Текст книги "Реальность сердца"

Автор книги: Татьяна Апраксина

Соавторы: Анна Оуэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 49 страниц)

– Вот мы и пришли, – разбил тяжелую тишину герцог Гоэллон, кивая на вход в очередную пещеру. В отличие от прочих, этот был прикрыт дверями; приглядевшись, Алессандр понял, что створки сделаны – вырезаны? выплавлены? – все из того же черного камня, сплетенного в плотную ажурную решетку. – Дальше вы не пойдете. Ждите здесь, и если вместо меня выйдет что-то не то – бейте. Решетка колыхнулась и вернулась на место, отсекая застывшую безмолвно шестерку от герцога Гоэллона. У Саннио язык прилип к небу, он не мог и пошевелиться, только стискивал ложе арбалета. Тяжелый предмет оттягивал руку, норовил выскользнуть из вспотевшей ладони. Альдинг молча опустил руку на плечо товарищу и вновь застыл – черная статуя на фоне черного камня. Замерли даже непоседливая Ханна и Араон, для которого, как раньше думал Саннио, пять минут в одной позе могут считаться пыткой. Тихо было за решеткой, слишком уж тихо – или стоявшие оглохли, оглохли и ослепли, все, одновременно, и взгляд впивался в переплетение каменных струй, в котором виделись то листья, то силуэты людей, то потусторонние пейзажи, похожие на те, что являлись порой во сне…

Потом через просветы в решетке вдруг начал сочиться серебряный свет, поначалу тусклый, но разгоравшийся все ярче и ярче. Саннио, если верить всем преданьям – дитя первого племени, едва ли не потомок Противостоящего, которого по справедливости нужно было бы называть Сотворившим, никогда не думал, что может так – истово, до слепоты, – ненавидеть серебро. Металл его предков, металл его родового герба. Серебро того, чужого, который сейчас оказался напротив герцога Гоэллона. Голос – нет, едва ли не пение, гулкий баритон, от которого содрогнулись стены, пронизывающий насквозь, резонирующий с каждой косточкой в теле; но слов не разобрать, да и не нужны они – это приказ и зов, и напоминание о долге, но куда больше – о вине, непрощаемом преступлении. Знакомый уже зов, услышанный почти год назад на поляне с убитыми собаками. Вот чем питался тот, кто пытался заставить всех чувствовать вину перед собой, и одного этого было достаточно, чтобы ненавидеть… а Противостоящий не говорил – пел о том, что он исток и начало всему, и ничего не было бы без него, и все должны склониться перед ним. Говорил так, что каменный свод опустился на плечи, и нужно было выстоять, удержать спину прямой…

– Я у тебя – никогда – ничего – не просил! – голос Руи, полный ярости и гнева. Потом – серебристые и алые сполохи, яркие вспышки пламени, но тишина, тишина!..

Саннио рванулся вперед; две руки одновременно вцепились ему в плечи, Альдинга и брата Жана, остановили, не дав прорваться туда, за проклятую решетку, а мгновения казались вечностью, а пламя все билось, и когда оно наконец потухло, юноше показалось – все кончено, сладкоголосый победил. Шевельнулись каменные створки, выпуская наружу существо, облеченное в серебряный свет и алое пламя, словно сошедшее с храмовых фресок – и Саннио стряхнул ладони друзей, поднял арбалет, уже взведенный, когда только успел, руки сработали сами… Альдинг метнулся влево, перекрывая траекторию выстрела, но – не успел, опоздал на тысячную долю мгновения. Стрела сорвалась в полет.

– Нет!.. – крик Литто сорвался с губ на ту же долю мгновения позже. Фигура, отброшенная выстрелом к дверям, упала навзничь, прижимая ладонь к правому боку, и черный камень впитал и пламя, и свет.

