Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 75 страниц)

Глава 3

Письмо я читал долго. Текста там было немного, но я изо всех сил старался докопаться до истины. Понять, что же за чертовщина происходит в моём окружении.

Сообщение мне это совершенно не понравилось.

«Милостивый государь. Вы не побежали по следу, который вам положили, и этим показали ум. Теперь покажите смелость. В среду, в восьмом часу пополудни, извольте быть в кофейном доме за Казанским мостом, в задней комнате, где читают газеты. Придите один. У меня есть для вас предложение, выгодное нам обоим. За пуговицу не гневайтесь. Она была задатком доверия, а долги я плачу. Доброжелатель».

Я отложил лист и долго глядел на пламя.

Писано было той же рукой, печатно, старательно, и рука эта казалась мне подозрительной по‑прежнему. Скорая, привычная к перу, с казённым косым нажимом. А вот всё остальное следовало разобрать по косточкам.

Ловушка? Возможно, меня куда‑то заманивают, чтобы навредить?

Нет. Ловушке незачем было предупреждать меня о врагах неделю назад. Незачем было дарить пуговицу, след, который дороже любой приманки. И место он выбрал не глухое – кофейный дом. Там людей много, слуги, дворяне. Всё на виду.

В глухой двор я не пошёл бы, и он это, надо думать, понимал. Человек этот вообще понимал меня как‑то неуютно хорошо. Знал, что по следу не побегу. Знал, что на «покажите смелость» отзовусь. Так знают либо те, кто долго глядел на тебя вблизи, либо те, кто похож на тебя сам.

И оба варианта мне не нравятся. Действует кто‑то против меня в тенях. Или же, наоборот, за меня – теперь это уже не важно. Главное, что скрываются эти люди, и чтобы разобраться с ними, придётся поднапрячься.

Два вечера я перебирал людей. Думал, кто из них может оказаться автором писем.

Жадовский отпал первым, тот не пишет, а приезжает сам, и удивление его тогда было настоящим. Значит, это явно был не он.

Писари и канцеляристы, коих я перелечил даром, никаких обид на меня не держали. Да и дружбу со мной не водили.

Хм… Может быть, это кто‑то из той канцелярии, где осели мои листки? Логика в этом есть, но тех людей я не знаю.

Птица на пуговице… Кому этот герб может принадлежать? Вариантов ведь уйма. Как назло, именно такая птица на гербе присутствует чуть ли не у каждого третьего дворянина.

Штосс? Нет, его подозревать уже стыдно. Мы с ним теперь в совсем других отношениях. И я даже могу сказать, что доверяю ему.

В конце концов я бросил гадать. Ничего из этого не выйдет. Лучше дождаться среды, ведь в этот день человек, писавший мне, выдаст себя сам.

Вопрос только в том, идти или не идти на эту встречу?

Не пойти значило остаться с врагами, союз которых мне подтвердили, и с лазутчиком, которого я не знаю, и гадать дальше вслепую. А вслепую я не любил ничего делать ещё с прошлой жизни.

Потому я пошёл к Готье. Постучал, извинился за визит в поздний час и положил перед ним запечатанный конверт.

– Лука Осипович. В среду вечером у меня встреча, о которой не будет знать никто в этом доме. Ежели к полуночи я не вернусь, вскройте. Там писано, где меня искать и что делать, – объяснил я.

Готье поглядел на конверт, потом на меня, и ни одного вопроса не задал. Военная его выучка сказалась и тут.

– Понял вас, сударь. К полуночи, – он помолчал. – Одно слово, позвольте. Кто бы вас ни звал, садитесь спиной к стене и лицом к дверям. Привычка скучная, но полезная.

– Учту.

– И вот ещё, – он чуть усмехнулся. – Вы за меня свою тайну носите, я за вас поношу вашу. Выходит по‑честному.

До среды оставалось два дня, и дни эти, по счастью, были у меня заняты до отказа.

В Мариинскую я в следующее утро шёл с намерением, которое зрело давно.

Месяц вышел такой, что в больнице я бывал набегами, между тайными больными и собственными войнами, и всякий раз, уходя, ловил себя на важной мысли.

Листок мой об угаре работал сам, по чужим рукам, и спас Митрохиных раньше, чем поспел лекарь. Знание, пущенное в люди, ходило само, даже за копейку. А приём в больнице, стоило мне отлучиться, по‑прежнему вставал, и это было неправильно.

