь спрашивайте главное. Вы ведь до него ещё не дошли.

Я поднял глаза от тетради. Робек глядел на меня и ждал.

– Люди, – сказал я.

– Люди, – вздохнул он. – Понимаю, к чему вы клоните. Работать с людьми будет трудно. Материю добыть можно. Цепь вести можно. А вот заставить мать подставить дитя под ланцет нельзя никакими силами. Уговаривать бесполезно. Мне на Камчатке болтали, что я ворожу коровьей кровью. Учёные мужи в столицах писали то же самое, только по‑латыни.

– И что делали вы? – поинтересовался я. Мне всерьёз хотелось обучиться у этого человека. Он – тот, кто может мне помочь в моём просветительском деле.

– Искал человека, которому верят. В остроге я привил первым сына старосты. При всех, на площади. И потом неделю ходил мимо его двора, чтоб видели, что я не сбежал. На девятый день староста сам вывел мальчишку и показал плечо. После этого пошли ко мне.

– Не убеждать. Показывать.

– Именно. И начинайте с одного двора. Дальше оно пойдёт само, слухом. Слух в этом деле сильнее указа.

Я дописал страницу и поставил точку. План лежал передо мной весь, как лежит на столе разобранный инструмент. Материя от своей коровы, цепь с плеча на плечо со взятием на восьмой день, зимой держать огонь при одном месте, реестр за Никитиным, а первым прививать того, кому люди верят, и делать это у них на глазах.

А в самом низу листа я приписал для себя ещё одно имя, которое вслух не назвал. Мейер говорил мне когда‑то, что Мария Фёдоровна первой благословила дженнерово прививание и что я, лекарь её больницы, в её вкусе. Ежели дело дорастёт до Опекунского совета, ход наверх у меня есть. Пусть лежит до времени.

– Благодарю, Михаил Михайлович. Вы мне нынче полгода работы сберегли, – сказал я.

– Сберёг. – Робек поднялся. – Оттого что сам эти полгода когда‑то потерял. Ну, а теперь выкладывайте, что ещё сказать хотели. Вижу ведь, что у вас для меня есть ещё одна тема, но вы о ней говорить не спешите.

Я рассказал. Про пришедший мне протест, про апрель, про Шамшева. Робек слушал, не перебивая, и лицо его делалось всё суше.

– Апрель, – повторил он, когда я кончил. – Занятно. А ведь я, Салтыков, вашу первую трубку в руках держал. Бумажную ещё, из скорбного листа свёрнутую. Брал у вас на неделю, проверял на своих больных. И было это летом.

– Готовы подтвердить письменно? – спросил я.

– Отчего же нет. Я в среду уезжаю до Рождества, так что запрос пишите нынче. Бумага, писанная перед самой дорогой, выйдет короткая. – Он усмехнулся. – Но с датой. А в вашем деле, как я понимаю, дата и есть всё.

Так у меня появился в этом нелёгком деле серьёзный свидетель.

И его бумага может сильно повлиять на предстоящий спор с неизвестным конкурентом.

* * *

Фрол явился на другой день, сияющий, и ещё с порога лекарской было видно, что он принёс добычу.

– Михайло Алексеич! А я вам корову сыскал!

– Какую корову?

– Дак с оспой! – Он так яро развёл руками, что чуть не расшибся об мебель. – Вы ж вчерась при мне Михал Михалыча про коровью оспу пытали. Я и смекнул. У знакомой бабы на Охте, я ей в прошлом годе зуб рвал, скотница ходит с болячками на пальцах. Я нарочно сбегал поглядел. Пузырьками, сизые, налитые!

– Ты сбегал и поглядел? Хорошая работа, Фрол! Инициативно, молодчина.

– А как же. – Он похлопал себя по груди, где под фартуком лежала Настина тетрадь. – Я ж теперь при науке сторож!

В субботу мы поехали на Охту втроём, с Никитиным и Фролом. Скотница, конопатая девка лет семнадцати, прятала руки за спину и божилась, что хворь её пустяшная. На пальцах у неё сидели те самые пузырьки, каких я живьём отродясь не видывал, только на таблицах в учебнике. Хозяйке я посулил глядеть её мигрени до весны даром, и она сговорилась в четверть часа.