– Благодарю, любезный мой племянник… – Юноша выронил арбалет, ринулся вперед, упал на колени, разбивая их о камень, протянул руку. – Нет уж, не мешайте мне! Герцог Гоэллон прикрыл глаза, губы зашевелились в безмолвной молитве, и Саннио пришлось раскинуть руки, не пуская остальных, не позволяя – помешать, перебить, не дать закончить то, что прервалось по его же вине… Бледнее мела лицо, и алая кровь, струящаяся по пробитой кольчуге, и – из вспоротого запястья беспомощно откинутой правой руки. Арбалетная стрела вошла глубоко, едва ли не на ладонь, оставляя жизни лишь считанные минуты. Саннио даже не успел вымолвить: «Простите!» – поздно было: короткий оборванный выдох, и струйка крови в углу рта, и тишина, тишина, тишина…

8. Окрестности Собры – Церковные земли – Собра

Еще недавно Клариссе казалось, что уже никогда не придется скакать так быстро – обгонять попутный ветер, прятать лицо под плотным шелковым шарфом от пыли, которую вздымали копыта ехавшего на корпус впереди гвардейца. Думалось, что осталось все в прошлом, в бурной и затянувшейся молодости, что закончилась куда лучше, чем могла мечтать женщина, уничтожившая на корню большое, отлично подготовленное наступление тамерской армии в Междуречье. Впрочем, не прошло и двух лет, как та же армия заявилась в Къелу, но тут уж вины бывшей куртизанки не было. Мелькали деревья, ровно вздымались бока агайрца, через шарф и вуаль в глаза все равно попадала пыль, а, может, резало их после двух бессонных ночей – Кларисса не могла сказать, какая была легче: та, что она провела в беседе с герцогом Скорингом или у ложа раненого Фиора. Обе стоили друг друга, но первая не оправдывала допущенной промашки, а вторая не могла искупить ее последствий. Ох уж эта Фелида – ну кто бы мог подумать? Да кто угодно мог бы, и она, взявшаяся опекать скорийку, должна была – первой; но именно Кларисса и просчиталась. Не поняла, насколько та боится своего родственника. Фелида казалась такой сильной, словно отлитой из меди, а мягкость манер – плод строгого воспитания, – не могла обмануть проницательный взгляд. Взгляд оказался недостаточно проницательным, а медная статуя непоколебимой в своем спокойствии западной девы – с изъяном. «Чем же ее так напугал герцог Скоринг?» – подумала Кларисса, а потом решила, что, пожалуй, не хочет этого знать. Как бы ни выглядел личный непереносимый страх Фелиды, за пережитое она рассчиталась вполне; вот только платить пришлось и вовсе невиновным, тому же Сорену, и теперь только чудо спасет столицу, если не страну. И все потому, что одна глупая дама слишком привыкла к тому, что опекаемой девицы не видать целыми днями – то она в саду, то в своей спальне, вышивает, музицирует или попросту мечтает, уставившись в окошко. Вот и не догадалась проверить поутру, где рыжая скорийка – мирно почивает в постели, или кошки драные унесли ее невесть куда?.. Теперь – расхлебывать варево, от которого отчетливо несет тухлятиной, словно от тех помоев, которыми в Тамере кормили солдат. Если бы все упиралось только в Скоринга и Реми, если бы; но нет же, герцог Алларэ все понял и просчитал совершенно правильно, какой же он умница! Реми в столице любят, а вот нового герцога Алларского почти не знают, кое-кто почитает регента за выскочку, коварными интригами добившегося и титула, и должности, в обход так своевременно погибшего законного наследника рода – и от чьей руки погибшего… До вчерашнего дня обвинение в измене и заговоре с целью убийства Рене кому угодно показалось бы глупостью, а изменником считался как раз покойный, но теперь все изменилось. Вздумай Фиор поднять своих вассалов против Реми, всплыви подоплека событий – к вечеру того же дня вспыхнет вся Собра, разделившись на два лагеря, и этот пожар придется унимать силой, а погибших будет слишком много. Восстание, переворот и воцарение Элграса создали иллюзию, что все хорошо, все закончилось; но эта благостная тишина была не прочнее фарфоровой чашки. Если ее разбить, город, разочаровавшийся во всех и вся, понесет, как обезумевшая лошадь, скинет любого наездника – и никто уже его не усмирит… Регент Собраны не имеет право на личные пристрастия, и жертвы он обязан считать по головам, выбирая между числом и числом. В этой арифметике благо столицы и страны перевешивает благо и Реми Алларэ, и герцога Скоринга, которые – вот же незадача, – сцепились так, что и баграми не расцепишь. Не скажешь даже, что на ровном месте. Увы, совсем наоборот. Такие счета оплачивают кровью… но как жаль, что пару часов назад она не подобрала слова, что заставили бы Реми сорваться прямо там, в ее доме. Сорваться, натворить чего угодно, но не выходя за ворота; гвардейцы бы его удержали, а дальше уж – не впервой, найдется и слово, и лекарство. Не вышло. Не поняла, не почувствовала, что нужно не оскорблять – хлестать словами наотмашь, пробивать броню безумия и отчаяния, пробивать лед, сковавший все чувства, кроме одного: жажды мести. Мести – и успокоения в смерти; Кларисса слишком хорошо знала алларцев и их обычаи. Алларэ, запятнавший свои руки пыткой пленного, жить не будет, он накажет себя сам, даже если все окружающие поймут и примут подобное действие. Так повелось со времен войн древности: алларцы никогда не марали себя пыткой. Честная смерть, но не издевательство над беспомощным врагом.

