Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 75 страниц)

Глава 12

– Не брешут, – твёрдо сказал я.

Скрывать правду нельзя. Честь мне этого не позволит. Пётр Бутурлин дал мне жильё в своём доме, и обманывать я его не стану. Но и обвинять себя не дам.

Барон не шелохнулся. Только пальцы его на столе медленно собрались в кулак.

– Повтори‑ка, Михайло, – велел он.

– Не брешут, Пётр Кузьмич. Я лечу поручика Ртищева. Восьмой день.

Он поднялся так, что стол качнуло и огни свечей легли набок. Голос его едва сдержался от крика.

– В моём доме! Хлеб мой ешь, за моим столом сидишь, с детьми моими общаешься… – он задохнулся, ткнул рукой куда‑то вверх, где спали Митя с Николенькой. – А сам ходишь к нему! К этому! Ты что же думаешь, Михайло? Раз я ничего не делал, значит, не знал правды? Знал я, кто поранил Сергея. Знал, почему мой сын так страдал. Но не вмешивался, потому что он такой же гордый, как и я. Ты лечишь этого гада, а в то время…

– А в то время, когда Сергей был здесь, именно я лечил его рану, – я позволил себе перебить барона. – Теми же руками, которыми лечу сейчас врага вашего Серёжи.

Барон осёкся. Постоял, тяжело дыша, и пошёл по гостиной, из угла в угол. Половицы стонали под ним.

– Зачем? – он остановился напротив. – Вот ты мне скажи. Лекарей в городе прорва. Отчего именно ты им занялся? Тебя‑то каким ветром к его постели занесло? Уж больно странно всё это выглядит. Не похоже на простое совпадение.

– За мной прислали. Я не знал, к кому еду, имени мне не сказали. А когда узнал, было уже поздно.

Я не оправдывался перед ним, лишь излагал факты. Если вдруг решит изменить мнение обо мне… Что ж, так тому и быть. Но я ни о чём не жалею. Ведь поступаю как лекарь. Так, как давал клятву когда‑то.

Иначе и не могу.

– Поздно⁈ – барон грохнул ладонью по столу, свечи подпрыгнули. – Встал да вышел, вот и вся недолга! Что тут позднего⁈ Плевать бы на этого гада! Ты бы мог спокойно уйти, и никто бы тебя не осудил, Михайло. О каком ещё «поздно» тут может идти речь?

– Он умирал у меня на глазах, Пётр Кузьмич. Вот что тут позднего.

– И пускай бы…

Он не договорил. Слово уже вышло на язык, я видел его, но барон стиснул челюсть и загнал его обратно. Он был прямолинейным человеком, но тут вдруг решил проглотить сказанное. Нечасто за ним такое замечалось, но за это я зауважал его ещё больше.

– Не пускай, – ответил я на несказанное. – Так у нас в ремесле не бывает. Лекарь, который выбирает, кого спасать, а кого бросать… Кто это? Это уже палач! Просто ленивый. Я не выбираю, кого резать, а кого на смерть бросать. Моё дело – лечить. Таков долг, Пётр Кузьмич.

– Долг… – барон выговорил это слово с некой неприязнью. – А передо мной у тебя долга нет? Я тебя, чужого, в дом взял. Поручился. Детей своих к тебе допустил, как к родному. И что же, я не заслужил знать, что мой лекарь врага моего дома с того света тащит?

– Заслужили. Оттого я вам и сказал правду в ту же минуту, как вы спросили. Но больше я не скажу ни слова. Ни как его лечу, ни что с ним, ни что он говорит. Я дал ему слово молчать. Такое же слово, Пётр Кузьмич, какое даёте вы. Судите меня за это как хотите.

Барон глядел на меня долго. Гнев в нём ещё ходил, я видел это по желвакам, но поверх гнева уже проступало адекватное мышление.

– Вот как, значит? – хмыкнул он. – Ловко ты меня, Михайло, за мои же принципы схватил! Я ведь всю свою жизнь слово привык держать. Никогда не нарушал, – он махнул рукой и сел в кресло. – Ответь мне одно, без ваших лекарских тайн. Он подыхал, когда ты вошёл?

– Подыхал, – кивнул я.

– И ты его вытащил.

– Вытаскиваю. Ещё не вытащил.

– Чёрт бы тебя взял, – сказал барон почти спокойно. – Чёрт бы тебя взял, Михаил Алексеевич, с твоим ремеслом вместе. Легче бы мне было, если бы ты соврал.

