Текст книги "Реальность сердца"

Автор книги: Татьяна Апраксина

Соавторы: Анна Оуэн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 49 страниц)

7. Церковные земли – Собра – Беспечальность

Тишина и полное отсутствие посторонних на добрых полмили вокруг несказанно радовали. Керо еще раз оглядела окрестности. Вдалеке – лагерь паломников, десяток шатров, может быть, чуть больше. Горел один-единственный костер, разглядеть сидящих вокруг него было нельзя – значит, и оттуда заметить ее было трудно. Спутники, не пожелавшие доверить госпоже Далорн самостоятельно пройти путь от монастырской гостиницы до ворот Храма, уныло волочились следом. Виктор ворчал себе под нос, что не время нынче, посетить святое место можно и поутру, а за час до рассвета ломать ноги в темноте, да еще и госпоже – опрометчиво, и не стоит.

За две с лишним седмицы совместного путешествия Керо привыкла и к постоянному ворчанию, и к осторожной ненавязчивой заботе нанятых ей охранников. Оба знали свое дело, а еще, наверное, знали жизнь и не слишком-то стремились перечить хозяйке, особенно, когда та была в дурном настроении. В таковом Керо пребывала куда чаще, чем в хорошем. Дни в дороге летели почти незаметно, казалось, что только-только выехали, а уже и смеркается, пора становиться на ночлег; но каждую ночь ей снились тяжкие сны, вспомнить которые поутру не получалось. Женщина предпочла бы ехать и по ночам, лишь бы не подниматься разбитой, усталой куда хуже, чем после долгих часов скачки – но тут уж Виктор и Рино были неумолимы. «Госпожа должна отдохнуть! – упирался Рино, и сдвинуть его с места было не проще, чем голыми руками повалить вековой дуб. – Извольте проследовать в свою комнату…» До Кальросо доехали даже не за семь – за шесть дней. Хороши были и лошади, и дороги. Сухая ясная погода, слишком уж тихая даже для третьей седмицы девятины святой Иоланды, была в пути лучшим подспорьем. Ни слишком жарких полудней, ни утренних дождей, которые обычно приносило с Четверного моря. Дорога сама стелилась под копыта лошадей легким шелком, цветными атласными лентами; вот только следов Эмиля путники не нашли, хотя в каждом городке, в каждой деревне расспрашивали о нем. Дядюшка Павезе оказался не менее гостеприимен, чем ожидала Керо, и еще более участлив, чем в прошлое знакомство, хотя казалось бы – больше попросту некуда. Через четверть часа от начала разговора у молодой супруги «дорогого Эмилио» пропало всякое желание стесняться и умалчивать о деталях происшествия, а огандский дядюшка внимательно выслушал ее, велел ждать и к вечеру вернулся со странного вида монахом в черной сутане. На груди был вышит свиток. Об ордене Ищущих, существовавшим только в ноэллианской церкви («Истинной Церкви Сотворивших», вспомнила Керо давнишний казус на уроке), она слышала пару раз в жизни. Подобного ему ни в Собране, ни в Тамере не было, хотя три остальных – Милосердных Сестер, Блюдущих Чистоту и Бдящих Братьев – существовали во всех державах. Даже на островах Хокны у орденов были миссии, хотя островитяне по большей части были еретиками, поклонявшимися всем на свете, от предков до духов стихий. Ученый брат ордена Ищущих оказался примерно таким, как Керо себе и представляла, опираясь на название. Сухонький деловитый старичок, с первого взгляда ясно – завзятый книжник и любитель просиживать сутками напролет в библиотеках и скрипториях. Повторять перед ним свою историю было уже легко и нестрашно, тем более, что монах только слушал, изредка кивая. Потом он начал задавать вопросы, и это оказалось испытанием посерьезнее. Певучий говор Оганды не слишком-то годился для быстрых страстных реплик, которые казались Керо заливистыми соловьиными трелями. Сам «соловей» был увлечен услышанным до крайности; можно подумать, впервые в жизни столкнулся с подобным. Через час женщина начала злиться: она приехала к дядюшке Павезе не для того, чтобы обогатить своей историей какие-нибудь ученые труды монахов ордена Ищущих, а за советом и помощью, а брат-соловей все допытывался о сущей ерунде. Интересовало его все – и погода в тот давешний день, и судьба сестер Керо, и каждая деталь ночного разговора с супругом.