Только смерть Реми не станет точкой, она окажется лишь началом обвала: Алларэ не простят гибели двоих. Рене в замке любили, у него остались родные и двоюродные братья, а Фиор своей волей запретил мстить за его гибель. Раскол внутри рода, алларцы, восставшие против герцога – герцога-регента, против короля, против всех. Обвини кто регента в измене королю – отсюда полшага до проклятия, которое столкнет братьев…

Три часа до школы мэтра Тейна – так быстро, как могли выдержать лошади, и это значило, что в школе их придется менять. Леум никогда не любил агайрцев, предпочитая им эллонскую породу, крупную и выносливую, но на вкус Клариссы – слишком добронравную, да и медлительную. Норовистые агайрцы нравились ей куда больше, а пара редчайшей серебристо-гнедой масти, подаренная герцогом Гоэллоном, воплощала в себе представления женщины об идеальных лошадях. Молния для прогулок по столице, а Буран – вот для таких случаев, когда нужны только скорость и возможность не думать о последствиях, о том, что жеребца можно ненароком загнать.

Жертвовать лошадью, чтобы спасти человека – подлый выбор, которого и врагу не пожелаешь, да вот только бегут не только мили, которые Буран словно через себя перекидывает, но и минуты, становясь часами; а в оставшейся за спиной Собры – сорвавшийся с цепи Реми, и неясно, удастся ли Фиору удержать его подальше от Шенноры. Лучше рассчитывать, что – не удастся, но тогда уж счет пойдет на мгновения.

Не думать, каким словом можно будет назвать спасенных, кто или что, и захотят ли оба жить после этого?.. И не думать о том, что случится, если мэтра Тейна не окажется на месте. Пока еще не думать, пока еще не показались на горизонте невысокие беленые стены, зеленые черепичные крыши бывшего монастыря. Потому что если подумать, что опять просчиталась, совершила очередную ошибку, то не будет сил и удерживать поводья в руках, и попросту дышать. Слишком уж много их, этих ошибок, и не тех, за которые можно себя простить. Ханна пропала, Фелида сбежала и донесла, Кесслера пустили в дом ровно потому, что ей было лень подниматься с кресла, а Реми ушел – ибо не нашлось нужных слов. Фиор еще думал о том, не добралось ли до него чужое божество… посмотрел бы внимательнее на женщину, которую считает достойной доверия! Если уж кому и думать, не поступает ли по чужой воле, так супруге наместника Къелы.