Потому мне нужен преемник. Ученик.

И Никитин до того уже дорос. Пора было это проверить, и проверить честно.

– Нынче принимаете вы, – сказал я ему, входя. – А я посижу в углу и помолчу.

Специально сделал акцент на «вы», чтобы показать, как я к нему отношусь. Не как к приятелю, а как к лекарю, который теперь должен перехватить инициативу и лечить подобно мне.

Никитин поглядел на меня так, будто я предложил ему прыгать с колокольни.

– Как это… сам? А коли я…

– А коли что не так, на то я в углу буду сидеть. Больной не пострадает, слово даю. Начинайте же!

Уж больно он расслабился. Как только я пришёл в эту больницу, Никитина сделали кем‑то вроде моего куратора. Он до меня пациентов лечил сам. Чаще всего при Мейере в качестве его помощника, но всё же иногда мог и лично заниматься больными.

А после моего появления решил передать все бразды правления мне. Нет уж! Пусть учится. Возвращает былой опыт и перенимает мой.

Первым вошёл мужик с кашлем, из подвальных, и Никитин вцепился в этот кашель, как молодая гончая в след. Расспросил, когда начался и с мокротой ли, послушал трубкой грудь, нашёл хрипы, всё чисто, всё по науке, и уже писал в скорбный лист грудной сбор и банки.

Довольный был собою так, будто его только что наградили за отвагу!

Я молчал, как обещал. Только глядел на больного из своего угла. На то, как он сидит, чуть отклоняясь назад. На ноги его в разбитых сапогах, которые он с трудом втащил в покой. На то, как он дышит, договаривая фразу, и как к концу фразы ему не хватает духу.

Дышать ему тяжело. И не отметить это трудно. Интересно, заметил ли это Никитин?

– Погодите писать. Один вопрос дозвольте, – я повернулся к мужику. – Сапоги сымать больно, братец? Ноги к вечеру гудят, отекают?

– Гудят, барин, – удивился мужик. – Как налитые. Я уж и сапоги на размер больше взял, к вечеру всё никак они не лезут. А вы почём знаете?

– Сымай сапог. Любой. Я посмотрю, – велел я.

Нога была отёчная. Кожа и всё, что находилось под ней, больше напоминало тесто, чем живые ткани. Я нажал, и ямка от моего пальца над щиколоткой осталась стоять, как в сыром хлебе. Кивнул Никитину, чтобы глядел, приложил его руку к этой ямке, посадил больного полулёжа, показал набухшие на шее жилы и дал послушать сердце подольше, не краем, как он слушал, а вдумчиво, с его глухими тонами и перебоем.

Никитин слушал, и лицо его медленно менялось. Он понял. Дошёл своей головой, и я видел ту секунду, ради которой всё затевалось.

– Это не грудная хворь, – сказал он тихо. – Это сердце. Сердце слабое, воду по телу гонит худо, вода в ноги стекла и в грудь поднялась. Оттого и кашель. Кашель не причина, кашель… последствие.

Молодчина, Никитин. Часть моих уроков точно усвоил.

– Так. И что ж выходит с вашими банками и сбором? – спросил я.

– Выходит, я бы таким макаром кашель лечил, а сердцу тем часом стало хуже… – он не договорил и тут же покраснел. – Виноват, Михайло Алексеевич.

– Не называйте себя виноватым, всё в порядке, – я сказал это жёстко, потому что сейчас решалось, каким лекарем он будет. – Виноват тот, кто ошибся и спрятал. А кто ошибся при учителе и понял, тот выучился. Ошибку запомните не стыдом, а правилом, и правило это на всю жизнь. Больной приносит вам жалобу. Кашель, ногу, живот. А вы лечите не жалобу. Вы сперва глядите всего человека, от лица до сапог, и спрашиваете себя, отчего он таков?

– Вроде бы всё понял… – задумался Никитин.

А я решил, что самое время дать ему знания, которыми сам пользовался ещё в своём веке.

