Текст книги "Размышления аполитичного"

Автор книги: Томас Манн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 36 страниц)

Прогресс верует, что консерватизм непременно имеет в подоснове грубость и злобную глупость, верует тем искреннее, чем больше в нём самом бездуховности-бодрости-радости-правоверности. Спорить ли? Бюргер Якоб Буркхардт был неглупым и неплохим человеком, но общеизвестны его политически-охранительные взгляды, аристократическое неприятие вторжения шумного вольнодумства в ратушу и церковь старого Базеля, неколебимая приверженность оппозиции, которую составляло молчаливое и гордое консервативное меньшинство. А ещё – симпатии к народу, отличавшие столь многих консервативных политиков древности и Нового времени. Консерваторами были Гёте и Ницше, консервативным был и останется любой немецкий ум, если, конечно, останется самим собой, а не демократизуется, то есть не уничтожится.

Страхов в своём уже не раз упоминавшемся введении к политическим сочинениям Достоевского говорит о вступлении поэта в партию славянофилов: «Славянофильство ведь не есть надуманная и оторванная от жизни теория: оно есть естественное явление, с положительной стороны – как консерватизм, <…> с отрицательной – как реакция, то есть желание сбросить умственное и нравственное иго, налагаемое на нас Западом. Таким образом произошло и то, что Федор Михайлович создал себе целый ряд взглядов и симпатий совершенно славянофильских и выступил с ними в литературу, сперва не замечая своего сродства с давно существующею литературного партиею, но потом прямо и открыто примкнул к ней». Однако позитивной причиной, по какой Достоевский как политик не спешил примкнуть к консервативно-славянофильской партии, было его писательство, любовь к литературе. «[Ибо] он любил литературу, <…> – говорит Страхов, – вот причина, почему он не мог сразу сойтись с славянофилами. Он живо почувствовал ту враждебность, которую они искони, в силу своих принципов, питали к ходячей литературе».

Несомненно, консерватизм в известной мере противоположен писательству, литературе. В выражениях «консервативное писательство» и «радикалистская политика» определение в некотором смысле противоречит определяемому. Ибо литература – это анализ, дух, скептицизм, психология, это демократия, «Запад», и там, где она сопрягается с консервативно-национальными взглядами, намечается та развилка, о которой я говорил, между «быть» и «оказывать воздействие». Консерватор? Ну какой из меня консерватор! Даже если бы я хотел быть им в теории, то не мог бы по природе, а воздействие оказывает в конечном счёте именно она. У нашего брата постоянно сталкиваются деструктивные и охранительные тенденции, и если вообще позволительно говорить о воздействии, то оно и будет двойным.

Сегодня мне приблизительно ясна моя «культурно-политическая» позиция; даже статистика подбросила подсказку. Статистика эта утверждает, что в 1876 году (через год после моего собственного рождения) в Германии был достигнут «наиболее высокий уровень живорождённости» на тысячу человек – 40,9. Затем до конца века рождаемость постепенно понижалась, что, однако, изрядно компенсировалось снижением смертности. А потом, ровнёхонько с 1900 года, за тринадцать лет рождаемость вдруг падает с 35 до 27 – обвал, какого, по уверениям статистики, в столь короткий срок не пережил ни один культурный народ. При этом вопрос о серьёзном ухудшении расы вовсе не стоял. Меньше становилось венерических заболеваний, понижался уровень алкоголизма, улучшались санитарно-гигиенические условия. Причины были чисто нравственные, или, выражаясь индифферентно-научно, культурно-политические, и заключались они в «приобщении к цивилизации», в прогрессивном с западной точки зрения развитии Германии. Если говорить кратко и одновременно заострять, в эти годы стала лучше немецкая проза и вместе с тем назойливая реклама, информация о противозачаточных средствах пробились в самую отдалённую деревню.

В 1876 году, когда нация находилась на вершине плодоспособности, в Германии жили Бисмарк, Мольтке, Гельмгольц, Ницше, Вагнер, Фонтане. Их не назовёшь литераторами цивилизации, но дух был тем не менее отмечен ими. А что сегодня? Уровень. Демократия. Всё это у нас уже есть! «Облагораживание», «очеловечивание», литературизация, демократизация Германии уже лет двадцать идут полным ходом! Чего же ещё кричать и подгонять? Может, немножко консерватизма сообразнее времени?