«Сейчас не время для отчаяния, – оборвала себя Кларисса. – Да, за все промахи мне место на плахе, но нужно придумать, что делать, если и с Тейном не выйдет. Нужно…»

Как же хорошо, что хотя бы за Хельги можно не беспокоиться… родное графство не подарок, конечно, а после войны и вовсе мешок с неприятностями, но муж справится и к Новому году, к первой капели, Къела будет умиротворена и верна государю Элграсу. Найдется, конечно, и дочка, и ничего с ней в компании брата Жана не случится, можно надеяться, да и гадания говорили, что с беглянкой все в порядке. Вспомнив в очередной раз выходку Ханны, женщина возмущенно фыркнула: вырастил Хельги на свою голову девицу, которая не боится ровным счетом ничего – ни отцовского гнева, ни досужих языков, – потом невольно улыбнулась. И хорошо, что не боится. Не нужно это никому, а ей самой – в первую очередь. Мэтр Тейн оказался на месте, его даже не пришлось дожидаться: Кларисса увидела его, едва ступив за ворота, любезно открытые очередным юным школяром, настолько рыжим, что казалось – по присыпанному свежим песком двору вышагивает хорошо воспитанный факел. Леум трепал по белой гриве солового эллонца, оседланного и нетерпеливо прядавшего ушами. Только что вернулся из поездки – или собирается в дорогу?

– Вы за мной, надо понимать, – услышала Кларисса, поднимая голову после реверанса. Ей, супруге владетеля, не полагалось приседать перед простолюдином, но в старой привычке женщина не видела ничего для себя унизительного. Невысокий сухой человечек деловито кивнул. – Меня еще с утра посетила мысль, что сегодня придется ехать в столицу. Я только не знал, что вас будет трое.

– С утра? – спросила госпожа Эйма. – Уж не перед рассветом ли?

– Вы правы, – за год Леум не изменился, да он всегда, сколько Кларисса помнила, был такой – непонятных лет, словно пеплом присыпанный. Морщины вокруг глаз от вечного прищура, скептическая складка у губ. Изменилась только манера обращения – раньше своей ученице мэтр «вы» не говорил. – Что вы заметили?

– Мне было совсем не до того, – вздохнула Кларисса. – Но… почти как во время затмения, все словно поплыло перед глазами. Дело не в этом, мэтр. По дороге говорить будет сложно, так что выслушайте меня сейчас. Мне нужны не только вы… Дослушав, Тейн вздохнул, задрал голову и поглядел на небо. Редкие серые волосы облепили темя, словно приклеенные. Взгляд следовал за вороньей стаей, летевшей на север. Потом птицы скрылись за высоким рядом тополей, окружавшим школу, а владелец ее ощупал Клариссу взглядом, который казался тусклым только дуракам. Осведомленность Леума обо всем, что творится в Собре, нисколько не удивляла. Новостью для Тейна оказались только вчерашние события и кое-что, касавшееся планов обоих герцогов, скорийского и эллонского. Остальное даже не пришлось расписывать в подробностях, человечек и сам обо всем знал. О чем-то – от хозяина «Разящей подковы», но мэтр Длинные Уши был лишь одним из многих, кто пересказывал Тейну новости и сплетни. Несколько седмиц назад таким докладчиком была и сама госпожа Эйма, пересказавшая все, что узнала, слышала, предполагала…

Зачем владельцу трех школ сведения, которые он терпеливо копил даже не годами – десятилетиями? Леум никогда ни во что не вмешивался, не участвовал ни в одной интриге, но он знал столько, что напоминал паука в центре паутины, раскинутой по всей стране – а, может, и по всему миру.

– Я возьму с собой шестерых, – сказал он. – Поднимитесь пока что в дом, выпейте воды. Гвардейцы останутся здесь и вернутся позже. Кларисса бросила взгляд на своих спутников, но оба алларца не стали спорить, только пожали плечами и кивнули. С мэтром Тейном вообще редко спорили, хотя на первый взгляд он казался незначительным. Женщина не знала, собственное ли это качество, или плоды давней выучки «заветников», но так было всегда. Ни слугам, ни наставникам, ни даже ученикам не приходило в голову противиться распоряжениям или выполнять их – любые – кое-как.