– Запомните, Алексей Степанович, – добавил я. – Сначала жалобы, первее всего. Затем осмотр больного. И жалобы слишком уж долго расписывать больным не давайте. Некоторые вас заболтать могут, и не по делу. Попутно спрашиваете, чем хворый болел раньше, что с ним бывало не так. И потом уже, связывая всё это воедино, вы получаете идеальную клиническую картину. Ясно?

Никитин кивнул, и мы продолжили работу.

Вторую больную, старуху с «ломотой в спине», Никитин принимал уже иначе. Он не дал ей договорить про спину. Сперва долго глядел, как она идёт от дверей, как держит руку. И точно приметил, как жёлто у неё под глазами.

А дальше…

Дальше вопросы его пошли кругами, от дальнего к ближнему, и на третьем круге он поднял на меня глаза. Понял, что может запутаться. Подсказки он уже не просил. Вместо этого Никитин просил от меня подтверждения.

Я кивнул из угла и промолчал. В этом и была вся моя работа на нынешний день.

Прощаясь, я добавил к ней последний камень.

– С будущей недели утренний приём по средам твой, Алексей Степанович. Целиком твой. Я даже в углу сидеть не стану. Буду отлучаться по своим делам. Поучишься, а я в долгу не останусь. Сочтёмся потом, добро?

Он побледнел и вытянулся разом, как рекрут перед знаменем.

– А коли случай тёмный попадётся, Михайло Алексеевич? – и добавил шёпотом. – Что ж я тогда без тебя делать буду?

– А на тёмный случай есть правило, и оно дороже всех прочих. Не знаешь – не спеши и зови на подмогу. Если буду рядом я – зови меня. Если не будет меня, зови Карла Фёдоровича или Штосса. Звать не стыдно, голубчик. Стыдно не позвать.

В коридоре мне встретился Штосс, поглядел через моё плечо на свежий скорбный лист, писанный Никитиным, и вынес приговор со всей своей щедростью.

– Почерк дурен. Но мысль верна, – как всегда краток и чаще всего во всём прав.

От Штосса это можно считать похвалой. Уходя, я думал о том, что дело, которое тут строю, приведёт к большим переменам.

Главное, что начало уже положено. Никитин теперь умеет начинать лечение даже без меня.

А что будет дальше… Посмотрим!

Так, глядишь, все вместе мы и перевернём медицину.

* * *

А на другой день меня ждала совершенно иная история. И урок, который я теперь не забуду.

Началось всё с мещанки Фетисовой, у которой муж болезнь принялся усугублять. Не понимал, видимо, что помощь ей требуется. Пришёл я к ним по просьбе Лемке, который, как и всегда, подкидывал мне новых пациентов.

Хворь у Фетисовой была невеликая, но требовала покоя, а муж её, лавочник, был странным человеком. Я сразу понял, что жену свою он считает за вторую лошадь и покоя ей не даёт вовсе.

Только узнал я это уже после начала лечения, когда понял, что помощь моя никак не помогает. Муж гонял её к корытам, давал кучу задач, и лечение моё разбивалось об него, как о печь.

– Он, батюшка, слов не слушает, – жаловалась Фетисова. – Он у меня только начальства боится да бумаги гербовой. Бумаге верит.

Про то, что бумага в этом веке щитом служит, я уже знал. Благодаря цензурному дозволению в этом убедился. Хотя чего уж тут говорить? Бумага и в двадцать первом веке всё решала. Такова её способность, никогда не устаревает.

Но тут вдруг меня осенило поглядеть на документ с другого конца. Раз муж мещанки так строг к бумагам и так яро избегает лекарских предписаний… так почему бы не совместить?

Я взял лист получше, очинил перо и написал первую в своей здешней жизни лекарскую записку по всей форме.

Сверху крупно вывел «Предписание врачебное».

Ниже по пунктам, номерами. Больной Фетисовой Прасковье лежать до субботы. Тяжестей не поднимать три недели. Питьё тёплое трижды в день. И подпись с полным званием, и число, и для большей юридической силы добавил оттиск перстня по сургучу. Он, правда, никакой законной силы не имел, но выглядел крайне убедительно.

На то и был мой расчёт. Убедить мужа, чтобы перестал жену свою больную гонять. А то совсем уже замаялась. Так рано или поздно она в больнице нашей Мариинской окажется.

Так что имеет смысл заранее обезопасить женщину.

– Мужу отдай и скажи, лекарь велел на стену приколоть, – велел я. – Скажи, мол, лекарь проверять будет. Висит бумага или нет.

