Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 75 страниц)

Глава 7

Мороз к ночи крепчал. Ноябрь тысяча восьмсот пятого года уже начинал смутно напоминать январь из моего века.

Поэтому стоять посреди улицы с таким разговором было делом гиблым. А разговор Балуев подготовил, видимо, интересный. Уж больно давно он пытался со мной поговорить на эту тему.

– В карету, Степан Ильич, – решил я. – Довезёте меня до дому, а по дороге и потолкуем. В карете и стены свои, и уши свои.

Балуев просиял, полез в карету первым, снова напрочь позабыв о чинах, и через минуту мы катили по синим вечерним улицам.

Начал он издалека. Так издалека, что первые пять минут я слушал про покойного батюшку, про женитьбу, про первый чин и про то, какая у него Софья Аркадьевна золотая душа. Потом он, наконец, понял, что вечно откладывать задуманный разговор нельзя, а потому перешёл к делу.

– Десять душ у меня, господин Салтыков. Десять! И всех люблю, вот вам крест, всех до единого. Да только Софья Аркадьевна мне после Дуняши шепнула… – Он покрутил шеей в воротнике. – Одиннадцатого, говорит, не переживу, Стёпушка. А я что же? Мне без малого пятьдесят, я человек живой, я жену люблю, и не как икону люблю, если вы понимаете, о чём я говорю… А выходит, либо живи монахом при живой жене, либо… – Он махнул рукой и отвернулся к окну. – Тьфу. Срамота. Вы уж простите, что я вас этим беспокою. Так и подумал, что зря всё это затеяно. Ненужный разговор, пустой…

Вот, значит, какую тему он всё это время вынашивал. Что ж, это неожиданно. Выходит, господин Балуев задумался о вопросах контрацепции, да не знает с какого боку к ним подойти.

– Вы мне лучше вот что скажите. – Я пропустил «срамоту» мимо. – Сами‑то вы что делать думали? Наслушались ведь уже чего‑нибудь, по глазам вижу.

– Наслушался! – Он оживился и начал загибать пальцы. – Кум мой сказывает, надобно дни считать по луне, в какие можно, в какие никак нельзя. Тёща покойная учила, чтоб жена опосля тотчас вскакивала да чихала три раза. Знахарка одна на Сенной торгует отваром, велит бабе пить наутро, пять рублей склянка. И ладанку ещё дают, под перину класть, с наговором.

Я слушал этот перечень и держал лицо. Смеяться было грех. Человек всерьёз пересказывал мне то, чем его век заслонялся от беды, и в перечне этом чихание стояло рядом с наговором на равных правах.

– Ну и как, помогает ладанка? – сдержанно спросил я.

– Дуняша у нас с ладанкой в итоге и вышла, – заключил Балуев, и я всё‑таки не удержал угла рта.

– Стало быть, так, Степан Ильич. Чихание, луна по кумову счёту и наговоры цену имеют одинаковую, грош за всё про всё. Отвар с Сенной велите жене вылить, даже не нюхая. Что там намешано, одному богу ведомо, а пять рублей за склянку с ядом… Вот уж не стоит оно того. Поберегите здоровье своей жены. Пользы в этом деле не продаёт никто.

– Постойте, а как же… – Он смутился, но договорил. – Кума сказывает, покуда баба грудью кормит, понести не может. Софья Аркадьевна Дуняшу сама кормит, стало быть…

Ещё одно распространённое заблуждение, которое доживёт аж до моего века. Знал я лично одного человека, который таким образом предохранялся. В итоге дело кончилось тем, что родились у него через год после первого ребёнка сразу двое, близнецы.

– Полуправда, Степан Ильич, а полуправда в нашем деле хуже лжи. – Я покачал головой. – Кормление и впрямь придерживает природу, тут кума не соврала. Да только придерживает очень ненадёжно. С хлипким мостом я бы это дело сравнил. Девять телег пройдут, десятая провалится, если вы понимаете, о чём я. Знаете, сколько на свете погодков, коих матери зачали, ещё предыдущее дитя от груди не отняв? Спросите у своей же дворни, вам целый список представят.

