Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 35 страниц)

Сенехаментор

ДЭЙРАН

Подземелье выплюнуло их, будто большая хищная рыба – застрявшую в глотке рыбёшку, и Дэйрану с его верной подругой Хионе даже не довелось привыкать к ненастным краскам первой осенней ночи, темнота лишь отодвинулась, но испарилась не насовсем. Докучала она и тогда, когда они оказались в Деловом квартале на руинах заброшенной бани, и тогда, когда поплелись по закоулкам, встречая солдат и конвоируемых пленных. Теплилась мысль, что Варрону повезло выбраться из потайного хода в нужном месте. Мужчина он со смекалкой, дотянет, но проверить так оно или нет было необходимо хотя бы из найденного ими обоими чувства взаимопонимания. Вдобавок, враг моего врага – мой друг.

В облаках увязли небо и убывающий Лотмайн – неприятное известие для глаз, ибо первое, что хотел видеть Дэйран, вытащив себя и спутницу из душных пещер, это красоту звёзд. Звёзды были тем немногим, что одинаково видели и жители Аргелайна, и Верные. Пленительные творения Единого, звёзды олицетворяли надежду, а её недостаток Дэйран и испытывал – с того момента, как в Аргелайне разыгрался переворот и над Агиа Глифада навис дамоклов меч.

Тени, скрывшие их, позволили беспрепятственно дойти до ворот на территорию дворцового комплекса. К Дэйрану вернулась эйдетическая память. Свежий поток воспоминаний пробил неизвестно кем выстроенную плотину, и ныне при взгляде на какую-нибудь сложно организованную улицу или переулок, воин играючи достраивал в уме схему передвижения. Деловой квартал сменился Сенаторским, в Сенаторском перекрыли главную дорогу, но этериарх Сакраната не был бы этериархом, если бы не нашёл запасной путь. Воспользовались они, как и днём ранее по пути в Сенатос Палациум, домами фектонов – но выбрали лазы в водостоках и крыши зернохранилищ.

А спящему городу снились кошмары. По главной дороге маршировали войска, горели боевые кострища. Неслись повозки с оружием. У Великих ворот бурлила давка, кто-то желал уехать из Аргелайна до наступления утра. Раздавались голоса, пьяные восклики, кашли, квохтали куры, каркали вороны, тявкали собаки, зажигались и потухали окна. В этом ночном хаосе у Хионе обрывалось сердце, она не раз и не два упрашивала Дэйрана бросить Варрона и возвращаться к Тобби.

Но Арборетум был уже под боком.

– Эй, кто идёт! Проход гражданским закрыт! – свистнул охранник у ворот.

Они с Хионе договорились, что будут играть нищих, просящих милостыни, и протянули к стражнику извалянные в грязи ладони.

– Если я сказал, закрыт, значит закрыт, не понятно? Брысь!

– А как же господин народный трибун? – как можно жалостливее протянул Дэйран. – Нам сказали, что Его Сиятельство раздаёт бесплатно хлеб и картофель в честь Дня сбора урожая, мы… мы очень хотим есть, у нас дети…

– Кто тебе такое сказал, говно? Пшёл отсель! Его Величество не раздаривает наши запасы тунеядцам, а такой должности, как народный трибун, у нас не существует.

Дэйран излил сотню извинений.

– Да иди уже! Не заслоняй дороги! – потряс оружием он. Добившись своего, этериарх и воительница скрылись в малиннике около казначейства. Уже из кустов они разглядывали колонну солдат, вступающих под опускную решетку, зычно впечатывая в мостовую калиги.

– Думаю, этот народный олух так и не добрался, – пробухтела, отворачиваясь от комаров, Хионе. Она давно сделала на это ставку, и выигрыш её устраивал. По её лицу проскакивали блики от факелов проходившего мимо войска.

– Или добрался, но его схватили. – Дэйран не знал, что предпринять.

– Здесь целый легион! Я вас не выпущу!

– А я не говорил, что мы должны идти прямо сейчас.

– Давайте уплывём в Агиа Глифада, предупредим Лахэль, – она поморщилась; когда шип от малины вонзился ей в локоть, её шёпот сделался ещё сварливее. – Да что вы так привязались к этому сосунку? Не всё ли равно, что с ним будет! Мы пошли на риск не из-за трибуна, не должны и гибнуть из-за трибуна, это проблемы амфиктионов, вот амфиктионы пусть и расхлёбывают.

– Когда-то и мы ими были, – он продрался сквозь колючие заросли и выбил шатающуюся доску в заборе. – Пошли. Переоденемся у Тобби и тщательно продумаем план его освобождения.

– Этериарх!

– Не хочу ничего слышать, мы обязаны ему жизнью, – степенно сказал Дэйран. – И не только жизнью. Он сделал доброе нам, поэтому мы должны сделать доброе ему, того требует сама природа.