Вскоре Фетисова прибежала ко мне сама, и по лицу её я решил, что стряслась беда.

– Батюшка! Мой‑то… Мой муж бумагу вашу к квартальному носил! – заявила она.

– Как это? – оторопел я. – Зачем⁈

– Заверять хотел! Пришёл и говорит, так, мол, и так, ваше благородие, бумага мне вышла, дозвольте узнать, исполнять ли приказ или не стоит.

– И что в итоге?

– А квартальный прочёл, посмеялся и сказал, что бумага справная, с печатью, – затем перешла на шёпот. – И добавил ещё, исполняй, мол, дурак, покуда жену не уморил, а уморишь супротив предписания – с тебя же и спрошу! И мой теперь сам меня в постель гонит! Сам питьё греет! По пунктам!

От истории этой я от души рассмеялся. Интересная вышла картина. Получается, я таким макаром обнаружил путь, который раньше не видел.

Я и так догадывался, что бумаги значат многое, но оказалось, что важны они прямо‑таки до абсурда.

Век этот слову не верит, оно для него воздух. А бумаге, писанной по форме, с номерами и печатью, верит истово, потому что вся его жизнь стоит на бумагах, на подорожных, паспортах и купчих.

Слово моё работало, только пока я стоял рядом. Бумага оставалась в чужом доме и работала там за меня днём и ночью и не уставала никогда.

Отсюда и вывод, что не зря я написание книги затеял. Из бумаги и пойдёт моё учение дальше.

С того момента предписания вошли у меня в обиход. Пьянице писалось «вина не давать, поить квасом», и лист теперь висел в одном из ближайших трактиров. Так я решил начать борьбу с алкоголизмом. Эксперимента ради, абсолютно несерьёзно.

Однако дело начало работать. Работники трактира исполняли написанное с чистой совестью, как я потом узнал.

А после я написал и другой совет, который пошёл в народ.

Родительнице писалось «к печи и корытам не пускать до Покрова», и свекровь, ворчащая на невестку, перед моим документом смолкла. А намёк тут был предельно прост: я всего лишь запрещал работать женщине, которая и так сильно вымотана после родов.

Вот такие бумаги я и начал распространять.

Теперь посмотрим. Вероятно, через месяц‑другой появится у меня и побочный доход, о котором я ранее и не думал даже. Пока что я это лишь предсказываю, но уверен, что задуманное сбудется.

Предписания начнут возвращаться. Больные ведь будут беречь их, как берегут всё казённое. Станут приходить с ними на второй приём, и по датам на собственных листах я увижу то, чего здесь не видит ни один лекарь.

Сколько длилась хворь. Что было назначено и что исполнено. Мой почерк вёл мою же летопись по чужим домам. Практически такая же отчётность, которой любит заниматься Штосс.

Только тут всё иначе. Я создаю что‑то вроде историй болезни из моего века. Продуманных и долгосрочных. Бумаги, которые потом помогут лечить больного повторно.

* * *

Среда выдалась морозная, на удивление солнечная для Санкт‑Петербурга. Извозчика я отпустил у самого моста, специально. Чтобы не было за мной лишней слежки. А заодно и подышать свежим воздухом удастся. Потому остаток пути я прошёл пешком, дважды остановившись у освещённых окон поглядеть в отражении, не идёт ли кто следом.

Никто не шёл.

Кофейный дом за Казанским мостом оказался заведением приятным. Тёплый, прокуренный, с несколькими слугами и с такими посетителями, при которых убивать собеседника и как‑либо вредить ему никто не станет.

Тут безопасно.

Заднюю комнату мне указали, ни о чём не спросив. Комната для чтения была невелика, две свечи, подшивки «Ведомостей» на длинном столе.

В этот час это помещение пустовало бы вовсе, если бы не один посетитель в дальнем углу, сидевший ко мне спиной, над газетой.

Я вспомнил совет Готье и сел у стены, лицом к дверям, заказал кофею и стал ждать.

Долго сидеть не пришлось. В комнату вошёл человечек, каких в этом городе тысячи. Невзрачный, в чистеньком потёртом сюртучке, с папкой под мышкой. Такого обычно запомнить трудно.