Даже о некоторых перипетиях общения с герцогом Гоэллоном пришлось рассказать; огандского монаха нисколько не интересовали не освященные Церковью любовные приключения, проповедей он читать не собирался, а вот о том, чему эллонец учил троих подростков, и как именно учил, пришлось говорить много и подробно. Потом Керо пришлось показать обе ладони, вытерпеть щекотку от прикосновения сухих шершавых пальцев, следить за их движением и пытаться разглядеть то, что ускользнуло от ее собственных глаз. Если верить тому же герцогу Гоэллону, то в искусстве гадания по руке она вполне могла с ним сравняться – неужели брат Ансельмо надеялся увидеть что-нибудь новое? День и час рождения, погода при рождении, наличие и отсутствие дурных предзнаменований – все, решительно все интересовало брата-соловья.

– Моя мать умерла родами, это сойдет за предзнаменование?

– Увы, увы, очень вам соболезную, но предзнаменованием это никак считаться не может, и это определенно к лучшему, не так ли, синьора?

– Не знаю! – разозлилась Керо. – Я не понимаю, что вам нужно! Я просто хочу вернуть мужа!

– И только?.. – лукаво прищурился огандец.

– Нет. Но разве тут можно что-то сделать?

– Видите ли, синьора Далорн, что-то делать нужно с чем-то существующим, а то, понимаете ли, действие, совершенное ради борьбы с тем, чего нет и не было на свете, оно определенно пустое, вы согласны со мной?

– Что вы хотите сказать?!

– Сказать я хочу, любезная синьора, – Керо покраснела. – Что не вижу ни одного повода к тому, чтобы вы считали, что сказанное той дурной женщиной, содержит в себе зерно истины. Хотя бы маленькое, просяное зернышко. Даже не так… – старичок задумался. – Несомненно, та ведьма обладала некоторой способностью прозревать будущее, но, будучи злобного и гнусного характера, использовала ее совершенно непозволительным, недолжным образом… Керо остолбенело слушала соловьиные трели.

– В словах ее, конечно же, была толика правды, и в некотором роде это можно считать за предсказание, к тому же, оно ведь отчасти сбылось, но ни о каком проклятии не может быть речи. Сказанное вам, конечно же, правда, но правда лишь в том смысле, что пресловутое обещание рано или поздно исполнится. Все люди смертны, синьора Далорн, и синьор герцог Гоэллон, понимаете ли, не исключение, но связи между тем, что было вам сказано и этим событием нет и быть не может.

– А… а что же тогда Эмиль?

– Вот это, синьора, вопрос интересный, я бы сказал, преинтереснейший, но найти на него ответ нам с вами, наверное, не удастся. Возможно, синьору Далорну приснился некий дурной сон, может быть, даже и вещий сон, как-то связанный с вашим опекуном, но он не вполне запомнил его или не понял, ваши же выводы сбили его с толку и подтолкнули к некоему неверному решению…

– То есть?! – Керо и раньше слышала, что беременные женщины склонны глупеть до степени невозможной и непозволительной, но на себе подобного еще не ощущала. Вот, ощутила.

– Вполне возможно, что синьору герцогу и впрямь угрожает некая опасность, которую мог бы предотвратить ваш супруг, однако ж, лично с вами эта опасность никаким образом не связана.

– Вы уверены? Вы уверены в том, что говорите? – вскочила синьора.

– В каждом своем слове. Видите ли, синьора Далорн, проклятия не берутся из ниоткуда и не могут не оставлять на проклятом отпечатка, ясного опытному взгляду. Должен быть и источник, и причина, и примета. Ни одной из ведомых мне примет на вас нет. – «Как странно! О подобном Руи не говорил ни слова. Он вообще не говорил о проклятьях…» – Та ведьма должно быть, стремилась по злобе своей напугать вас и смутить, но решись вы раньше рассказать обо всем служителю Сотворивших, ваше предубеждение было бы развеяно.