– Знаю. Оттого и не соврал, – кивнул я. – Ну разве ж я неправильно поступаю? При всём уважении к вам, Пётр Кузьмич, разве могу я поступить иначе? Кто ж я после этого? Не лекарь я тогда, и грош мне цена. Вот и всё.

Он помолчал, потирая грудь широкой ладонью слева, и я машинально отметил этот жест. Потом заговорил, уже другим голосом. Спокойным, но всё ещё властным.

– Стало быть, так. Лечи, коли клялся. Тебя не переломишь. Но в доме моём этого имени не поминать. Дарье Гавриловне ни звука. Она и так за Сергея тревожится. А уж про этого гада и вовсе поминать не стоит при ней. Детям тем паче. И Серёже в письмах ни полслова, слышишь? Ни намёком. Сам скажу, когда время придёт и как сочту нужным. Это моё условие, и оно не обсуждается.

– Принимаю. Всё до последнего.

– И ещё, – он поднял на меня тяжёлые глаза. – К столу об этом больше не возвращаемся. Спросит кто при мне, лечил ты его или нет, я скажу: брешут. Так оно и останется, покуда я сам не решу иначе. Понял меня?

– Понял. Пётр Кузьмич… Один вопрос, последний. Кто спрашивал вас у Загряжских?

Это выяснить мне было необходимо. Кто‑то прознал про Ртищева. Фактически предал его.

А следом подгадил мне. И теперь эту проблему ещё только придётся разгрести.

Барон усмехнулся, невесело, одним углом рта.

– А вот это уже моя охота, сударь. Не твоя, – он тяжело поднялся, взял свечу. – Человечек тот не сам по себе любопытствовал, я таких насквозь вижу, меня не проведёшь. Кто‑то его послал пронюхать. Вот я и погляжу, откуда ветер дует. По своим тропам погляжу, по охотничьим. А ты лечи да помалкивай, у тебя своих зверей довольно. Странно, что‑то я про охоту сам для себя неожиданно заговорился… Видать, давно на ней не бывал. Надо будет нам с тобой, Михайло, как‑нибудь там побывать. Надо бы…

Он пошёл к дверям и уже с порога, не оборачиваясь, бросил мне через плечо последнее.

– Серёжу зашивал, говоришь? Теми же руками, что и этого поручика, да? – пауза была длинной, свеча в его руке не дрожала. – Ну так пусть они у тебя не дрогнут и теперь! Оба раза чтоб чисто вышло. Пусть этот гад и болен, но и его не загуби, лекарь. Понял я твои принципы и принимаю их. Трудись, Михайло. Благословляю тебя.

Дверь затворилась. Я остался в тёмной гостиной один и какое‑то время просто сидел, слушая свои мысли.

Сделалось яснее. Дом я не потерял, смогу удержать трещину, которая могла пройти между мной и старшим Бутурлиным. А поверх всего в голове моей уже стучала другая мысль.

Сплетня, дошедшая до Загряжских, до Антона Ртищева доползёт вдвое скорее. И когда доползёт, он сложит всё по‑своему. Молчать обещал один человек. Значит, один человек и проболтался. Другими словами, Ртищев, скорее всего, решит, что предал его именно я.

Что рассказал обо всём я и именно мои слова являются источником слухов.

И что это значит? Значит, к нему надо ехать раньше слуха. Завтра же, с утра, до больницы.

В итоге к Ртищеву я поспел рано, раньше его завтрака и, судя по всему, раньше сплетни.

– Что‑то стряслось, – сказал он вместо приветствия, едва я вошёл. Он полусидел в подушках, бледный после приступа, но глаза глядели цепко. – По вашему лицу вижу. Говорите.

– Стряслось. По городу пошёл слух, что я вас лечу. Вчера о том спрашивали барона Бутурлина. При гостях.

Он сел рывком, и подушки поехали в стороны.

– Вы!..

– Дослушайте, – я не дал ему разогнаться. – О вашей болезни знали четверо. Вы, ваша матушка, Фомич и я. Мне ваша тайна дороже, чем вам. Раскроюсь я, и вы прогоните меня со двора, и с вами уйдёт всё, ради чего я тружусь. Считайте сами, поручик. Кому выгодно?

Ртищев дышал зло, раздувая ноздри, и думал.