Он огляделся, взял с полки газету и подсел с поклоном за мой стол.

– Не помешаю‑с? – спросил он.

– Извольте, – сдержанно кивнул я.

Он развернул газету и минуты три читал. Но на самом деле я знал, что он наблюдает за мной поверх бумаги. Глаза его обежали комнату, двери, окно, мои руки, верхнюю одежду на крюке. Потом он заговорил, тихо и буднично, глядя в газету.

– Экипаж вы отпустили у моста, шли пешком, за собою не привели никого. Верно‑с?

– Верно, – ничуть не удивившись его вопросу, ответил я.

– Оружия при вас нет, окромя ланцетов в саквояже. Верно‑с?

– Ланцеты острые, – сказал я. – Прочее верно. А вы, сударь, кто такой, позвольте узнать?

– Не позволю‑с, – ответил он с готовностью. – Не обессудьте.

– В таком случае я внимательно слушаю ваше предложение. Так понимаю, именно вы пригласили меня сюда, – предположил я.

И тут человечек сделал то, чего я не ждал. Он сложил газету, поднялся и поклонился, вежливо и облегчённо.

– Помилуйте‑с. У меня к вам никакого предложения нет и быть не может, не моего ума дела. Мне велено было единственно удостовериться, что вы пришли, что вы один и что вы это вы. Я удостоверился‑с. Встреча ваша не со мной.

Он аккуратно поставил газету на полку, ещё раз поклонился и вышел, притворив за собою дверь.

А человек в дальнем углу отложил свою газету, поднялся и обернулся ко мне.

И поглядев ему в лицо, я понял.

Готовясь к этой встрече, я перебрал кучу людей. Думал, кто же так жаждет встретиться со мной. И лишь сейчас осознал, что об этом человеке не задумывался ни разу.

Не потому, что забыл о нём.

Потому, что его я тут увидеть никак не ждал.

Ведь это нелогично. Отправителем письма он быть попросту не мог!

По крайней мере, так я думал в этот момент…

Глава 4

За столом, аккуратно сложив газету, стоял вовсе не «доброжелатель». Скорее уж один из моих врагов.

Сам Николай Андреевич Званцев.

Хорошо он скрылся, в том углу за газетой его было и не узнать. Вид он свой намеренно немного изменил, но образ остался тот же.

Гладкий, любезный, в тёмном сюртуке, волосок к волоску. Человек, который увёз мои листки, чтобы подать жалобу. Человек, обедавший с Красовским, с другим моим недругом.

Тот самый обед мне и донесли письмом.

И вот тут начинается путаница… А зачем же Званцеву докладывать мне об этом?

Вот потому я и не думал о нём ни разу за эти два дня. Доброжелатель писал мне про обед Званцева с Красовским. Выходило, что Николай Андреевич доносил мне на самого себя.

И это хитрый ход… Я подозревал, что пишет мне человек далеко не с добрыми намерениями, но кто бы мог подумать, что им окажется сам Званцев.

Да, ход вышел простой и чистый. Автор хотел, чтобы письму поверили, и донёс в письме на себя. Подозрение обошло его стороной само.

– Добрый вечер‑с, Михаил Алексеевич, – сказал он и коротко поклонился. – Не вставайте. Я к вам сам пересяду, с вашего дозволения.

Я тут же вспомнил его слова. Не так давно он сказал: «Поговорим в своё время‑с».

Вот оно и настало.

Он сел напротив, спиной к дверям. Я остался на стуле у стены, следуя дельному совету Готье.

– Стало быть, доброжелатель, – хмыкнул я.

– Стало быть, так‑с.

Слуга принёс ему кофей. Званцев обхватил чашку обеими ладонями, погрел пальцы и отпил маленьким глотком.

– Извольте объясниться, – предложил я. – Месяц назад вы увезли мой листок и обещали поговорить в своё время. После вы обедали с человеком, который собирает на меня подписи по салонам. А нынче зовёте меня письмами и дарите чужие пуговицы. Я уже искренне не понимаю, что вам от меня нужно. Запутался!

И эта фраза была моим хитрым ходом. С такими, как Званцев, порой нужно разговаривать именно таким образом. Сделать вид, будто я ничего не понимаю, и что я даже слегка наивен. Он со мной знаком плохо и характер мой не знает.