– Вот так… – Керо вновь присела на стул и закрыла лицо ладонями. – А я…

– Не пеняйте на себя, синьора, вы ни в чем не виноваты. Возвращайтесь домой и ожидайте своего супруга, молитесь за благополучие его и вашего опекуна. А если вы все же тревожитесь, посетите Нерукотворный Храм. Молитвы в нем достигают слуха Сотворивших быстрее прочих, а Мать Оамна покровительствует верным женам и миру в семье… Теперь женщина созерцала Нерукотворный Храм, в котором собиралась вознести молитву. Каким словом назвать это… это нечто. Не сооружение, ибо оно не дело рук человеческих, и не творение природы, а застывшее воплощение вышнего могущества. Храм пугал; пугал и вместо восхищения вызывал дурные неподобающие мысли. Те, кому хватило сил на возведение – или рождение? – этого чуда, почему они не пресекали войны, убийства, несправедливости? Ведь для этого достаточно было куда меньших усилий. Поразить молнией безумного короля, да и все. Сколько тысяч не погибло бы? Ответ Керо знала с детства: Сотворившие даровали каждому свободу распоряжаться своей душой. Но – разве они не вмешивались в ход вещей по множеству менее важных поводов? Карали и исцеляли, посылали откровения и знамения; так почему никто не послал вещий сон графу Къела? Почему не остановил Алви? Почему?.. На равнине вокруг Храма было странно тихо, словно те люди у костра двигались безмолвно и бесшумно. Даже голоса спутников звучали приглушенно. Ворчание Виктора едва достигало ушей женщины, шедшей в шаге впереди. Сухая ломкая трава пружинила под ногами. Теплая ясная ночь, очередная по счету. Ни птичьего пения, ни шелеста листвы, ни даже ржания лошадей. Тихо, мучительно тихо – так, что хотелось закричать. На минуту показалось, что вся затея – чистая дурь, а нужно дождаться утра и отправляться с паломниками и сопровождающими монахами. Огромные ворота – пять, шесть человеческих ростов? – были приоткрыты и звали войти внутрь. На теле гигантского черного нарцисса они казались пылинкой, крошкой пыльцы, и от этого было страшно. Основание Храма было уже, чем вершина, он раскрывался навстречу небу, и стоять, чувствуя над головой каменную громаду неисчислимого веса казалось нестерпимым.

– Я пойду внутрь, – сказала Керо. – Ждите меня здесь.

– Это неразумно, госпожа! – взвился на дыбы Виктор. – Мы будем сопровождать вас. Мы не помешаем вашей молитве!

– Нет. Внутри было темно – хоть глаз выколи. Керо, встав на цыпочки, вытащила из шандала факел, обнаружила, что его потушили недогоревшим и обрадовалась. Ей предстоял долгий путь наверх, и, хотя в липкой густой тьме она разбирала дорогу, хотелось света. Надо было взять в гостинице свечу, было бы лучше. Жаль, что паломники ставят свечи только на самом верху, у алтаря. Впрочем, может быть, кто-то обронил хоть огарок? Пройдя пять или шесть кругов, паломница не нашла ни единого огарка, зато споткнулась о некий предмет. Ощущая, как за считанный миг распухает колено, женщина с возмущением подняла оброненное – и изумилась; потом обрадовалась, что всего лишь набила синяк, а не порезалась. Шпага даже выглядела острой. Еще она выглядела старой, почтенной и сделанной искусным мастером. «Семь колец», – вспомнила госпожа Далорн уроки Кадоля. Интересно, кто ухитрился потерять по дороге оружие, которое украшало стены в парадных залах Старших Родов?