Пораздумав, она прохладно кивнула и временно прекратила ворчать. Обратно они пошли по той же дороге, минули ворота в Деловой квартал, охраняемые двумя нерадивыми ликторами, уверенными, что в районе торгашей не осталось ненавистников магистра оффиций, и знакомыми улицами добрались до «Привала нереиды» на улице Тротвилла. Ночь накрыла его благочинными выпивалами и сонными рабами, один брынькающий на лире музыкант как-то разгонял всеобщее утомление, но ему явно наскучивало.

Дэйран подошёл к стойке. Тобби не было, его замещала Пелагия.

– Чего-то желаете? – улыбнулась рыжекурая девочка. С лица её взгляд спустился на тунику, над левым глазом стянулись морщинки. Он и забыл… паутина, она залепила одежду… и босые ноги.

– Где хозяин? – Не было времени объяснять, да и конспирация в гостинице потеряла всякий смысл. – Срочно.

Пелагия активно заморгала.

– А он спит. Ему нехорошо.

– Разбуди его, есть дело.

С сомнением облизнув губы, она сказала «постараюсь» и убежала вниз, в гостиничный погреб. Дэйран повернулся к Хионе, воительница сидела за столом, тоже босая, доверху в паутине и грязи. Немногочисленные люди, ужинающие в зале, неодобрительно посматривали на них, как на оборванцев, зашедших в дорогое заведение для попрошайничества – и Дэйрану не нравилось быть гвоздём сегодняшней программы.

– Идём за ним? – Хионе читала его мысли. Этериарх бы ответил «идём и поскорее» (из-за усталости он нашёл в себе мужество пренебречь нормами приличия), если бы не старый сенехарист в мантии, мирно подсевший к Хионе и вдруг занявшийся разглядыванием их обоих. Длинные волосы его отливали платиной, в ореховых глазах тлели угольки.

– Вам чего-то надо? – привстала Хионе, но Дэйран уже вспомнил гостя, и сенехарист это понял, потому как протянул ему свою механическую руку.

– Феликс Страборион, – поздоровался он. – Можете не представляться, вас зовут Дэйран Фланнаха, всегда считал, что это имя слегка необычно для эфиланца. Вы – элиор[1], полагаю?

Дэйран, замешкавшись, протянул руку в ответ, железные пальцы сжались не слабо, но и не крепко, а в густой серебристой бороде заалела улыбка.

– Элиором была моя мать, – сказал он. Сенехаментор перевёл взгляд на Хионе, и протянул руку уже ей, ожидая взаимности.

Дэйран поглядел по сторонам. На них продолжали глазеть.

– А вы – Хионе, разведчица. – Она пожала его руку с меньшей охотой, чем Дэйран, и с подозревающим недоброе прищуром. – И, судя по всему, ещё и телохранительница этериарха. Это похвально. То, что я предложу, потребует немало сил и доблести.

– Признаться, мы очень удивлены вашему появлению, – Дэйран заглянул ему за спину, разбираясь, насколько это безопасная встреча. Затем вернулся к его постарелому лицу. – Как вы нас нашли?

– Просто я люблю искать, – сказал Феликс. – Это одно из самых приятных времяпрепровождений. Искать вещи, выходы, проблемы, судьбы и конечно же – людей, ибо без людей всё это обессмысливается. Я ожидал, что вы придёте сюда, вероятность легко просчитать, когда известны переменные. – В улыбке его что-то сникло. – Но, если быть честным, свою роль сыграл и квестор Денелон… прискорбно, что его нет с нами.

– Он мёртв? – Скорбеть в последнее время входило у него в привычку. – Ему и трибуну мы обязаны жизнями, если так, я очень сожалею. Но, чутьё мне подсказывает, не ради сожалений вы явились сюда, сенехаментор Страборион. Дело в народном трибуне, я правильно догадываюсь?

– Вы проницательны, мой друг. Увы, мало смертных обладают этим полезным свойством. Я советовал квестору избрать другой путь для спасательной операции, к сожалению, старина Денелон был упрямцем, и его упрямство стоило ему головы. Прошу прощения за блуждания по этим казематам. Вам невероятно повезло, но сиятельный Варрон исчерпалсвой запас удачи.

– Феликс, вы знаете, что с Магнусом?

– Ближе к утру его должны поместить в позорную клетку. Мне сообщили, что её поставят у въезда на Площадь Правосудия за несколько часов до его казни. Что могу сказать, над юным Ульпием сгущаются тучи.

В новости была одна важная деталь: трибун до сих пор жив и у них есть время подготовиться к его спасению. Вторая – после снятия кандалов в темнице – хорошая вещь за сегодня.

– Мы должны его вызволить, – заключил Феликс. – Вы поможете ему, как и планировали, а я поколеблю чашу весов в сторону, противоположную стороне Сцеволы. Объединимся?

Хионе призвала не спешить.

– Где доказательства, что вы не обманете нас? Вы… вы – язычник!

– Тише, Хионе! Нас же слышат!