А значит, напускная путаница ослабит его защиту.

И он скорее расскажет всю правду.

– Для того я вас и звал‑с, – он поставил чашку. – Вижу, что вы запутались. А потому начну с простого. С Аристархом Модестовичем Красовским мы более не приятели.

– Вот как? – хмыкнул я. – Что же стряслось?

– Повздорили‑с, – он вздохнул, коротко и складно. – На том самом обеде, про который я вам отписал. Аристарх Модестович изволит полагать, что все вокруг служат ему за честь одного знакомства. Я полагаю иначе. Служба стоит денег, а честь у меня своя имеется.

Говорил он негромко, буднично. Я же внимательно слушал и анализировал его поведение.

Он был абсолютно спокоен. Дыхание ровное, длинное. Жилка на шее лежала спокойно. Человек рассказывал мне, как порвал с сильным покровителем, и тело его при этом не выдавало никаких признаков обиды или тревоги.

– И чего же вы хотите от меня? – спросил я.

– Предложить союз‑с, – он поглядел мне в глаза, открыто и печально. – Вы человек умный и новый. Аристарх Модестович затеял против вас кампанию, и кампания эта дурная. Я при ней состоял писарем. Теперь больше участвовать в этом не желаю. Взамен готов сообщать вам его планы. Все до единого.

– Даром? – изобразил удивление я. – Вы серьёзно?

– Помилуйте, – он позволил себе тонкую улыбку. – Даром у нас только доносы пишут. Конечно же, моей работе будет цена. Понимаете же, что я ухожу от одного влиятельного человека к вам. И если нам правда предстоит стать добрыми друзьями, мне надобно знать, что я меняю шило на мыло не зря. За вами ведь должна быть какая‑то сила – это меня и интересует. Иначе я предаю сильного ради слабого, а это… глупость, не находите?

Какой же всё‑таки слизняк. И ведь всерьёз верит, что я стану с ним сотрудничать.

Но давать ответ пока рано. Лучше ещё «поиграюсь» с ним.

– И как же вы намерены мерить мою силу? – поинтересовался я.

– Вопросами‑с, – он сложил руки на столе, ладонь на ладонь. – Скажите, к примеру. Леонид Сергеевич Полторацкий помогать вам стал. И как он? Надёжный человек? Или так, до первой непогоды? – он выдержал паузу. – Ах да, и ещё госпожа Гагина за вас вступилась, о том много слухов ходило. Она по дружбе или по расчёту? И батюшка ваш, сказывают, перед отъездом прошение по инстанциям подавал. По какой части прошение, ежели не секрет?

Я взял свою чашку и отпил. Кофей успел остыть и горчил не хуже хинина.

Ну вот и приехали. Вот и весь его план, как на ладони. Всё выложил, болван.

В моём веке я насмотрелся на такие разговоры в кабинетах. Приходит человек, обещает свою помощь, а взамен хочет всё узнать про тылы.

Кто за меня, кто против, где у меня слабые места. Называется это разведкой. Вот только Званцев решил подать это как перебежку от одной стороны к другой.

Настоящий перебежчик продаёт того, от кого бежит. Сыплет именами и грехами прежнего хозяина, торопится, боится не успеть. Этот же про Красовского сказал мне два слова, оба пустые. Зато про Полторацкого, про Гагину и про моего отца спросил в одной фразе, гладко, по списку.

Список у него был заготовлен. Готов поспорить, что он заранее расписал весь разговор на бумаге.

Удивительное сочетание хитреца и глупца.

– Занятно вы, конечно, от Красовского бежите, господин Званцев, – сказал я. – Прямо‑таки вопросник мне целый составили. Ещё и человека для проверки прислали, чтобы уж точно мы с вами в безопасных условиях поболтать смогли. Ну дела…

– Не понимаю вас.

– Сейчас поймёте, – я отставил чашку. – Человечек ваш, что меня тут досматривал, изрядно удивил. Сразу видно, что нанят он за приличные деньги. Такие по дружбе не служат, им жалованье кладут. Откуда у беглого писаря люди на жалованье?

У честного человека от такого вопроса пальцы бы дрогнули, полезли бы поправлять манжету, тереть переносицу. Его пальцы лежали смирно. И даже это я мог отметить для себя как симптом.