Одного из шестерки госпожа Эйма знала, когда-то именно он учил ее обращению с кинжалами и ножами. Кажется, Дерас не опознал во взрослой женщине пятнадцатилетнюю ученицу, не понимавшую, зачем, чтобы научиться пользоваться стилетом, нужно жонглировать тяжелыми булыжниками и танцевать, держа на ладонях зажженные свечи. Обратная дорога заняла все те же три часа, хоть женщине и казалось, что спутники медлят, щадят лошадей, да и вообще не слишком торопятся. Разговаривать не получалось, да Тейн и никогда не любил лишних слов, спутников его, кроме бывшего учителя, Кларисса не знала – молчание казалось угнетающим, а часам к пяти попросту нестерпимым. Всадница стискивала зубы, чтобы не застонать. Темнело перед глазами, а мощеная розовым дорога казалась пестрой косынкой или юбкой дикарки: по ней плясали цветные блики. От усталости? От бесконечной тревоги? В начале седьмого кавалькада подъехала к дому, который снимало семейство Эйма. Кларисса прошла наверх, не представляя, как, каким чудом можно будет поднять с постели Фиора, который очнулся-то поутру, но, к ее изумлению, господин регент уже не лежал – сидел в кресле. Белее молока, полупрозрачный и с синяками под глазами – даже странно, крови-то он потерял немного, но все-таки способный двигаться. Потомки Золотого Короля были выносливы, но помимо выносливости тут нужна была и несгибаемая воля, а на ее недостаток Фиор пожаловаться не мог, что бы там ему самому не казалось. Присутствие второго, сидевшего рядом, поначалу насторожило, а лежавший на коленях золотой скипетр и попросту испугал. Король прислал господина казначея в качестве своего представителя – к добру ли это? Сам по себе Гильом Аэллас был замечательным человеком, разумным и необыкновенно – особенно для алларца – сдержанным, но в этом и беда: поймет ли он, что здесь творится? Гильом казался слишком медлительным, ему самое место в казначействе, а не здесь… и кому из двоих соратников по «малому совету» и совету нынешнему он больше симпатизирует? Что приказал ему король? Уж не арестовать ли Фиора он явился?

– Я буду дурным вестником, – Аэллас первым поднялся навстречу Клариссе; от его слов сердце забилось вдвое чаще. – Господин Алларэ – уже часа три в Шенноре, комендант крепости отказывается пропускать внутрь кого-либо, кроме него, а с ним – двое капитанов гвардии герцога Гоэллона и городской палач. «Он все-таки с нами, – поняла женщина. – Это хорошо, и на его стороне право приказывать от лица короля, но Реми уже там. Палач нашелся, и даже если его напоили, для Реми не составит труда привести палача в трезвый вид…»

– Досадно, – вздохнула Кларисса. – Господин Аэллас, можете ли вы что-то сделать с комендантом?

– Законного – увы, ничего, он в своем праве. Однако ж, в сложившихся обстоятельствах законом придется пренебречь, – огромный алларец слегка пожал плечами. Скипетр в широченной ладони казался золотой соломинкой. В голубых глазах мелькнуло что-то такое, что коменданту оставалось лишь посочувствовать. Попасть между Реми и этой ледяной глыбой…

– Я хотел бы выслушать господина регента наедине, – заговорил Тейн. – Много времени это не займет. Остальных я попрошу спуститься и готовиться ехать. Кларисса, выставленная из собственной спальни и королевский представитель подчинились беспрекословно. В коридоре Гильом взял женщину под руку, вежливый даже сейчас. Ни мужской костюм для верховой езды, пропахший конским потом, ни знание того, что через полчаса им, возможно, придется стоять плечом к плечу в драке казначея не смущали. Это роднило его с Хельги – и еще больше с Фиором.

– Вы поступили на редкость разумно, госпожа Эйма. Я весьма признателен вам за участие. Можете не беспокоиться насчет обвинения в измене, король прекрасно понимает всю его нелепость. Ни вам, ни моему герцогу ничего не грозит, однако ж, мы должны позаботиться и о герцоге Скоринге. Его показания жизненно необходимы для блага государства. «Господин казначей и тетрадь, – вспомнила женщина. – Да, он будет на нашей стороне до последнего, ему нужна возможность личной беседы… но почему же он бездействует?»

– Я понимаю, какой вопрос вы хотите мне задать, – Гильом остановился на лестничном пролете. – Госпожа Эйма, я ранее бывал в Шенноре и знаю, что, сумей даже я убрать с дороги коменданта и подчинить себе крепость, ведь в моем распоряжении отряды городской стражи, нам это нисколько не поможет. Именно поэтому я и ждал вашего с мэтром Тейном возвращения.