– Никому это не выгодно, – выговорил он наконец. – Из четверых никому. Стало быть…

– Стало быть, за вами глядел кто‑то ещё. Возможно, за домом следили снаружи. Извозчики, соседи, чьи‑нибудь услужливые глаза. Я приехал сказать вам это раньше, чем слух приедет сам. Услышите его – вспомните нынешнее утро.

Он молчал долго. Потом откинулся в подушки и закрыл глаза.

– Найду, кто глядел, – сказал он тихо. – Вот встану и найду.

– Сперва встаньте. Пейте отвар. К среде привезу обещанное. Вас ждёт лекарство, куда более сильное. Обещание я сдержу.

Больше мы не сказали друг другу ни слова, но уходя, я впервые унёс из этого дома что‑то похожее на союзничество. Общий враг лечит быстрее хины.

* * *

В Мариинской меня ждала картина, от которой я остановился в дверях конторки.

За столом сидел Штосс. По правую руку от него находился Никитин, красный от усердия, и переписывал что‑то под диктовку. А между ними, на казённом сукне, стояли два стакана чая. Никитин поймал мой взгляд и сделал большие глаза, показывая ими на стакан, на Штосса и снова на стакан.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Видимо, пытался показать, как поражён тем фактом, что он вместе с Иваном Георгиевичем бок о бок трудится над одним делом. Ведь ранее общая работа со Штоссом казалась нам обоим невозможной.

– А, Салтыков, – Штосс подвинул мне лист. – Извольте поглядеть, что вы называли ведомостью! Я переделал.

Поглядел. Вместо моих трёх колонок на листе стояло семь.

Больной. Что услышано трубкой. Что найдено простым ухом. Что подтвердилось. Чем кончилось. Кто слушал. И отдельно, узкой колонкой, «сомнения».

Я в своей бумаге «сомнения» не указывал. А ведь это была самая честная колонка из всех. С помощью неё можно показать самокритику. Так к моему изобретению будет больше доверия.

– Иван Георгиевич, это лучше моего, – согласился я. – Недурно поработали.

– Разумеется, лучше, – Штосс даже не поднял головы. – Никитин, не гоните строку, у вас «удовлетворительно» вышло в шесть букв. Казённая бумага любит полноту.

– Слушаюсь, Иван Георгиевич, – пропыхтел Никитин и шепнул мне, едва Штосс отвернулся. – Михаил Алексеевич, он мне чаю налил. Сам. Я всё понять не могу, к чему это. Может, это примета какая‑то, которую я прочесть всё никак не могу. К чему?

– К зиме. Уж больно близка она, – сказал я серьёзно, и Никитин прыснул в кулак.

Я глядел на них двоих над одной бумагой и думал о том, какая невозможная компания собралась в этой конторке. Столбовой дворянин Салтыков. То есть я. Чей род старше иных губерний. Никитин, сын дьячка, разночинец, которому всякий чин впереди ещё выслуживать горбом и бессонницей предстоит. И Штосс, сын немецкого аптекаря, который за двадцать пять лет службы добился звания коллежского асессора, а с восьмым классом – и потомственное дворянство.

В гостиных таких зовут «дворянами из аптечной склянки». Сто лет назад нас троих не усадил бы за один стол никто, кроме как при острой нужде. А нынче нас усадила медицина.

Идиллию поломал сам же Никитин, вернувшись из палат через час, и мне хватило одного взгляда. Лицо у него сделалось белым.

– Михаил Алексеевич. Лохани не будет. Пропарить никого не выйдет.

– Как не будет? У меня в третьей палате ребёнок с гортанью, ему пар нужен к вечеру, никак не к Рождеству.

– А вот так‑с! – Никитин от возмущения даже перешёл на фальцет. – Фома Игнатьевич уголь не выдаёт и самовар не даёт. Говорит, предписание. О бережении казённых дров говорит!

Фому Игнатьевича я нашёл при кладовой. Смотритель топтался, прятал глаза и тряс передо мной серой бумажкой.

– Не серчайте, батюшка Михаил Алексеевич, я что ж, я человек подневольный. Вот, извольте. «Впредь до разъяснения отпуск дров и угольев сверх положенного прекратить». И приписано, чтоб так и дальше было для любых новоизобретённых способов. Это про лохани ваши, стало быть.

– Кем подписано? – уточнил я.