– Дальше, – продолжил я. – Перебежчик ставит на кон голову. Своего он предал, к чужому не пристал. Такой человек всякого шороха пугается и потеет, сударь. Ёрзает, на дверь оглядывается, себе места не находит. А вы сидите спиной к дверям и кофей пьёте маленькими глотками. Спокойно вам, Званцев. Вы на службе.

Он молчал. Улыбка ещё держалась на его губах, только теперь выглядела наигранной. И я видел, как мышцы тянут её изо всех сил, но глаза при этом не улыбаются.

– И последнее, – я наклонился ближе, понизив голос. – Доброжелателя не было. Письма писали вы. Про свой же обед, про своё имя. Оттого я на вас и не подумал. Хороший ход, чистый. Пуговицу вам дали, чтобы я побежал по ложному следу, а когда не побежал, вы сменили наживку, – озвучил его план я. – Вы во втором письме и ум мой похвалили, и смелость мою обозначили. Кто‑нибудь на это и купился бы.

– К чему вы клоните, Салтыков? – напрягся он.

– К тому, что выходит всё очень складно. Ведь теперь я, лекарь Салтыков, тайно встречаюсь с лекарем Званцевым в задней комнате. Славная выйдет бумага, ежели её после развернуть нужной стороной. Сговор‑с!

Последнее слово я подал ему с его же интонацией. Он услышал. Веко у него дрогнуло.

– Богатое у вас воображение, Михаил Алексеевич, – рассмеялся он. – Лекарское‑с.

– Лекарское, – согласился я. – Я, сударь, много лет читаю людей по телу. Ваше нынче наврало мне с три короба.

Мы поглядели друг на друга. В комнате трещали две свечи, за стеной глухо гудел кофейный зал. Званцев взял чашку, допил и поставил её донцем в блюдце, аккуратно, по‑канцелярски точно.

– Жаль, – произнёс он, и на один вздох из голоса его ушла вся сладость. – Вы бы хоть спросили, что вам предлагалось. Может, я вам жизнь предлагал, сударь! Может, я один тут знаю, во что вы влезли и чем оно для вас кончится?

– Так скажите, – хмыкнул я. – Чего уж таить, раз я вас расколол?

– Теперь уж незачем‑с, – приторная сладость его голоса вернулась на место. – Вы всё разгадали. Вот и живите с этим разгаданным. И бойтесь. Ибо враги ваши не дремлют.

Он поднялся. Как раз в этом момент я приметил, что в помещении собрались другие посетители.

И тогда я поднялся тоже. Настало время совершить ещё один шаг: обезопасить себя. Сделать то, чего Званцев от меня не ожидает.

И тут заговорил я на всю комнату, весело и громко, чтобы слышали слуги за дверьми, посетители и всякий, кому положено слышать.

– За беседу благодарю, сударь! – я улыбнулся во весь рот. – О печени своей не тревожьтесь, дело поправимое. Прогулки, умеренность в жирном – и желчь разойдётся. А надумаете глядеться по всей форме, приходите в Мариинскую в приёмные часы. Там и потолкуем при людях, как положено.

Званцев замер. Он сразу же всё понял.

Я догадался, что он может написать очередную бумагу о нашей тайной встречи, чтобы оклеветать меня. Вот только тему встречи я сочинил и озвучил во всеуслышание.

И делать ему теперь было нечего.

– Благодарю за совет… господин лекарь, – выговорил он.

Не смог придумать, как отболтаться. Хотя сам являлся лекарем.

– На здоровье. Кланяйтесь тому, кто вам платит, – добавил я тише. – И передайте ему вот что. След я читаю как пульс. Пускай делает следующий шаг. Вам со мной не справиться.

Видать людям этим было невыгодно, что я развиваю медицину. Что становлюсь известным.

Потому и разразилась эта война.

Я забрал верхнюю одежду и вышел, оставив Званцева в кофейне.

На улице меня взял мороз, и я был ему рад. Голова после той комнаты требовала холода.

Шёл пешком и раскладывал информацию в своей голове. Улов вышел богаче, чем казался.

Первое. Война у меня одна, и ведёт её Красовский, а Званцев при ней состоит на жалованье, что бы он ни пел про ссору.

Второе. Извести меня решили тихо, чужими руками, и вербовка эта была ходом разведки перед ударом. Значит, удара ждать скоро.