– Вы приняли верное решение, – спускавшийся по лестнице Леум одобрительно покивал.

Шедший за ним герцог Алларэ удивленно вскинул голову. Как Фиор ни старался не хромать, передвигался он все равно с видимым усилием. Рана над коленом была не столько опасна, сколько болезненна, и, должно быть, каждый шаг давался с трудом. Но на лице было куда меньше тревоги, чем до того – лишь напряженная сосредоточенность человека, который готовится к сложному и опасному делу. Должно быть, Тейн сумел его успокоить насчет грядущего конца света.

Кларисса вдруг осознала, что ничего не понимает. Всем грозила беда, вчерашнее кровопролитие столкнуло с гор лавину – и теперь оставалось ждать прихода в мир Противостоящего, разрушителя, или его помощника и соперника, который обманул герцога Скоринга, и один – смерть быстрая, а другой – медленная; но что-то изменилось, а женщине об этом не сказали. Зато Гильом Аэллас не оторвал коменданту его безмозглую голову и не пресек все безобразие. Почему?! Через мгновение стало не до того: пол выскользнул из-под ног, и если бы не Гильом, бесцеремонно поймавший женщину за воротник, а потом прижавший к себе, она упала бы в обморок прямо на лестнице собственного дома. Сам он стоял незыблемой скалой, только недовольно нахмурил брови. Фиор вцепился в перила, Тейн побледнел, ненадолго утратив привычный всем цвет лица. Показалось – в крышу ударила молния, прямо посреди ясного дня.

– Дела божественные нас больше печалить не будут, – тихо сказал Леум. – Пора заняться человеческими.

«Несправедливо! – губы шевельнулись, но звука не было, только безмолвный крик, рвущийся из груди: – Несправедливо, несправедливо!..»

Араону казалось, что он стоит далеко – не дотянешься, – от остальных, и видит все со стороны. Все. Всех. Ханна Эйма – ладони прижаты ко рту, с трудом упихивают обратно даже не крик, а девичий рев, и лицо оплывает, сминается теплым воском, глаза набухают слезами. Еще немного, и плотина рухнет, и будет боевитая северянка рыдать в три ручья, вымывая всю боль… Брат Жан – беспомощно вскинутая рука, пытающаяся схватить, удержать пустоту, но от ладони до чужого плеча – слишком далеко, и теперь остается только вспомнить о смирении, о принятии неизбежного. Губы едва дрожат – молится? Бранится про себя?

Андреас Ленье – встрепанный скворец, искривленные в досадливой гримасе брови, в глазах же – уже смирение, понимание того, что иначе быть не могло. Взгляд медика, заранее наполненный согласием с тем, чего нельзя изменить. Альдинг Литто – безнадежным отчаянием и виной выбеленное лицо, распахнутый в продолжении несвоевременного «Нет!» рот, и сам – словно тонкая ветка, схваченная морозом – неживая, хрупкая, достаточно одного прикосновения, и переломится… И – Алессандр Гоэллон, но тут уж смотреть нельзя, слишком больно. Взгляд огибает его, боясь обжечься, но приходит – к телу человека, который еще минуту назад был живым, а теперь совершенно ясно, что уже мертв, и это – несправедливо.

Потому что так быть не должно. Вдвойне, втройне не должно быть – так. В этот час и от этой руки. Совсем недавно было – Араон напоролся на исполненный бесконечного удивления взгляд, и ему показалось, что с той стороны, с высоты того роста он лишь жалкая букашка, маленькая надоедливая вошь, причинившая слишком много хлопот. Сидящий среди прочих, достойных, маленький уродец, исток горестей и бед. Лишний, посторонний между остальных. Бывший король поднялся: хотелось отшагнуть за палатку, спрятаться, хотя бы подойти поближе к брату Жану.