– Вот так… – Он удивлённо потёр лоб. – Куда ни ступи, всюду худой мост. А что же тогда? Есть ли вообще на свете средство подходящее?

И вот тут торопиться было нельзя.

– Прежде чем про средство, я вас про другое спрошу. Про роды. Последние, с Дуняшей. Как они прошли?

Балуев замолчал. По лицу его пробежало недоброе напряжение.

– Худо прошли, – выговорил он наконец. – Трое суток мучилась. Повитуха под конец уже не за дитя, за неё саму бога молила. Кровь шла… я в кабинете сидел, слышал через два этажа, как она кричит. А после перестала кричать, и вот это, господин Салтыков, было страшнее всего. Дуняшу мне вынесли, а к Софье Аркадьевне три дня не пускали. Думал, поседею.

– А прежние роды? Тоже тяжелы?

– Последние три раза от разу хуже. Лекарь наш домашний говорил, натура слабеет, годы о себе говорят.

Картина складывалась ясная и дрянная. Десять родов, сорок лет с лишком, кровотечения всё тяжелее. Надорванная, изношенная утроба, которая всякий следующий раз держит хуже прежнего. В моём веке такой женщине врачебный консилиум написал бы прямой запрет. Никто бы даже задумываться не стал. По крайней мере, здравомыслящие врачи.

Запрет на роды по медицинским показаниям. Ведь в такой ситуации это уже равносильно нанесению себе очень большого ущерба.

– Тогда слушайте меня, Степан Ильич, и слушайте так, как вы отродясь никого не слушали. – Я подождал, пока он повернётся от окна. – Вы ко мне шли со срамным вопросом, как вы его про себя зовёте. Так вот, нет тут срамного вопроса. Есть вопрос, жить вашей жене или не жить. Софья Аркадьевна вам про роды последние не просто каприз какой‑то шепнула. Она вам правду сказала, телом чует, что больше уже не сможет. Одиннадцатые роды её убьют. Верне… Не может, а убьют точно, я вам это как лекарь говорю, по всему, что вы мне рассказали. И тогда останется у вас десять сирот при живом отце и ладанка под периной.

Он глядел на меня, и багровость сходила с его щёк на глазах.

– Стало быть… монахом оставаться? – прошептал он.

– Стало быть, думать будем головой. – Я загнул палец, по его же манере. – Первое, и оно же главное. Верного средства, Степан Ильич, на свете нет. Кто вам продаст верное, тот жулик. Есть способы понизить опасность, и коли складывать их один к одному, опасность делается малой. Но малой, не пустой. Это вы должны понимать твёрдо, и жена ваша должна.

– Понимаю, – сказал он совсем другим голосом.

– Второе. Дни и вправду считать – методика ненадёжная, тут ваш кум краем уха слышал звон. Можно такое делать, но иначе. Считать надобно не по луне, а по женскому счёту, от её сроков. – Я объяснил ему на пальцах, просто, как объяснял крестьянским мужикам про угар. Объяснил в какие дни зачатие всего вернее, а в какие природа сама даёт послабление, и велел считать вместе с женой, на бумаге, а не в кумовой памяти. – Счёт этот может помочь, но он не самый надёжный.

– Ненадежный, значит… – повторил он, запоминая. – Так. А ещё что?

– Ещё есть вещь, о которой в приличных домах молчат, а во Франции меж тем ею пользуются люди самые почтенные. Чехлы из бараньей плёнки, тонкой выделки. У нас их возят из‑за границы, спрашивать надобно у знающих людей, я вам черкну, с кем можно переговорить. Узнавал уже. Вещь не из приятных, врать не буду, и не безотказная. Но помочь может.

Говорил я, разумеется, про первые презервативы, которыми пользоваться начали ещё в этой эпохе. Правда, отношение к ним было совершенно иное.