Именно в 1900 году, когда я достиг двадцатипятилетнего рубежа, начинается внезапный упадок плодоспособности, какого не пережил ни один культурный народ, и я прекрасно понимаю, что это означает. В тот момент, в тот самый год, когда вышли «Будденброки», эта история облагораживания, утончения и вырождения одного немецкого бюргерского рода, книга, несомненно, очень немецкая, однако, столь же несомненно, свидетельствовавшая об убыли национального здоровья (она вышла, чтобы за пятнадцать лет выдержать семьдесят изданий), – в тот момент меня и мне подобных захватил нравственно-политико-биологический процесс, за которым с кнутом погонщика стоял литератор цивилизации. Я прекрасно понимаю, в какой степени причастен к нему, в какой степени своими трудами отражаю этот процесс и содействую ему. Только в отличие от радикального литератора я изначально нёс в себе и встречную, охранительную тенденцию и, даже не понимая себя политически, достаточно рано её выразил. Это стало возможным благодаря понятию жизни, унаследованному мною от Ницше, и моему к нему отношению, которое, возможно, и было ироничным, но не более ироничным, чем отношение к «духу». Такое понятие жизни приобретает национальную актуальность к 1900 году, когда начинается резкий спад рождаемости. Это консервативное понятие, и, едва был написан роман упадка, как в форме иронии заявила о себе противонаправленная консервативная воля и определённую роль в моих начали играть писаниях слова «жизнь» и «консервировать». Я писал: «Царство искусства на земле расширяется, а царство здоровья и невинности сжимается. Надо бы как можно тщательнее законсервировать то, что от него ещё осталось, а не пытаться соблазнить поэзией тех, кто с бо́льшим удовольствием читает иллюстрированные моментальными фотографиями книги про лошадей. <…> Безрассудно любить жизнь и тем не менее исхищряться в попытках переманить её на свою сторону, увлечь утончённостью и меланхолией, всем этим болезненным аристократизмом литературы» («Тонио Крёгер»). Хорошо видно, что я применил эти понятия, слова к чисто нравственно-духовным явлениям, но неосознанно во мне, конечно же, присутствовала политическая воля; и это лишнее подтверждение тому, что нечего строить из себя политического активиста и манифестанта, что можно быть «эстетом» и иметь глубокое чутьё на политическое.

* * *

Я завершаю эти записи в день объявления начала переговоров о перемирии между Германией и Россией. Похоже, давнее, вынашиваемое почти с самого начала войны желание моего сердца может исполниться – мир с Россией! Прежде всего с ней! А война, если продолжится, то против одного Запада, против «trois pays libres», «цивилизации», «литературы», политики, ритора-буржуа. Война продолжается, поскольку это не война. Это исторический период, который может длиться, как длились, например, 1789–1815 годы или 1618–1648-й, и «лишь когда», как говорится в стихах о «братском раздоре в доме Габсбургов»:

 
Лишь когда мужа смертный хлад объемлет,
Когда дитя преобразится в мужа,
Остынет кровь, пылающая днесь.
 

Война продолжается, а вместе с ней – да хоть бы три десятка лет – могла бы продолжаться и эта книга, где война отобразилась в малом, повторилась в личном. Благо у меня есть возможность сделать то, что долго ещё будет заказано надрывающим силы народам, – возможность положить ей конец. Тут есть неплохие страницы – где слово получала любовь. В те, что полны брани и горьких расставаний, я больше не загляну. Но, право, в них содержался ответ на несправедливо оскорблённую честь – в свою очередь, лишь отражение большого оскорбления, нанесённого одному из тех народов, что живут в мире, наделённом даром речи.

Каков же этот мир? Это мир политики, демократии; и что я с необходимостью выступил против него, в этой войне встал за Германию, а не за врага, как литератор цивилизации, для всякого зрячего с очевидностью вытекает из всего, что я писал, слагал пятнадцать мирных лет. Но видимость, будто среди немецких работников умственного труда я сегодня остался один со своей верой в то, что вопрос о человеке никогда не решить политически, что решится он лишь душевно-нравственно, – не более чем видимость, она явно покоится на заблуждении. Слишком много высказываний благородных умов, оставшихся немецкими, поскольку они были безгранично немецкими, крепят легитимность такого мировоззрения и мирочувствования. Виланд, назвав постоянным рефреном всех своих политических раздумий мысль о том, что если человечество когда и примет более пристойный вид, то реформы нужно начинать не с правительственных форм и конституций, а с отдельного человека, был национален в самом высоком и духовном смысле этого слова. Он был национален, и когда у него вырвался вопрос: «Какой немец, в чьей груди не угасла хоть одна искра национального чувства, вынесет мысль о том, что иноземный народ с оружием в руках посмеет навязать нам безумную политическую веру, разрушающую все наши исконные, бюргерские связи; и именно тогда, когда у него только и разговоров, что о правах человека, свободе, равенстве, гражданах мира и всеобщем братании, нам предлагают гнусный выбор: либо мы предаём законы нашего отечества, наших законных правителей, самих себя и своих детей, либо попускаем, чтобы с нами обращались, как с презреннейшими рабами?» Виланд понимал, что он не одинок и не совершает никакого предательства духа, и когда завершил ряд статей о Французской революции словами: «Верный своим принципам и убеждениям, публично излагаемым мною вот уже более тридцати пяти лет, я как писатель лишь со смертью перестану содействовать всему, что считаю в человечестве лучшим, и потому, доколе необходимо, буду посильно противостоять всем подложным, обманным, путаным, чахоточным представлениям о свободе и равенстве, всем максимам, рассуждениям, декламациям и ассоциациям, ставящим своею целью или ведущим (возможно, вопреки благим намерениям так называемых демократов) к анархии, бунту, насильственному низвержению гражданского порядка и воплощению новой политической религии западно-франкских демагогов, не сомневаясь, что тем самым привлеку и сумею удержать в своих сторонниках всех истинных немецких патриотов, друзей народа и граждан мира».