– Есть здесь кто-нибудь? – громко спросила северянка, предполагая, что подобные шпаги сами собой с потолка не падают; где оружие, там должен быть и владелец. Никто не отозвался. Керо задумчиво огляделась. Она стояла на очередной развилке. Широкий ход вел дальше, наверх. Узкий – в очередную пещеру. Шпага лежала гардой к узкому; это, разумеется, ничего не значило. Трудно было предположить, что кто-нибудь станет швыряться подобным оружием, однако ж, любопытство тянуло внутрь. В конце концов, ей давно хотелось умыть лицо, да и колено смочить холодной водой не помешает… Должно быть, молитва Керо была услышана задолго до произнесения вслух – и впрямь из Нерукотворного Храма они быстрее достигают слуха Сотворивших! Воссоединение разлученной семьи состоялось, едва паломница сделала пяток шагов от входа в пещеру; однако ж, счастливым его назвать было нельзя: возлюбленный супруг в первый момент показался Керо мертвым. В следующий миг она уже ловила щекой дыхание, неглубокое, но достаточно размеренное, нащупывала пульс на шее и понимала – жив, жив, но без сознания, и не заметно ни единой раны, и крови вовсе нет, но в чем же дело, и лицо – белый мрамор, и застывшие ледяные руки…

– Эмиль? Эмиль, ну очнись, ну пожалуйста… – упрямый супруг на все призывы, пощечины и щипки никак не реагировал, на нюхательную соль – тоже.

Нужно было подняться и бежать вниз, наружу – за помощью, но женщине казалось: она отвернется, и муж умрет, тихо испустит последний вздох, а помощь, конечно же, опоздает! Отчаяние пульсировало в висках, выворачивало душу. Перед глазами запестрили цветные искорки, женщина испугалась, что сейчас лишится чувств – и от чего, от крайней, нестерпимой ярости!..

– Будь проклят тот, кто в этом повинен, принадлежи он тому или этому свету, будь он бог или демон, разумное существо или безмысленная тварь! Да не будет тебе покоя, пока я не встречусь с тобой лицом к лицу!!! – получилось неожиданно громко, даже слишком. Слова сами слетели с губ; мгновением позже Керо поняла, что забрала уж слишком лихо – а вдруг во всем виноваты Сотворившие? – но отступать от своего слова не собиралась. Да хоть сам Воин с мечом! Пусть держит ответ… «В горе и в радости, в достатке и бедности, во время мира и во время войны!» Противника Керо не то услышала, не то спиной почуяла. Сгустилась в дальнем углу пещеры тьма, еще пуще, еще тягостнее, чем во всех прочих местах. Пахло оттуда кровью, дождем и гадкой сыростью, плесенью, наверное. Рука сама сомкнулась на рукояти. Керо встала и развернулась лицом к тьме. То, что надвигалось на нее, отчего-то различимое, несмотря на то, что факел уже потух, ничуть не походило на статуи Воина. То ли скульпторы врали, то ли существо в ореоле синеватого мерцающего света все-таки было иной природы. Керо тянуло шагнуть навстречу, приблизиться к человекоподобной фигуре. Лицом к лицу… Выползшее из тьмы тоже было тьмой, но – светилось, вопреки здравому смыслу и всем законам природы. Высокое существо в широком одеянии, стекавшем каменными складками. Черный мягкий камень струился, очерчивая силуэт, гротескно и грубо схожий с человеческим. Можно было различить контуры плеч, рук, головы. Оно оглядывалось назад – а за ним клубилось серебряное пламя, рвавшее воздух на клочья, вымораживавшее его так, что сводило горло.

– Что же ты, – заговорила Керо. – И в глаза мне взглянуть боишься? Существо медленно повернуло голову. Оно не было, не могло быть человеком – скорее уж, куклой из черной ртути, лишь чудом удерживавшей форму. На том месте, где у смертных полагалось быть лицу, сияли два синеватых расплывчатых пятна; и все же оно видело… или принюхивалось. Так или иначе, но оно двинулось навстречу женщине, застывшей со шпагой в руке. «Беззвучно, совершенно беззвучно, – застонала про себя Керо. – Что же это такое? Сотворившие, видите ли вы? Что это?!» Боги молчали, словно и не в их Храме творилось подобное непотребство. Сначала странный гость казался безоружным, но стоило женщине подумать об этом, и еще о том, выдержит ли сталь соприкосновение с черным камнем, как оказалось – и у него есть оружие: рука обернулась клинком. Существо двигалось медленно, плавно скользило, и, кажется, даже не собиралось нападать. Воздух вокруг него трещал и искрился, будто где-то поблизости горело смолистое полено, и так же, остро и горько, тянуло дымом, но не было ни капли тепла. Серебристое пламя за спиной неведомой твари завернулось водоворотом и потухло, словно пожрало само себя. Стало еще темнее, и теперь Керо поняла, что различает очертания врага не зрением, а иным чувством. Существо виделось и сквозь прикрытые веки.