– А вот тут не разберу‑с. Закорючка. «По поручению» стоит. А чьему поручению, не сказано‑с.

Бумажку я забрал и отнёс Штоссу. Тот поглядел на неё ровно три секунды.

– Писано в больнице, перо наше, казённое. Слог канцелярский, правильный до тошноты, – он поднял на меня глаза, и в них стояло что‑то новое. – Я этот слог уже читал, Салтыков. Прошлым месяцем. В одной бумаге, которую нам с вами показывал Крылов.

Донос на Мейера. Слог «наводит на размышления».

А через четверть часа пришла и вторая весть, уже из местной аптеки. Подлекарь, разводя руками, доложил, что назначения мои «взяты на сверку» и до сверки исполняться не будут. Кем взяты, ему знать не по чину. И тогда я пошёл искать Званцева.

Того самого человека, который и начал войну против Мейера. Но подлекарь столкнулся с нами, и потому был вынужден остановиться.

Нашёл Званцева быстро, он и не прятался. Стоял в конце длинного коридора, у окна, гладкий, свежий, в новом сюртуке, и беседовал с двумя подлекарями. Увидев меня, он не переменился в лице. Наоборот, поклонился издали, любезно, всем корпусом.

– Господин Званцев! – я пошёл к нему через коридор. – Позвольте два слова.

– Всенепременно, любезнейший Михаил Алексеевич! – откликнулся он звучно, на весь коридор, и тут же вынул часы. – Ах, беда. Нынче никак‑с. Больные ждут, служба‑с!

И пошёл прочь, не торопясь, но так, что расстояние между нами не сокращалось. Я прибавил шагу. Он свернул на лестницу. Когда я сбежал во двор, Званцев уже сидел в карете, и карета, видно, ждала его наготове.

– Поговорим непременно, сударь! – крикнул он мне с сиденья, приподняв шляпу, и улыбка его была самая радушная. – Непременно поговорим. В своё время‑с!

Пролётка выкатила за ворота. Я стоял посреди двора, и октябрьский ветер разбирал мне волосы.

Со Штоссом мы когда‑то воевали, но он воевал так, как дерутся на плацу. Открыто, подписываясь именем, в лицо обещая «я с вас спрошу». Здесь пахло другим. Этот бил по больным, чтобы попасть в меня, бил из‑за угла и убегал, улыбаясь. Не противник. Охотник, не иначе.

Только вот с чего? Дело Мейера закрыто месяц назад, и в том деле я стоял в тени, Званцев не мог знать наверное, кто разобрал его донос по косточкам. А разбирались с ним мы – Штосс, Никитин и я. Но никто об этом не мог ему доложить. Что‑то тут не так…

Месяц он молчал и кланялся. Отчего теперь? Отчего с такой злостью, будто я у него отнял не место, а жизнь?

Ответа не было. Такое впечатление, что господин Званцев затаил на меня обиду. И не простую.

Он злится на что‑то. Что‑то, о чём я знать не знаю.

И чувствую, скоро это вскроется.

* * *

Из больницы я вышел уже в сумерках, и у ворот меня ждали.

Щегольская коляска на рессорах – лёгкий комфортабельный конный экипаж – стояла у самой обочины, и из неё, приподняв шляпу, мне улыбался Аполлон Гаврилович Жадовский собственной персоной.

Тот самый господин, с которым я спорил на званном ужине. Тот самый, кто должен был выступить в качестве моего врага, а по итогу мы лишь развеселили гостей, отыграв активный спор.

Но увидеть его здесь я никак не ожидал.

– Михайло Алексеич! Какая встреча. Садитесь, подвезу! – воскликнул он. Любимец дворянских вечеров.

– Нам разве по пути, Аполлон Гаврилович?

– С вами нынче по пути всему городу, – он подвинулся, освобождая место. – Вы, сударь, самый занятный человек сезона, а я коллекционирую занятных людей. Садитесь же, не морозьте коллекционера.

Я сел. Отказывать Жадовскому было делом бессмысленным, это я усвоил ещё с того вечера. Коляска тронулась мягко, по богатому.

– Ну‑с, – он развернулся ко мне всем корпусом, глаза его блестели в сумерках. – Рассказывайте. Весь город судачит, что вас в субботу на Выборгской стороне лекари ругали. Целым собранием. Слов, говорят, не жалели. Чуть ли не розгами били!