– И вы здесь, Араон? – губы разошлись в улыбке, потом жесткая ладонь скользнула по волосам, и тяжело упала на плечо. – Неужели вы сумели меня простить? Вопрос – без малейшей тени издевки, простой, прямой и куда тяжелее, чем давешняя оплеуха. Всерьез. Юноша задрал голову, пытаясь еще раз поймать взгляд; встретился с герцогом Гоэллоном глазами, и понял, как ошибся минуту назад.

Никакого презрения, отторжения, приговора там не было и в помине, только все тот же вопрос, что только что прозвучал вслух. Еще – тепло, что там всегда было, вот только Араон этого не замечал, не понимал, не умел признать, что, даже доводя герцога до бешенства, всегда оставался для него живым, а не помехой на пути младшего к престолу, не мусором, который нужно было убрать из-под ног. В нем, в герцоге Эллонском, ничего не изменилось, ровным счетом ничего. Изменился сам Араон. Виском принц чувствовал внимательный взгляд брата Жана, да и видел его краешком глаза: и настороженного, и с ободряющей улыбкой, но монах молчал, не вмешиваясь, предоставляя юноше право и возможность сделать все самому: что хочется и как хочется.

– Простите меня вы… – шепотом ответил Араон. Еще одно легкое прикосновение к волосам. Герцог Гоэллон молча кивнул и отвел взгляд, поставив на всем, что было до того, жирную точку. Несправедливые слова и незаслуженные оскорбления, смерть герцогини Алларэ и злые мысли – все это до сих пор имело над Араоном власть, и ни молитва, ни исповедь не могли снять тяжесть с души, а теперь все кончилось. Суетливый лагерь двух совсем недавно встретившихся компаний вдруг обрел единство, деловитым волчком завертелся вокруг единственной оси. Наступившее утро выполаскивало тревогу, тоску и уныние, но дело было не в том, что стало светлее – Араон видел в темноте словно днем еще с момента ранения. Просто у всего появился смысл. Предметы наполнились вещностью и назначением, действия – точностью и осознанностью, а все, что происходило, стало не пустым, не напрасным.

Деловитая палатка, солидно укрывавшая припасы и кофры с вещами от налетевшего на рассвете легкого прозрачного дождика. Очень довольное собой горящее бревно, подогревающее воду в чумазом работящем котелке. Надменная шпага с крученой гардой поглядывала по сторонам – не идет ли кто чужой, и бахвалилась недавней славной победой, отбрасывая блики на землю, а утоптанная земля с удовольствием ложилась под ноги надежной опорой всем, кто по ней ступал. Все было осмысленным – и неожиданная улыбка на губах слишком уж серьезного и чопорного барона Литто, и откровенное требование восхищения в глазах госпожи ди Къела, победительницы страшного врага, и смущение в каждом движении ее супруга, едва не оказавшегося пособником того врага, и прочие мелочи, которыми, словно костер – искрами, сыпал лагерь. И все лишь потому, что в этом лагере оказался тот человек, которого все разыскивали, а он – сам всех нашел. Осенний хрупкий день казался прозрачным, невесомым, как первая снежинка. Араон глядел не на Храм – в другую сторону, туда, где, невидимое отсюда, простиралось море. Он никогда не бывал на море, за всю жизнь так и не довелось, даже в Агайрэ, к родственникам матери, его не отпускали – но, может быть, завтра или послезавтра удастся доехать, убедиться своими глазами в том, что столько воды, от горизонта до горизонта, и вправду может собраться в одном месте?

– О чем мечтаете? – герцог Гоэллон уже описал круг по лагерю и теперь неслышно вернулся к Араону.

– Хочу увидеть море.

– За чем же дело стало? Тут всего-то миль двадцать.