Делались они из кишок. В Российской Империи в основном считались инструментом неблагородным. С таким имели дело только в борделях. И то, не ради контрацепции, а ради защиты от сифилиса.

Кроме того, плёнки эти были многоразовые, и требовали особой подготовки. Мытья и вымачивания.

В общем… Удовольствие сомнительное.

Балуев выслушал меня, покраснел, но всё же кивнул.

– И третье, – добавил я. – Самое простое и самое трудное, потому что оно не о снадобьях вовсе. О вас самом. Сдержанность, Степан Ильич. Не монашество, а сдержанность, вы человек умный, разницу поймёте. И ещё скажу, чего не делать никогда. Ходят по рукам советы, чтобы женщина после омывалась едкими составами, уксусом крепким али щёлоком. Забудьте и жене скажите, чтобы забыла об этом накрепко. Пользы на грош, а изувечить может себя по‑настоящему.

– Щёлоком… – Он передёрнулся. – Ироды!

– Не ироды. Скорее из‑за отчаяния такое придумывает. Хватаются за то, что жжётся. Им кажется, что раз жжётся, значит действует. – Я поглядел в окно. Мой квартал приближался. – И последнее. Дозвольте мне при случае осмотреть Софью Аркадьевну. Под любым предлогом, хоть от мигреней. Я хочу сам поглядеть, что там после десятых родов, тогда и разговор наш станет точнее.

Карета встала у бутурлинских ворот. Балуев сидел, не двигаясь, и молчал так долго, что кучер успел дважды кашлянуть на козлах.

– Я ведь к вам шёл, стыдом давился, – сказал он тихо. – Думал, вы меня высмеете либо срамником сочтёте. А вы мне… – Он не нашёл слова и просто взял мою руку двумя своими, как тогда, в аптеке. – Вы мне жену вернули, вот что. Я ведь уже почти решился на знахаркин отвар, пять рублей, эка невидаль!

– Рад, что смог вас отговорить, – кивнул я. – Не благодарите.

– Нет. Слушайте, господин Салтыков. Я человек не последний, в департаменте моё слово вес имеет, и в клубе имеет, и кой‑где повыше. Ежели вам когда понадобится доброе слово в нужном ухе, дверь ли отворить, бумагу ли подтолкнуть, вы только моргните. Это не в уплату, не вздумайте. Это по гроб жизни.

Я шёл к дому и думал, что из всех наград этого дня балуевская, пожалуй, будет подороже иных. Доброе слово надворного советника в нужном ухе. В городе, где против меня уже воюют чужими руками, такие вещи ценятся на вес хины.

* * *

А наутро я решил, что обороняться мне надоело.

Мысль эта дозревала давно, со вчерашней кареты, где Балуев предлагал мне двери и уши. Они бьют по мне из‑за угла, чужими руками, трухой и подмётными письмами. А я всё отбиваюсь, обнуляю их ходы и жду следующих. Так войну не выигрывают. Так её только продлевают.

Пора было бить в ответ, и бить тем оружием, какое в этом веке уважают.

Законом.

К Лемке я приехал до полудня и с порога выложил своё.

– Адам Васильевич, готовим суд. Всерьёз, с бумагами. Хватит грозиться. Пора действовать, – заявил я.

Лемке поглядел на меня поверх очков, молча ушёл за перегородку и вернулся с укладкой, которую выставил на прилавок с некоторой даже торжественностью. Он, оказывается, ждал этого разговора и собирал улики так, как собирает только немец, обиженный всем сердцем.

– Извольте. – Он выкладывал по одной. – Склянки поддельные, три от болящих и одна купленная вами при свидетелях, с распискою лавочника, что продана таким‑то числом. Оттиск клейма кривой, я велел зарисовать оба рядом, наше и воровское, разница видна и слепому. Объявление наше в Ведомостях с пробою, печатано прежде подделки, выходит, подделывали они заведомо. И тетрадь варок с нитками, по коей всякую нашу склянку я отличу под присягой.

– Годится для начала, – кивнул я. – Кого в свидетели?