Дворовых детей набралось шестеро, от четырёх лет до девяти. Самый тонкий ланцет из скопинского набора брал царапину на плече так легко, что дети не успевали заплакать. Плакали уже после, за компанию. Никитин сидел за столом с реестром и выводил, высунув язык от усердия. Имя, лета, число, с чьей руки.

Бабы стояли в дверях, крестились и глядели напряжённо.

– Восемь дней, – сказал я им, убирая ланцет. – Через восемь дней позову вас всех и покажу плечи. И покуда не покажу, никого больше прививать не стану.

Бабы молчали. Одна, самая старая, плюнула через плечо. Что ж, Робек предупреждал. Слух сильнее указа, а слух надо ещё заслужить.

Обратно я велел подать информацию о вакцинации через печатню. Там дожидался меня свежий тираж памяток, и забрать его следовало до воскресенья.

Из печатни я вышел со стопкой листов, перевязанной бечёвкой, и остановился на крыльце.

У соседней лавки, спиной ко мне, стоял человек в щегольской шубе и с глубочайшим вниманием разглядывал витрину. За ней находились хомуты.

Шубу эту я знал. И манеру эту знал тоже.

Я мысленно перебрал места наших встреч. У ворот больницы, раз. Во дворе, с каретой наготове, два. Теперь крыльцо печатни.

Жадовский. Где я только с ним уже не пересекался… Постоянно судьба нас сводит вместе. Случайность ли это? А вот и не факт.

– Аполлон Гаврилович, – окликнул я. – А вы, часом, не следите за мной?

Жадовский обернулся, не спеша и нимало не смутившись.

– Помилуйте, Михайло Алексеич. – Он прижал ладонь к груди. – Это вы третий раз оказываетесь там, где мне интересно. Кто за кем следит, вопрос, знаете ли, спорный.

– И хомуты вам интересны?

– Хомуты мне чрезвычайно интересны. – Он даже не поглядел на витрину. – Я собирался покупать лошадь.

– Вы не держите лошадей. Вы держите кучера с каретой.

– Оттого и присматриваюсь издали. – Он сдался и рассмеялся, легко и звонко. – Ну хорошо, сударь, ваша взяла. Я знал, что вы будете здесь. У меня к вам новости, а везти их к Бутурлиным скучно, там ваш барон, а он глядит на меня, как на врага народа. Пройдёмтесь, поговорим тет‑а‑тет.

Мы пошли вдоль лавок, и Жадовский заговорил, понизив голос.

– Я навёл справки про вашего обидчика. Порфирий Данилович Шамшев.

– Вам уже и об этом известно? – хмыкнул я.

– У меня широкая сеть информаторов, – ответил Жадовский. – И, заметьте, какова судьба! Я сразу же пересёкся с вами. И готов поделиться новостями.

До чего же всё‑таки странно. Готов поклясться, что он оказался тут нарочно. Не может быть, чтобы всё так легко совпало. Пока что Жадовский подаёт себя союзником.

Но так ли это?

Пока что причин не доверять ему у меня нет.

– И вот вам первая новость, извольте не поперхнуться, – продолжил Жадовский. – Шамшин не самозванец. Не обманщик.

– То есть как? – не понял я.

– А так, что человек он в определённых кругах известный и уважаемый. Изобретатель. Привилегии имеет, и не одну, и часть из них честные. Голова, говорят, светлая, руки золотые, разговор приятнейший. – Жадовский скосил на меня глаз. – Огорчены?

Огорчён я не был. Я был озадачен, и озадачен крепко. С проходимцем всё было бы просто. Уважаемый человек с настоящими привилегиями в эту картину не влезал никак.

– Дальше, – попросил я.

– Дальше новость вторая, и она хуже первой. Бумага его апрельская, сколько я сумел вызнать, подлинная. Он весной вправду подавал прошение. – Жадовский выдержал паузу. – Прошение на слуховой рожок для тугоухих. И писано то прошение было широко. Снаряд для передачи звука посредством полой трубы. Каково?

Я остановился посреди улицы.