Третье, и самое ценное. Бить будут по имени. Дуэль или донос им теперь ни к чему. Красовскому нужно, чтобы имя Салтыкова перестало значить в этом городе хоть что‑нибудь.

Оставался хвост, который никак не влезал в эту ясную картину. Званцев сказал, что ему и в самом деле жаль, что я не стал с ним говорить.

В тот момент у меня создалось впечатление, что он говорил искренне.

Он и вправду что‑то знал и хотел мне эту правду продать. Только вот о чём же была речь?

Дома я поднялся к Готье. Полночь ещё не пробила, но свет у него горел, и дверь он отворил на первый стук. Одетый, при свече, с книгой в руке.

– Живой, – с облегчением сказал он.

– Живой, куда же я денусь? – протянул руку. – Конверт мой, будьте добры. Теперь это послание вам ни к чему. Спасибо, что подстраховали.

Он вынул конверт, целый, с нетронутой печатью, и отдал мне так, точно избавлялся от горячего угля.

– Спрашивать не стану, – предупредил он.

– И правильно, – кивнул я. – Скажу одно: совет ваш про стену и двери нынче честно отработал.

– Стало быть, недаром меня учили, – он усмехнулся углом рта и поднял свечу, разглядывая моё лицо. – Целы и, гляжу, довольны собой. Значит, вечер прожит с толком. Доброй ночи, сударь.

Конверт я сжёг у себя над свечой.

Теперь знаю, что доброжелателей у меня нет.

Только враги. И скоро они сделают свой ход. Теперь уж точно.

* * *

Утро началось со звона.

Звук шёл снизу, из малой столовой, мерный и стеклянный, и я спустился поглядеть. Посреди залы был раскинут походный лазарет, иначе не скажешь. На столе, на скатерти, рядами стояли склянки, банки тёмного стекла, горшочки под пергаментом, узелки с сушёной травой.

Над всем этим богатством возвышалась Дарья Гавриловна в утреннем чепце, со связкой ключей на поясе, и лично, никому не доверяя, протирала каждую склянку тряпицей.

Очень на неё похоже. Уж до того бережлива и аккуратна баронесса, что некоторые дела не позволяет выполнять даже слугам, хотя следить за этим обязаны они.

А тут, видать, она раскинула свою «аптечку».

– А, Михайло Алексеич, – она поглядела на меня поверх банки. – Доброго утра. Вот, годовой перебор веду. Всякую осень перебираю, до морозов. Что усохло, что надобно прикупить, что переставить ближе.

Я подошёл к столу и обомлел. Домашний ларец Бутурлиных до сего дня не видал изнутри и полагал, что там лежит десяток простых средств. Передо мной стояла аптека. Малая, домашняя, но всё же аптека, собранная за десятилетия, склянка к склянке.

– Это всё ваше хозяйство? – не скрывая удивления, спросил я.

– А чьё же? – в голосе её послышалась гордость, спокойная, хозяйская. – Свекровь моя покойная начинала ещё собирать. Царствие ей небесное, а я тридцатый год веду. Она меня научила. Дом большой, детей четверо, прислуги дюжина. Пока за лекарем сбегаешь, человек и помереть может. У меня же всё под рукой и всё записано.

Вот так новость. Интересно, чего же она от меня это добро скрывала? Видимо, раньше не доверяла. Боялась, что пьющий лекарь Михайло может навредить, а то и украсть собранные ею лекарства.

Она отвернула крышку ближней банки и показала мне тетрадку, что лежала на столе. Все расходы и приходы, прописано её рукой, столбиками. Когда куплено, у кого, почём, кому дано. Я глядел на эти столбики, и внутри у меня теплело.

Учёт. Настоящий, честный учёт, какого я в этом веке не видал и в казённой аптеке. Даже Лемке с этим делом справляется не так славно.

А потом я стал читать склянки, и тепло моё пошло на убыль.

Другими словами, радости от увиденного совсем не осталось.

«Териак венецианский» – гласила пожелтелая наклейка на пузатой банке. Внутри лежала тёмная смола. В моём веке про териак писали в учебниках истории медицины, в главе про заблуждения. Шесть десятков составных частей, от опия до сушёной гадюки, и всё вместе от всех болезней разом, а на деле ни от одной.