Про розги, разумеется, он шутил. Это распространённая местная присказка. Если кого‑то ругают, даже взрослого человека, то порой говорят, будто его порют!

– Пусть судачит, – сухо ответил я.

– А я вот слушаю город и не верю, – он прищурился. – Мне ведь пересказали подробности. Про унтера, которому сапог к вечеру на ногу не лезет. Про наперстянку. Про то, как одно почтенное общество четверть часа глядело в пол. И знаете, что я думаю? Высекли‑то там вы, Михайло Алексеич. Вы их высекли, а не наоборот! – воскликнул Аполлон Гаврилович. – Просто они это поймут к Рождеству. А как поймут, так сразу на вас обиду затаят. Учёные люди прощают всё, кроме собственной неправоты. Если поймут, что вы их в такое положение поставили… Ух! Что же будет?

Вот ведь хитрый лис! Жадовский знает то, чего знать не должен. Тот разговор, на котором присутствовал я один и несколько опытных лекарей. Ничего от него не скроешь. Не могу даже предположить, откуда он всё это взял.

– За этим и подвозите? Сказать мне, что меня не простят? – поинтересовался я.

– Помилуйте, это вы и без меня знаете, – он рассмеялся, легко и звонко. – Подвожу я вас, потому что вы мне любопытны до чрезвычайности. Я вам это честно говорю. Хотите верьте, хотите нет. Судите сами. Но вы сами о себе посудите. Как тут слухи не составлять? Приезжает из Москвы гуляка, о котором никто доброго слова не скажет. Проходит полгода, и что же? Гуляка режет людей и они живут, гуляка бьёт меня моим же французским, гуляка ссорит между собой целый госпиталь. А теперь ещё болтают прелюбопытное… – он выдержал паузу, разглядывая меня, – про одного поручика, которого лечит некий молодой лекарь. Тайно‑с.

Вот ведь зараза… Неужто это он всем разболтал?

– Болтают многое, – ответил я. – Вопрос только в том, откуда такие вести узнают и зачем распространяют.

– Вы не отпираетесь и не подтверждаете, – Жадовский почти промурлыкал это. – Восхитительно. С вами невозможно скучать, сударь. Другой бы забожился, третий покраснел бы. Вы же глядите на меня как на больного и молчите. За это я вас, пожалуй, и люблю.

Карета свернула на Литейную. Жадовский отвернулся к проплывающим фонарям, и я услышал совсем другой тон, почти деловой.

– А теперь к делу. Завтра ввечеру у Полторацкого собирается общество. Небольшое, без танцев и без карт, зато с разговорами. Дельный народ, из коллегий, из учёных, кое‑кто с весом. Я вас зову с собой.

Полторацкого я вспомнил не сразу. Тот самый вечер у Загряжских, после нашей с Жадовским словесной дуэли. Солидный господин с умными глазами, из тех, кто весь вечер молчит, а потом задаёт один вопрос. И вопрос этот стоит всей застольной болтовни. Он тогда нашёл меня сам, расспросил о лекарском деле безо всякой светской пустоты и, прощаясь, звал заглянуть, когда буду свободен. Я обещал и, закрутившись между больницей, аптекой и всем прочим, забыл начисто.

А он, выходит, не забыл обо мне.

– Мне помнится, он и сам меня звал, – сказал я. – Ещё с того вечера.

– Звал, – с удовольствием подтвердил Жадовский. – И заметьте, о вас спрашивал. Не далее как третьего дня один господин у Полторацкого интересовался, будете ли вы. Очень настойчиво интересовался.

– Что за господин?

– А вот этого не скажу, – Жадовский поднял ладонь, отгораживаясь от вопроса. – И не глядите на меня лекарским вашим взглядом, не поможет. Скажу одно. Вечер обещает быть прелюбопытным. Я же прелюбопытные вечера не пропускаю и вам не советую. Ну? Едете?

Я прикинул. Трубкам да и прочим моим изобретениям нужны были союзники за стенами больницы. Книге, которой ещё нет, понадобятся подписчики и заступники, а человеку, который обо мне «настойчиво справляется», лучше поглядеть в лицо самому, чем гадать. Да и Полторацкому я был должен визит.

– Еду.

– Вот и славно! – Жадовский хлопнул меня по колену. – Заеду за вами в семь. И оденьтесь, бога ради, поприличнее, вы вечно выглядите так, точно вас подняли к больному среди ночи.