– Лавочник, конечно же. Куда он денется, уже распискою повязан. Ещё приказчик, что склянку для хозяйки брал. И проба сама, её можно хоть в присутствии показать, при чиновниках. – Лемке снял очки. – Одного не хватает, герр Салтыков. Ответчика. Сычёв ваш сбежал, а судить пустое место закон не умеет.

– Вот про Сычёва сейчас и будет. – Я обернулся к дверям. – Гришка! Заходи, рассказывай господину аптекарю, что мне утром рассказал.

Гришка вошёл, стянул шапку и заговорил дельно, по‑своему обстоятельно. Я ещё третьего дня, после никитинской поленницы, велел ему послушать, что говорят про Сычёва в тех дворах, где Гришку знают. Дворня, извозчики, кухарки. Тот мир, куда ни мне, ни Лемке ходу нет, а Гришке там всякая дверь отворена.

– Сычёв этот, вишь, барыга дровяной! – докладывал Гришка. – Мелкий, из тех, что на чужом угле греются. Свои его не жалуют, говорят, продаст за полтину. И вот что дворня сказывает, барин. Откуда у него деньги завелись, никто не ведает, а завелись ведь! В начале осени долги раздал, шубу справил. А к нему на двор ходить стал человечек один. Чистенький, в тёмном, из приказных. Дворня его промеж собой «Сударем» прозвала, потому как говорит чудно, всякое слово с довеском. Придёт, мол, и цедит. Любезнейший‑с. Расстараемся‑с.

Лемке медленно повернул голову ко мне. Говорок этот мы оба нынче узнали бы из тысячи. Из всех людей, кого я знаю, так говорит только Званцев.

Тут явно его работа.

Красовский нанял Званцева, а Званцев – Сычёва. Прямо‑таки пирамиду какую‑то строят! Целая сеть, и чем больше она становится, тем труднее будет с врагом разобраться.

– Ты это всё откуда взял? – усомнился Лемке. – Дворня ж много чего наплести может. Наверняка сочинили!

– Обижаете, Адам Василич. – Гришка приосанился. – Я с тамошним извозчиком, с Евсеичем, в трактире полвечера просидел, за мой счёт, между прочим. Евсеич этот Сычёва возил и терпеть его не может, потому что тот его обсчитал! Такие всё помнят, у таких память злее купеческой книги.

– Я тебе этот поход в трактир компенсирую, – пообещал я. – Дальше рассказывай.

– А один раз, – продолжал Гришка, понизив голос, – видали и другого. Барина. Приехал в санях без гербов, а сам важный, осанистый, лицо гладкое, сытое. В дом к Сычёву не входил, тот сам к нему в сани нырял, с поклонами. Кухарка тамошняя божится, что барина этого она прежде видала. Ещё у прежних своих господ.

– Что‑то ещё о нём говорили? – уточнил я.

– Да. Лекарь он! Барыня его к себе звала, когда мигрени беспокоили. По салонам, говорит, лечит, по богатым домам, от Мойки до Фонтанки все ему знакомы.

От Мойки до Фонтанки… Слово в слово, как мне его описывали когда‑то. Аристарх Модестович Красовский, салонный лекарь и по совместительству собиратель подписей.

Документов, нацеленных против меня.

Вот теперь мне всё ясно, уже и догадки строить не имеет смысла.

Красовский платит. Званцев носит деньги и приказы. Сычёв разливает труху по склянкам и ставит ворованное клеймо. Труха ложится на прилавки, и по городу ползёт слух, что хина Лемке и Салтыкова пустая. Всё по чину, всё чужими руками, и все руки в перчатках. Одна беда. Перчатки оставляют следы не хуже пальцев, надо только знать, где глядеть.

Теперь мне ясно, как действовать.

Мы это так не оставим, ни за что. Мало того, что они бьют по нашим с Лемке именам.

Хуже того, она ещё и навредили моему коллеге, другу. Они тряхнули Никитина. Доброго, робкого, безответного парня, который шёл к ним с открытым лицом, а его взяли за грудки и швырнули в поленницу при дворне, как щенка.