Вот оно что. Никто ничего не подделывал. Рожок для глухих вещь старая, известная, таких прошений подают по дюжине в год. А написано широко, и в эту ширину при желании влезает что угодно. Хоть рожок, хоть моя трубка, хоть печная труба.

Выходит, изобретения разные, но спорить всё равно придётся.

– Он теперь заявляет, что моя трубка есть частный случай его изобретения, – медленно сказал я.

– Говорят, именно так и заявляет. – Жадовский глядел на меня с живейшим любопытством. – И опровергнуть это, заметьте, будет трудно. Бумага не лжёт. Дата не лжёт. Лжёт разве что правильность чтения этого дела. – Он склонил голову набок. – И вот вам вопрос от меня лично, задаром. Отчего человек, писавший весной про глухих, к ноябрю вдруг вспомнил про грудь? Кто ему подсказал, что тут есть что взять?

Ну как же… Конечно же Красовский. Имя это встало у меня в голове само, прежде всякого рассуждения. Труха под чужим клеймом, свидетельство на Гагину, теперь протест. Три удара за одну осень, и всякий раз чужими руками.

Вслух я этого не сказал. Жадовский поглядел на моё лицо и усмехнулся так, что стало ясно, он уже всё прочёл сам.

– Вижу, версия у вас уже есть. Не стану мешать. – Он приподнял шляпу. – Знаете, Михайло Алексеич, я с вами уже несколько месяцев общаюсь. И всё это время я наперёд знал, чем кончится всякая ваша история. А нынче, впервые, не знаю. Такого удовольствия я себе испортить не позволю. Оттого не прощаюсь. Буду с интересом наблюдать за вашей борьбой!

Он сел в карету, ждавшую, разумеется, за углом, и укатил.

Я стоял со стопкой листков под мышкой, и думал о том, что даже не спросил, откуда он узнал про печатню.

А, ну да. Глаза и уши по всем канцеляриям. Спрашивать бессмысленно, обижаться глупо, а пользоваться таким человеком…

Да. Пожалуй, можно.

* * *

Вечером я сел за письма.

Первым ушёл запрос Робеку, короткий и сухой, как он и велел.

«Прошу подтвердить письменно, что в июле сего года вы держали в руках снаряд для выслушивания груди работы лекаря Салтыкова и брали его для проверки».

Число, подпись.

Гришка снёс пакет на ночь глядя.

Потом я поднялся к Готье. Хотел немного передохнуть, а общение с учителем всегда мне в этом помогало. Ему я часто рассказывал о своих достижениях и получал дельные советы.

Тот сидел при свече, с книгой, и дверь отворил на первый стук.

– Лука Осипович, я с новостью. Книга моя безымянная получила первую главу.

– Вот как. И о чём же она?

– О том, чего делать нельзя. Никогда и никому.

Другими словами, глава была о противопоказаниях.

Готье подумал, кивнул и поглядел на меня поверх очков.

– Начинать с запретов. – Он прищурился. – Знаете, сударь, так строят фехтовальные школы. Сперва учат, куда не подставляться, а уж после, куда колоть. Дурного в таком порядке нет.

Что и требовалось доказать. Я не ошибся, и Готье считал точно так же

Я спустился к себе, и спать бы мне лечь, а я вместо этого снова достал протест. Захотелось перечитать его ещё раз, уже спокойно. Днём бумага жалит, а к ночи из неё проступает почерк написавшего.

Свеча горела ровно. Я читал медленно, строку за строкой.

И на третьей строке остановился.

Перечитал. Потом ещё раз, медленно, чуть ли не по слогам.

Поднялся, достал из ящика стола своё печатное наставление, то самое, что идёт с каждым футляром, и положил оба листа рядом. Поднёс свечу ближе.

Вот значит как…

Ошибки не было. Я проверил слово за словом, как проверяют дозу яда, и ошибки не было!

Вот теперь я понял про господина Шамшева одну вещь. Простую, ясную и такую, от которой вся завтрашняя война поворачивалась другим боком.

Жадовский ошибался, и барон ошибался вместе с ним.

А хуже всего, что до этой самой минуты ошибался и я.

Всё не то, чем кажется.