– Потому что обычно так и происходит. Больные поднимают в любое время, – отрезал я. – Но не бойтесь, господин Жадовский, – неожиданно для себя я заговорил на французском. – Костюм у меня есть.

* * *

Следующим вечером, в начале восьмого, карета Жадовского подкатила со мной к дому Полторацкого на Миллионной улице.

Дом стоял в огнях, у подъезда теснились экипажи, и по числу их я понял, что «небольшое общество» у здешних хозяев считается иначе, чем у меня. Народу тут будет очень много. И событий мне предстоит пережить немало. Это я уж точно знаю.

Жадовский выпорхнул из коляски первым, оправил манжеты и оглядел меня с ног до головы.

– Сойдёт, – заключил он милостиво. – Идёмте, Михайло Алексеич. И держитесь меня, я вас представлю кому надобно.

Мы поднялись по ступеням. Швейцар уже отворял перед нами тяжёлую дверь, из которой пахнуло теплом, воском и дорогим табаком, и в глубине дома слышался ровный гул голосов. Жадовский вдруг придержал меня за локоть и наклонился к самому уху.

– Да, чуть не запамятовал, сударь, – проговорил он вполголоса, и в голосе этом не осталось ни капли обычного его веселья. – Нынче здесь будет один человек, которого вам знать полезно. Враг ваш, Михайло Алексеич. Самый настоящий, всамделишный враг, каких у вас покуда и не бывало. Я для того вас и привёз, чтобы вы на него поглядели.

И прежде чем я успел открыть рот, двери перед нами распахнулись настежь.

Враг?..

Глава 13

Не знаю, о каком враге говорит мне Жадовский, полагаю, уточнять он не намерен. Возможно, он и вовсе мне врёт. Ради развлечения, как и всегда.

Но даже если он говорит правду, враг подождёт. Сперва полагалось поздороваться с хозяином.

Зала у Полторацкого оказалась на удивление домашней, несмотря на размер. Свечей вдоволь, однако люстры на сто огней тут не водилось, кресла сдвинуты кучками, у чайного стола несколько дам, и везде разговаривали. Тут не гудели светской скороговоркой. Тут разговаривали, по двое, по трое, со вкусом. Я насчитал десятка четыре гостей и ни одного карточного стола. Жадовский не соврал, когда описывал эту встречу.

Хозяин нашёл нас сам.

– Дошли всё‑таки, господин лекарь, – Полторацкий пожал мне руку, коротко и крепко. – Я уж думал, придётся захворать, чтобы вас увидеть.

– Виноват без оправданий. Больница съедает время быстрее, чем я успеваю его считать, – отшутился я.

– Знаю. Оттого и не серчаю, – он поглядел на меня внимательно, безо всякой светской улыбки. – Сказывают, вы наставления пишете. Листки для простого народа, как с ожогом быть, как с угаром. Правда ли?

Вот так вопрос. В очередной раз поражаюсь, как быстро здесь распространяются слухи. Ведь на деле я ещё даже не начал раздавать эти бумаги. А лишь рассказал об этом Жадовскому, чтобы прощупать почву. Полагал, что он может распространить слух и люди заинтересуются моими бумагами.

И оказался прав. Не прошло и суток, как Аполлон Гаврилович уже всё разболтал хозяину дома. И когда он только успел?

Полторацкий не спрашивал о трубках, о которых судачила половина города, и о поручике, о котором шептались гостиные. Он спросил о том, о чём не спрашивал никто, и этим сказал о себе больше, чем иной говорит за вечер. Я ответил коротко, взвешивая каждое слово. Распространяться о задуманном не собирался, пока не пойму точно, где и как стоит раздавать эти листы. Всё это лишь моя проба. Проверяю реакцию людей ещё до того, как появятся мои записи.

Но Полторацкому следовало дать ровно столько, чтобы понять, союзник он или любопытствующий.

– Правда, господин Полторацкий. Так и есть, я готовлю бумаги с полезнейшими знаниями. Люди умирают до лекаря оттого, что лекарь далеко, а беда рядом. Листок доходит скорее лекаря. Вот и вся затея.

– Затея добрая, – он помолчал. – И дорогая, если делать её всерьёз. Бумага, печатня, дозволения. Зайдёте ко мне как‑нибудь без общества, Михаил Алексеевич. Есть о чём поговорить.