Женщина ждала, пытаясь понять, что надвигается на нее, почему леденеют пальцы – от страха? Под взглядом, обжигавшим лицо холодом? От ненависти?..

Казалось ей, что они с Эмилем – чаша, до краев наполненная вином, и тянутся к обоим жадные руки похмельного пропойцы, стремятся выхлебать залпом, до дна, ловить губами последние стекающие с краев капли. Чаша, оплетенная синей паутиной, растворяющаяся, чтобы отдать свое содержимое алчной твари… Керо подпустила сияющее, текучее, жадное порождение тьмы к себе поближе и ударила.

Что же ты застыл на краю пропасти? Сила по капле сочится в твою чашу, и ты чувствуешь голод – впервые ты чувствуешь настоящий голод, тот, что сгубил многих и многих. Не нам принадлежит истинная сила, мы лишь сосуды, способные вместить малую толику от того, чем обладает каждый из них. И забрать от них, смертных, жалких недолговечных мотыльков, мы способны лишь крохи того подлинного сокровища, которым владеет беспомощный старик и новорожденный младенец. Ты не знал, лжец? Только сейчас ты почувствовал, что питаешься крохами с их стола, но – как ни тянись, до этой сердцевины ты не доберешься. Как ни стремись, это не в твоей власти. Ты никогда не спрашивал, почему я ушел, почему покинул созданное мной. Ты думал, ты знаешь – и я думал, что ты знаешь, а ты не знал. Дар слова дан им, дар слова и дар воли, и пусть за нами право превращать желание в существование, мечту в реальность, пусть без нашего согласия не свершится задуманное – но согласие можно вырвать и силой, противопоставив волю – воле, и там, на острие желания, на пике крика, где скрещиваются наши пути, кто победит? Неведомо. Я испугался, впервые почувствовав на горле удавку чужой воли, воли дерзкого смертного, пожелавшего какой-то сущей мелочи, то ли бури, то ли сотрясения земной тверди, и вложившего в эту мольбу ко мне – о, если бы мольбу, в призыв и приказ, – всего себя. То, чем владеет каждый из них, не зная о том и не чувствуя в себе океана силы, принимая пену на волне за все море. Им было дано то, о чем мы и помыслить не можем: возможность стереть границы, сорвать оковы и стать больше вселенной. Они не знают о том, на что способны – и, считая себя пеной, взлетают над волнами и тают, словно пена, недолговечные и вечные, живущие краткий миг, и уходящие в то запределье, которого мы не можем себе и представить. Они не знают о своей силе – и сгорают бабочками, оставляя нерастраченной бесконечную мощь, по сравнению с которыми наша – лишь жалкая тень. Чтобы стать выше нас, им нужно перейти предел разума: крайнее отчаяние и нестерпимая боль, одержимость, лишающая опоры или выжигающая душу скорбь, иссушающая ненависть – или бесконечная любовь… Их силой творится все, что они же зовут чудесами и дарами богов; мы только говорим «Да будет!» – по своей воле… или по их воле, чувствуя, что захлестнуты арканом чужого желания. Я испугался, и, разорвав оковы, ушел вовне, надеясь, что лишившееся опоры творение опомнится и устыдится, навеки оставит каприз подчинять себе – меня, своего создателя; уход стоил мне дорого. Не только я вкладывал силу в творение, но и творение поило меня, поило щедро – верой и надеждой, любовью и упованием, жертвой и обрядом. Оборвав связи, я оборвал и тот главный сосуд, по которому ко мне текла сила, заполняя меня, чашу пустую и пробитую. Жажда моя была велика, и я был безумен, слеп, нищ и гол – гонимый ветром лист, осколок стекла, вырванная из канвы нить… но время летело, и жажда оставила меня. А ты – ты впервые познал ее, хлебнув из чаши, что наполнило мое творение; ты копил, не касаясь, и говорил, что все это предназначено мне, а сам лгал, лгал… и не удержался, отхлебнул, заполняя свою пустоту, вечную пустоту бездомного, безмирного, сквозняка, перелетающего от одного творения к другому – отхлебнул, и ощутил жажду, и жажда стала больше тебя, и жажда стала тобой. Ты хотел сделать своим – мое, то, что я создал и то, что я обрек смерти, ибо оно забыло и отвергло меня. Оно сделало своим – тебя; но не господином, как ты мечтал, а своим рабом, одержимым кровопийцей, высасывающим по капле силу из смертных. Ты смешон и жалок, брат мой Ингальд. Но ты держишь в руках то, что принадлежит мне. Долго, долго я покорялся тебе, притворялся, что верю обещаниям и лживым посулам, долго я позволял тебе дурачить моих слуг и говорить от моего имени, подставлять ладони под силу, предназначенную для меня.