– Сейчас не время…

– Араон, в жизни всегда должно находиться время для самой жизни, – усмехнулся над ухом герцог. – Поезжайте завтра же. Вам понравится. Тогда – было так, а теперь уже ничего быть не могло, потому что свершилось несправедливое, невозможное, недопустимое, и до моря ли теперь, да и зачем оно нужно, море, если можно – так, если так все-таки случается? Араон с отвращением глядел на равнодушные стены, бесстрастно отражавшие бившуюся между ними чужую боль. Они ничего не могли поглотить, эти гладкие камни, только отражать, бесконечно умножая отчаяние. «Ничего нельзя поделать!» – гудели камни, журчал далекий ручей, звенел выпавший из руки древний меч, молчала пробившая кольчугу стрела. «Ничего нельзя поделать!» – говорили глаза Андреаса Ленье, молитва брата Жана, слезы Ханны, немота Альдинга, раскинутые руки Алессандра… Араон вдруг возненавидел их всех, молчавших и смирившихся, похожих на камни, глупых и трусливых. «Вы готовы были принести в жертву за них свою жизнь?» Они готовы не были, все пятеро. Наверное, слишком дорожили своими драгоценными жизнями, а Араон думал только об одном: достаточно ли его жизни, короткой, пустой, наполненной лишь дуростью и преступлениями, для выкупа. Согласятся ли Сотворившие принять его бессмысленные пятнадцать лет, увенчанные последним годом, гнусным и подлым, в обмен на жизнь герцога Гоэллона? Араон помнил скупой, сквозь зубы, рассказ Реми Алларэ, касавшийся обстоятельств рождения подкидыша, появления исповеди и всего прочего. Герцог Гоэллон наотрез отказался и причинять какой-то вред ребенку, и разглашать эту тайну его величеству Ивеллиону. «Это не ради вашего блага, не обольщайтесь, не хотели, чтобы король усомнился и в происхождении второго сына, – цедил алларец.

– Однако ж, вы выжили только благодаря ему, а отплатили – лучше не придумаешь…» «Возьмите меня! Возьмите меня, но верните его, верните, пока не поздно! – Араон опустился на колени, отчего-то думая, что такая поза будет более угодна богам, а он готов был драться за каждый шанс, за каждую толику надежды быть услышанным. – Возьмите меня, меня!..» Страшно было, что не услышат, а услышав – сочтут недостойным, не откликнутся на зов. «Я хотел жизни для всех нас. Но почему, почему нужно платить собой?..»

Араон не хотел жизни для всех, лишь для одного, для герцога Гоэллона, и готов был заплатить собой, вот только годился ли он для такой платы? Он не святая Иоланда, праведная монахиня, десятилетиями выхаживавшая больных и раненых. Он всего лишь маленький убийца, чудом не ставший братоубийцей, король-самозванец, безродный подкидыш, преступник, прощенный всеми из жалости… Услышьте меня, Боги, ибо тьма подступила ко мне, Из глубин отчаяния взываю я к вам, И нет мне успокоения! На зыбкой почве болотной стою, и нет под ногами тверди, Воды морские пленили меня, и уносят от берега… Наверное, его не слышали – и никто не замечал, словно между Араоном и остальными провели черту, отгородили каменной стеной. Остальным не было никакого дела – они говорили о чем-то: шевелились губы, двигались руки. Никто не поворачивал голову в сторону юноши, на коленях молившего богов о чуде, о воскрешении того единственного человека, без которого не имела смысла ни их суета, ни жизнь – и ради которого принц-подкидыш был готов отдать себя без остатка. Потому что лучше, легче, приятнее было умереть, зная, что тот – жив, чем жить, зная, что тот – мертв. Услышьте меня, Боги, ибо надежда оставила меня, Из пустоты скорби взываю я к вам, И нет мне опоры! Дом горящий вокруг меня, и пламя обступает, Тропа привела меня к пропасти, и падаю я… Боги молчали. Не хотели откликаться на молитву, и это было страшнее всего, потому что Араон не знал, какими еще словами дозваться, достучаться, добиться хотя бы мимолетного внимания. Боги отвернулись от него, преступника, осквернившего храм – и отвернулись навсегда? Но была же исповедь, долгое искреннее моление в прохладной полутьме монастырской часовни, и тогда казалось – широкая жесткая ладонь потрепала по волосам, легонько отвесила подзатыльник блудному сыну. Что же теперь – тишина, молчание, и нет никого ни за спиной, ни выше?.. «Возьмите меня! – Араон уже не надеялся на псалом, на древние слова, наверняка, утратившие силу от бесконечных повторений. – Возьмите меня, но верните его!» И ответ – пришел.