И он тут же отошёл к другим гостям, оставив меня с этим приглашением, которое стоило дороже всего вечера. Я мысленно отметил для себя его имя. Этому человеку моя личность и моя работа показались любопытными. И раз у нас наметилась личная встреча, значит, к чему‑то это да приведёт.

Запомню.

Не успел я допить чай, как рядом со мной произнесли негромко и очень ровно:

– А ведь вы меня не помните, господин Салтыков.

Я обернулся. Молодая дама, лет двадцати трёх, глядела на меня снизу вверх со спокойным, ничуть не светским любопытством. Платье на ней нынче было тёмное, но я вспомнил её раньше, чем додумал мысль. Вечер у Загряжских. Я общался со множеством людей после нашей с Жадовским перепалки. Вереница лиц, которые мне уже успели позабыться.

Но её я запомнил.

Голубое платье. Имени девушки я тогда не расслышал, переспросить же в той сутолоке не вышло. Хотя, вероятно, она его и не назвала.

– Помню, сударыня. Вечер у Загряжских, вы стояли у окна и единственная во всей зале не смеялись, когда смеялись все. А после подошли ко мне и задали пару вопросов.

Да, я видел куда больше, чем она думает.

Она приподняла брови, и по этому движению я понял, что попал прямо в точку.

– Надо же. А я была уверена, что вы глядели только на господина Жадовского. Все глядели на него, – она чуть наклонила голову. – Я тогда весь вечер гадала об одном и с тех пор так и гадаю. Вы ведь его победили, я слышала каждое слово. Победили и тут же подарили победу назад, обратили всё в шутку. Будто никакого спора и не было. Зачем?

Вопрос был умный. Об этом на вечерах обычно не спрашивают, тем эта дама и удивительна. Но мне хотелось ответить честно. А ещё хотелось ответить так, как я ответил бы в прошлой жизни. Легко, с прямым взглядом, с шуткой на грани, сократив дистанцию за две фразы.

Там это называлось «разговориться». Здесь это называлось совсем иначе и стоило бы даме репутации, мне же доброго имени, потому я мысленно взял себя за ворот и поставил на положенное место. Полшага дальше, глаза мягче, никаких вопросов о ней самой. Век требовал дистанции, и дистанция, к слову, имела свою прелесть.

– Затем, сударыня, что мне с господином Жадовским жить в одном городе. Побеждённый враг опаснее непобеждённого. А вот развеселённый враг, случается, становится приятелем.

– И стал?

– Судите сами. Нынче он привёз меня сюда в собственной карете! – улыбнулся я.

Она рассмеялась коротко и по‑настоящему, и смех этот понравился мне больше всего вечера. И тут же рядом вырос сам Жадовский, возникший, по своему обыкновению, ровно там, где о нём заговорили.

– Елена Кирилловна, вы разоряете мою коллекцию интересных личностей, – объявил он с укором. – Я этого человека нашёл, привёз и ещё никому толком не показал. А вы уже беседуете с ним прежде всех. Михайло Алексеич, позвольте хоть представить вас по‑людски, раз у Загряжских не свезло. Елена Кирилловна Гагина. Ум, каких мало, и характер, какого много. Вдовой является уже второй год. И кроме того, держит салон строже иного полкового командира.

– Аполлон Гаврилович аттестует как приговаривает, – она протянула мне руку спокойно, без жеманства. – Не верьте и половине.

– Которой половине прикажете верить?

– А вот это, – она поглядела на меня со своим ровным любопытством, – вам придётся выяснять самому, господин Салтыков. Говорят, вы умеете распознавать, что у человека внутри. Любопытно будет поглядеть, как вы справитесь без вашей знаменитой трубки.

Она отняла руку, кивнула Жадовскому и отошла к дамам у чайного стола, не оглянувшись. Я поглядел ей вслед ровно на секунду дольше, чем дозволял себе.

Контроль контролем, но глаза у неё были серые и смотрели так, как в этом веке смотреть было не принято. Прямо.

– Даже не думайте, – сказал Жадовский вполголоса, проследив мой взгляд. – Впрочем, нет. Думайте. С вами же всё равно спорить бесполезно.

О чём пытался мне сказать Жадовский, признаться, я не понял. Но это явно было чем‑то вроде предостережения.

Вечер продолжился.

Жадовский таскал меня по зале, представляя направо и налево, и я уже начал путаться в лицах, когда он вдруг замолчал на полуслове и тронул меня за рукав.