Образы наши сливаются воедино, и мои слуги уже верят в то, что твоя спутница, черная птица – мой атрибут. Серебро и черные птицы – не разорвать уже лживый образ, но и нет в том нужды, ибо от своего замысла я не отступлю. То, что пропиталось проклятым чужим золотом, то, над чем распростерли крылья чужие птицы – умрет. Я не прощу – никого; ни их, двух глупцов, ни тебя, лжеца. Стой, стой на краю пропасти, танцуй на границе между твердью и ничем, балансируй между жаждой и пустотой. Каждый миг приближает тебя к падению, и каждый миг делает тебя все более неосторожным. Это время – мое.

Увлеченный плетением узлов, сжигаемый голодом – забывай, забывай обо всем, не обращай внимания на мои шаги, а я подхожу все ближе, и в руке моей меч, а в твоих нет щита, только чаша с украденным, а сам ты поглощен попытками взять запретное, запретное для нас от начала бытия и до конца его.

Тебя хлещут по рукам – сыплются золотые искры, обрывается одна из связей, та, на которую ты рассчитывал больше всех, и даже досюда, до моих чертогов доносится повелительный голос: «Оставь же эту душу и отыди!» Оставь и отыди – и прими удар в спину… Падай, падай и разбейся, лживый брат мой! Чтобы удержаться, не соскользнуть вниз, ты тянешь последние силы из своих жертв, ты до сих пор не можешь отпустить нити марионеток, ты пытаешься сражаться со мной – но сейчас я сильнее, ибо разум мой принадлежит мне, а твой выжжен, подчинен и скован одержимостью… Длится, длится наш бой на краю пропасти, а внизу тебя поджидает чертог полного бессилия, точка пустоты, которая примет тебя в свои объятия и превратит в прах – но твои руки заняты, а в моих – оружие, меч ненависти, преданной дружбы и обманутого доверия. Падай, лживый брат мой! Падай и умри! Мой серебряный дождь и мой пропитанный слезами туманов замок, мои призраки аметистовых рассветов и серые скалы, режущие тучи на тонкие струящиеся ленты – все это на моей стороне, а тебе чужд и этот замок, и мое королевство, вечное и неверное. Беспечальность – мой замок, только мой, а ты в нем гость, и у меня достанет силы, чтобы вытолкнуть тебя отсюда; и скала обратится лезвиями, растечется расплавленным металлом, выскользнет из-под ног змеей! Ах, как тебе не хочется умирать, лжец… ты цепляешься до последнего, режешь пальцы о каменные кромки, норовишь извернуться и дотянуться до меня, но – слышишь?