Его унижение висело на мне, потому что тряхнули его вместо меня, за меня, в науку мне. Такие долги я не прощаю никому. Ни в том веке не прощал, ни в этом не стану.

– Значит, так, – сказал я, и Лемке с Гришкой разом подобрались от моего голоса. – Судиться будем. Жалобу подаём на Сычёва и на неведомых сообщников, по подделке клейма и обманной торговле. Улики ваши, Адам Васильевич, все в дело. Гришка, кухарку и дворню тревожить пока не смей, но помни поимённо, кто что видел. Их черёд придёт, когда бумага окрепнет.

– Судиться, герр Салтыков, дело долгое, – счёл нужным предостеречь Лемке. – И недешёвое. Бумаги, пошлины, стряпчему платить. Год протянется, а то и два. Я к тому говорю, что доход наш хинный на это уйдёт изрядно.

– А вы посчитайте по‑другому, Адам Васильевич, вы это умеете, – посоветовал я. – Сколько стоит имя на нашей склянке? То самое, за которое из шести аптек спрашивают? Ежели имя это утонет в слухах про труху, во что нам встанет убыток? – Я видел, как он считает, и дал ему досчитать. – То‑то же. Суд не расход. Суд это ограда вокруг всего, что мы с вами построили. Ограды дёшево не ставятся.

– Ограда… – Лемке попробовал слово на вкус и остался доволен. – Гут. Убедили.

И был у меня в этом суде ещё один расчёт, которым я поделился тут же, потому что компаньонам врать нельзя даже умолчанием.

– И вот ещё что поймите. Сычёв в бегах, и это нам не помеха, это нам подарок, – заявил я.

– А это ещё почему? – не понял Лемке. – Его ведь теперь и не найти и не допросить.

– Беглый ответчик сам за себя говорит, честные люди от суда не бегают. А главное другое, – продолжил я. – Как только жалобу подадим, Сычёва начнут искать уже не мои люди, а казённые. И тем, кто его прятал, придётся выбирать. Либо отдать его нам, а он на допросе запоёт про Сударя с довесками. Либо нанять ему защиту и хлопотать за него по канцеляриям.

– И тогда… – начал догадываться Лемке.

– Да, – кивнул я. – По тому, кто будет заступаться за него, мы сразу увидем хозяев дела. И тут они уже не отвертятся.

– А стряпчий? – деловито спросил Лемке. – Тут нам понадобится человек зубастый.

Стряпчим тут звали юридического чиновника. По сути, человека, который будет защищать наши интересы.

– Есть у меня с недавних пор человек, который обещал отворять двери и подталкивать бумаги, – вспомнил Балуева я. – Вот и проверим его слово, попрошу его указать подходящего человека. – Я взял со стола поддельную склянку и повернул её к свету. – И вот ещё что поймите оба. Сычёва мы судом достанем, он мелочь, его для того и держали, чтоб было кого отдать. Мне не Сычёв нужен.

– Нам нужны люди, которые его наняли. Верхушка! – закючил Лемке и аккуратно убрал все собранные улики. – Вот и всё. Договорились, Михаил Алексеевич!

Придёт время, и мы их разнесём.

Не на того они напали.

С этой ясностью внутри я и вышел от Лемке, а на Мещанской меня окликнули.

– Господин Салтыков! Экая встреча.

У модной лавки, через две двери от аптеки, стояла карета, и из опущенного окна на меня глядела Елена Кирилловна Гагина собственной персоной.

Она аккуратно убрала тёмный локон из‑под собольей шапочки, и неоднозначно улыбнулась. Той самой улыбкой, какой улыбалась мне у Полторацкого. Ровной, любезной и с двойным дном.

Её я узнал бы в любой толпе. Дама в голубом с вечера Загряжских. Вдова с салоном. И та, что первой отказала Красовскому в подписи.