– А вот, Михайло Алексеич, – сказал он вполголоса, и весёлость из его голоса ушла, как вода в песок, – и тот, ради кого я вас привёз. У камина. Любуйтесь.

У камина, окружённый дамами, стоял человек лет сорока пяти, и я понял, что видел его весь вечер, просто глаз скользил мимо. Он был красив не по годам. Возраст уже приличный, особенно для девятнадцатого века, но ухаживал мужчина за собой прекрасно, этого не отнять.

Бархатный сюртук, перстень с камнем, седина в висках уложена так, что казалась нарочной. Он что‑то рассказывал, и дамы смеялись, наклоняясь к нему.

– Красовский, – сказал Жадовский мне на ухо. – Аристарх Модестович. Один из лучших лекарей этого города, ежели считать по доходу. Лечит всех, от Мойки до Фонтанки. И он, сударь, три дня кряду выспрашивал, будете ли вы нынче здесь.

– Зачем я ему? – осторожно спросил я.

– А вот это, – Жадовский нехорошо улыбнулся, – вы сейчас сами узнаете. Он уже идёт.

Всё ясно. Видать, именно конкурента Жадовский обозвал моим врагом. Но является ли этот человек мне неприятелем, предстоит только узнать.

Что ж, посмотрим!

Красовский шёл к нам через залу, и зала расступалась перед ним сама, привычно и охотно. Дамы потянулись следом. Он остановился в двух шагах, оглядел меня с любопытством и поклонился ровно настолько, насколько кланяются младшему коллеге.

– Господин Салтыков. Наконец‑то, – голос у него был неприятный. Вернее, кому‑то он мог показаться притягательным, но меня он, наоборот, отталкивал. Тёплый, низкий, обволакивающий. – А я, признаться, заинтригован. Весь город рассказывает мне про молодого лекаря, который слушает больных через палку и поит их кофеем. Про унтера рассказывают, которому вы по сапогу болезнь угадали. Прелестно, прелестно. Скажите же, это правда? Кофеем?

С каждым днём мне начинает всё чаще казаться, что за мной кто‑то шпионит. Кофе я давал лишь трём людям. Сначала Гришке, а потом паре пациентов из Мариинской больницы.

До чего же скоро распространяются эти знания. Будто кто‑то специально даёт им ход…

Дамы за его плечом уже улыбались. Экзамен начался, и экзаменатор знал своё дело. Каждое его слово было правдой, и каждое звучало насмешкой.

– Правда, – сказал я спокойно и уверенно. – Кофеем. Тем самым, который вы, Аристарх Модестович, прописываете от мигреней госпожам вдвое дороже.

По лицу дамы слева пробежала усмешка, но Красовский даже не моргнул.

– Может быть, так и есть, – признал он благодушно. – Только я, юноша, прописываю его с латынью и в капельках. В этом, изволите видеть, вся медицина. Больному надобно не средство, больному надобна вера. А вера не живёт в кофейнике, вера живёт в рецепте, – он повернулся к дамам, беря их в свидетели. – Вот отчего я тревожусь за наше ремесло. Молодые люди нынче объясняют больным их болезни. Раздают писаные листки. Скоро всякая кухарка будет лечить по бумажке, и куда мы тогда денемся, лекари? Зачем же мы тогда будем нужны?

– Кухаркины дети перестанут умирать от угара, – сказал я. – Зато у нас появится время заниматься другими больными, которых спасти можем только мы. Вот куда денемся. Туда, где нас не хватает.

– Как это благородно, – он выговорил «благородно» так, будто это слово должно звучать отвратительно. – И как расточительно. Послушайте стариковский совет, господин Салтыков, я ведь к вам со всей приязнью, – он шагнул ближе и заговорил тише, доверительно, но так, чтобы слышали все. – У вас золотые руки, о них говорят. Место золотым рукам в больнице, при страждущем простонародье, и это высокое, святое место. Дворня, мещане, солдатики. Оставьте их себе, и я первый скажу о вас доброе слово. А свет… – он повёл рукой по зале, по дамам, по свечам, – свет лечится иначе, юноша. Тут мало уметь. Тут надобно родиться с этим даром. Присылайте мне тех из ваших, кому ваша больница не по чину. Дворян, я ими займусь. Я же вам, так и быть, стану отсылать своих слуг и прочих низших чинов. Вот и уговоримся, и заживём душа в душу.