Жертва твоей игры бьет в спину. Слышишь ее голос, ее призыв – ну же, попробуй отказаться, попробуй прикрыться щитом небытия или моим именем? Ну? Не выходит? Не по имени, по деянию призвали тебя – и что остается? Лишь падать, падать вниз… а ведь эта смертная даже еще не перешла предела, за которым платят за власть над божеством – собой. Ты играл ими, как куклами, и думал, что они не сильнее кукол – так иди и взгляни в глаза вовсе не самой сильной из них, взгляни, и пойми, что перед силой ее любви ты – ничто. Иди и встреть свою судьбу, игрок и лжец! Но чашу – оставь, это мое… …мое! Только падает, падает из обессилевших рук светящийся сосуд, ценнее которого нет ничего во всей вселенной, и мне не остается ничего, кроме как рухнуть на колени, и пытаться подхватить ее… …а тяжелая, тяжелее неба, тяжелее скал и вод океанских, чаша вращается в падении, и перехлестывает через край, я подставляю ладони, подставляю губы, обжигаю лицо струями расплавленного серебра, пью, впитываю в себя то, что копилось – по счету смертных – веками, не желая упустить ни капли, ибо все это – мое! Мое по праву! И лишь прильнув щекой к краю скалы, понимаю – что сделал…

…скользкие ледяные губы присосались к шее, высасывая кровь, но крови уже не было, в жилах осталась лишь пустота, а невидимый кровопийца все тянул, тянул последние капли, превращая свою жертву в ничто, в прозрачную сухую оболочку сродни тем, что остаются от мотыльков. Никак нельзя было ни вырваться, ни отодрать от себя обезумевшую гигантскую пиявку, и оставалось только покоряться, лишаться основы жизни, застывать; а потом пиявка вдруг лопнула, обрызгав лицо горячей жаркой кровью. Фиор распахнул глаза. Сон. Просто дурной, отвратительный сон. Темно, должно быть, сейчас часов шесть. Скоро рассвет. Он попытался поднять руку – хотелось отереть лицо от проступившего пота, но ладонь оказалась весом с гирю, и он прикрыл глаза, проваливаясь в черную гостеприимную пропасть без сновидений. Следующее пробуждение оказалось куда менее мерзким; не считая отчаянно вопящей о недавней дурости ноги, не считая пересохших губ и озноба, головной боли и ни на что не похожего отвратного жжения в плече – но по сравнению с рассветным кошмаром все это казалось ерундой. Через щель в портьерах пробивался яркий дневной свет, он резал глаза, но это было только в радость: сон кончился, ушел вслед за ночью. Тревога проснулась минутой позже. Слишком уж сильная слабость, «пиявка» из сна, давние намеки Эйка и недавний прямой разговор с герцогом Скорингом, обряды «заветников», сизоглазая тень под портьерой – все сошлось воедино, нарисовав мишень; и стрела уже летела, целясь в самое сердце… Кларисса сидела рядом, задремав прямо в кресле, но не успел Фиор пошевелиться, как тут же вскинула голову.

– Вы проснулись. Я дам вам воды. Прохладная вода с кисловатым привкусом пришлась весьма кстати, хотя поначалу стеклянный стакан едва не выскользнул из пальцев. Герцог Алларэ попытался пошевелиться, обнаружил, что вполне способен сидеть, опираясь на подушку – и не обращать внимания на вопящую о неразумности такого действия рану, не обращать, – а заодно и соображать хоть что-то. Например, было ясно, что он пролежал в постели не меньше суток; хорошо, если не больше.

Фиор огляделся. Неширокая комната, светлые драпировки на стенах, слишком мало тех мелочей, что составляют обстановку обжитого дома. Не особняк герцогов Алларэ, где каждая комната имеет свое собственное лицо. Спальня, в которой он лежал, должно быть, находилась в доме госпожи Эйма. То, что хозяйка не арестована, уже радовало. Но что с остальными? Чем закончилась нелепая драка?

– Сейчас я вам все расскажу. Сегодня седьмой день, – все-таки сутки, и на том спасибо. Так конец света еще не начался? Или Кларисса сочла это незначительным событием? – Герцог Скоринг арестован, этот… юноша погиб. – Ох-х… – Дом охраняют ваши гвардейцы. По здравом размышлении сержант Боре счел, что поторопился поддержать обвинение в измене. Вас решили не тревожить, пока вы не придете в сознание. Сейчас одиннадцатый час. Доктор, осмотревший вас, сказал, что рана неглубока, в постели вы проведете не более седмицы, и что вы должны были очнуться уже к вечеру, но о природе загадочного оружия и наносимого им вреда он ничего не знает, а потому и прогноз дать не может. Доктор вам знаком – весьма несносный эллонец, – Кларисса скорчила гримасу, по которой стало ясно, что это мэтр Беранже. Ему доверять можно.