За мной перед этой женщиной висел долг. Правда, я до сих пор не имел понятия, с чего вдруг она взялась мне помогать. Ведь в долгу перед ней я оказываться не собирался. То было её инициативой.

Но так уж делается в этом веке. Она встала на мою сторону и, вероятно, ждёт чего‑то от меня в ответ.

Вот сейчас и узнаем.

– Елена Кирилловна. – Я поклонился. – А я ведь так и не поблагодарил вас. Всё случая не выпадало.

– За что же это? – Брови её поднялись с самым невинным изумлением, какое только можно купить в модной лавке.

– Вы знаете, за что. Мне пересказывали ваши слова, которые вы обронили господину Красовскому.

– Ах, это. – Она повела плечом. – Будем вам, господин лекарь. Вы себе льстите. Я вовсе не за вас вступилась, я за порядок в собственной гостиной. Терпеть не могу, когда у меня в доме собирают подписи, точно подать. Нынче на лекаря, а завтра на меня. Нет уж. – Глаза её блеснули. – А что заодно вышло и за вас, так это, считайте, случайность.

– Тогда благодарю за случайность, – улыбнулся я.

– Вот это принимается. – Она засмеялась коротко. – А между тем вы мне напомнили, господин Салтыков, что за вами передо мной имеется небольшой должок совсем иного рода. И я, представьте, нынче как раз в настроении по долгам взыскивать. Вечером я дома и одна, чему весь город дивится. Приезжайте к восьми, Литейная, дом с грифонами. Есть у меня до вас дело.

И карета тронулась прежде, чем я успел спросить, о чём она вообще говорит.

М‑да… Умеют же некоторые ставить точку.

Дело, сказала она. Что ж. У дамы её круга ко мне могло быть дело врачебное и, как у всех у них, тайное. Мигрени, сердцебиения, а то и что похуже, о чём домашнему лекарю говорить не хотят.

Я решил, что поеду, и поеду сразу со своей трубкой.

Дом с грифонами сыскался легко, и в восемь я сидел в малой гостиной, где горело слишком много свечей для приёма лекаря. Пахло там духами и горячим воском, и уж точно не лекарствами.

Хозяйка вышла ко мне в домашнем, что само по себе говорило больше приличий, и села не напротив, как садятся больные, а рядом, в пол‑оборота.

Прислуги видно не было. Вино на столике стояло уже разлитое, по двум бокалам.

– Людей я отпустила, – сообщила она, проследив мой взгляд, и в глазах её заплясало. – Заметьте, я вас не боюсь. А вы, господин лекарь, чего боитесь?

– Профессия заставляет бояться сквозняков, сударыня. От них половина хворей в этом городе, – отшутился я.

– Вот как… – Она подала мне бокал, и пальцы её задержались на моих чуть дольше, чем следовало. – У Полторацкого вы много шутили. Помнится, вы там целый вечер глядели на меня и делали вид, что не замечаете. Это у вас, у лекарей, называется наблюдением?

– Это у нас называется выдержкой, Елена Кирилловна. Наблюдение я себе тоже позволил, врать не стану.

– И что же наблюдение вам сказало? – улыбнулась она.

– Что вы одна из немногих в той гостиной, кто слушал меня с особым вниманием.

Она поглядела на меня долгим взглядом поверх бокала, и в этом взгляде было что‑то едва заметное. То, что в полутьме читалось с большим трудом.

– Недурно. – Голос её сделался тише. – А теперь про должок, господин лекарь. Помните, что я сказала вам у Полторацкого на прощание? Я сказала, поглядим, как вы справитесь без вашей знаменитой трубки. Вы тогда поклонились и ушли, и должок этот за вами с той поры так и числится. Вот сейчас и настал тот момент.

Она повернулась ко мне вся, близко, так, что я услышал её духи, и протянула мне руку.

– Трубку вашу извольте оставить в кармане. – Голос её сделался совсем тихим и низким. – Сказывают, вы читаете по телу, как по раскрытой книге. Извольте, господин Салтыков. Прочтите меня. И начните с того, чего я хочу.