– Зачем он?..

– Могу только предположить, – пожала плечами, укутанными в тонкую шелковую шаль госпожа Эйма. – Чтобы вы не продолжили сражаться. Защищая вас, герцог убил Кесслера, потом он сдался сам.

– Я… какой же я дурак! – Фиор скомкал бесполезное – совсем не согревало – одеяло, зажмурился. Попытка сокрушенно покачать головой обернулась тошным ощущением качки, словно кровать стояла на лодке, плывущей по морю в шторм.

– Я рада, что вы не заблуждаетесь на свой счет, – поджала губы женщина. Герцог Алларэ на свой счет нисколько не заблуждался. Пылкого молодого человека, возомнившего себя главой тайной службы, нужно было останавливать согласно его заслугам и положению. Сперва оглоушить чем потяжелее, потом выпороть и выставить восвояси. Фиор поймал себя на неподобающих мыслях о покойном, но не слишком устыдился. Вчера в этом доме хватало дураков и до явления господина Кесслера, а уж с визитом господина Кертора их стало неподобающе много. Зачем господин старший церемониймейстер вообще явился? А зачем полез в драку? И откуда Кесслер узнал?..

– Ему доложила Фелида Скоринг, – ответила на не заданный вслух вопрос Кларисса. – Это я виновата, совсем про нее забыла, не уследила. Она ушла поутру – и прямиком к Реми.

– Если бы не я… – Фиор прикрыл глаза, вспоминая начало драки.

– …перестаньте заниматься ерундой, Кесслер! Вы пока еще не глава тайной службы и не можете никого арестовывать. Уберите оружие и сядьте, мы все обсудим за бокалом вина.

– Вы… вы изменник! – полыхнули бешеные зеленые глаза. – Измена! Трое мужчин переводили цепкие взгляды с регента на секретаря. Кесслер прищурился, поджал губы, и, словно бросая вызов нерешительности своих подчиненных, ринулся вперед. Фиор едва успел схватить со стола положенную туда еще утром шпагу в ножнах, подставить ее под удар. Треск дерева, брызнувшие щепки и бронзовые кольца… В следующее мгновение взбесившийся юнец налетел грудью на черный предмет, за который схватился герцог Скоринг. Синяя вспышка, резкий хлопок – бруленца отбросило едва ли не к дверям.

– Алларэ, не лезьте! – рявкнул бывший регент, обнажая оружие. – Назад! Фиор не слышал и не слушал; трое стражников двинулись на противников, норовя накинуть плащи на их клинки, и он шагнул вперед, прикрывая Скоринга… Сутки спустя все это смотрелось куда глупее, чем накануне. Лучше уж было сдаться в плен обоим, чем устраивать драку, да еще и в комнате; не прошло бы и суток, как Элграс вернулся бы в столицу. Едва ли король не согласился бы выслушать объяснения – даже не оправдания – своего регента. Что тогда швырнуло герцога Алларэ в драку? Досада на свою глупую ошибку – хотел обмануться, увидеть кого-то из пропавших, вот и увидел, – или раздражение от прерванного разговора, или вообще вся злость, что накопилась с момента исчезновения Араона и Ханны? Все вместе, наверное. Глупо, до чего же глупо… Жаль Кесслера, но куда больше жаль Реми… Нужно немедленно распорядиться об освобождении герцога Скоринга, довольно с него и домашнего ареста, а если и сбежит из-под него, то беда невелика. Лишь бы сообщил, что и как собирается делать. Если собирается, конечно – и если еще можно хоть что-то делать. Потому что вчера пробил колокол, и случилось нечто большее, чем можно осознать.

Особенно, валяясь раненым на постели в чужом доме. Не имея возможности узнать слишком многое.

– Кларисса, вчера, еще до явления Сорена… Вы поняли, что произошло?

Женщина поняла сразу. Она опустила голову, потом провела ладонями по усталому лицу, по гладко зачесанным волосам. В потемневших глазах мешались недоумение и смущение, словно ей задали слишком нескромный вопрос.