– Столько беспокойств, – сенехаментор лениво отмахнулся. – Я не язычник. И не обманщик. Вы уже бы горели на костре, имей авгур Хаарон такого могущественного союзника, как я. Попутно замечу, что нас не слышат, окружающие думают, что мы обсуждаем прокисшее мозиатское пиво.

– Если вы такой сильный, может сами его и спасете?

– Нет, дитя моё, львиная доля работы и так лежит на мне, – ответил Феликс невозмутимо. – После того, как всё закончится, я гарантирую беспрепятственное возвращение на остров, восстановление Пакта и дружеские отношения с новым Сенатом. У вас – особая задача. И в этом ваши разведывательные навыки помогут лучше, чем мой сенехар. Забегая вперёд, могу сказать следующее… есть занимательные господа, с которыми молодому Ульпию не мешало бы познакомиться. Сами себя они называют Кречеты, весёлая шайка, умеющая учинять хаос, и что важнее, желающая. Магнус спас их родственников от смерти на колёсах. Их нужно найти, и желательно, как можно скорее.

Пока они обдумывали его слова, за стойкой показался Тобби, снуло протирающий глаза. О чём-то подумав, Феликс поглядел на него, улыбка сенехариста поширела. Дэйран готов был принять его помощь, но самый таинственный учёный Амфиктионии предвидел согласие за секунду:

– Что вы знаете о канализациях?

_______________________________________________

[1] Элиоры – немногочисленный народ, проживающий в Кернизаре.

Пока мои глаза видят Свет

МЕЛАНТА

Свадьбу назначили на третье число месяца Первых Ветров – здесь он назывался Дверь Осени. Я узнала о готовящемся торжестве утром того же дня, когда по своему обыкновению пошла причесаться и обнаружила в парадных дверях Тисмерунна. Он передал цветы от дерра Ѯрехдовора и сказал, что молодая невеста должна быть готова к зениту солнца.

Я не обрадовалась, но и не впала в истерику. Последнее время я старалась мириться, ожидая, когда же в Вольмер приедет Луан – новость о том, что подругу доставят на летающем корабле, придавала бодрости, которую хватило бы и на тысячу свадеб. Иногда в минуты мечтаний даже могло показаться, что все невзгоды оставлены далеко позади. И тем не менее в глубине души я очень боялась семейной жизни, дерра Ѯрехдовора и того, как воспримут меня, чужестранку, варвары Олмо-гро-Керфа.

Но, похоже, день свадьбы проведу без Луан – плохо. Посмотрит толпа, меня оценят и подметят, и никто не пообещает, что всё будет хорошо, просто некому. Не такой коронации и не такой свадьбы я хотела, и не о таком галантном мужчине мечтала, но всё изменилось слишком быстро для девочки, уверенной в вечности своего детства.

Всё время вплоть до того, как за мной зашёл Толстый Шъял, я просидела в хоромах невесты (так эту просторную комнату с бревенчатыми стенами назвал Тис, когда дерр Ѯрехдовор велел провести меня в апартаменты). Внутри было место для семи или восьми кроватей, следовательно, для семи или восьми моих соседок – но всё принадлежало мне одной, обставлено резными платяными шкафчиками, зеркальцами, пуховыми креслами и угловыми буфетами. У другой бы глаза разбежались при виде этого убранства, но я предпочла бы сейчас гинекей с цветами на подоконнике. Мой старый дом больше подходил характеру, не вызывая того ощущения незначительности, которое посещало меня в огромных залах.

Толстый Шъял был, как обычно, вежлив и груб. Грузной посол что-то постоянно бормотал, пока мы выходили из Княжеских Палат, сегодня он как никогда раньше отвечал своему прозвищу Жареного Шъяла, имея вид лица залитый потом. Я ненавидела его, как и прежде, но научилась отстраняться, абстрагироваться от проблем, и всю дорогу до свадебного двора шла, смакуя воспоминания о дядюшке Тине.

Мне встречались странно разодетые люди, незнакомые комнаты, неудобные вещи, но они встречались и прежде, когда на княжеской ладье я добиралась до города вместе с дерром Ѯрехдовором. Тогда я искала хижины с немытыми увальнями, живущими в них, а нашла крупное поселение, пусть и деревянное, пусть и очень далёкое от эфиланской монументальности.

И всё же я не понимала, о каких богатствах говорил Серджо и её опекун Люциус Силмаез. Здесь не было ни золотых арок, ни серебряных фризов, только бревенчатые дома, широкие улочки, резные беседки и низкий частокол. Когда Шъял привел меня на поляну около северного берега, там уже повесили гирлянды, расставили кресла по кругу и люди, громыхая своим наречием, о чём-то оживлённо беседовали.

Дерр Ѯрехдовор опаздывал, но я узнавала другие знакомые лица: приятный лицом Тис, нескладный и поджарый Джорк, варвары, бывшие вместе с Толстым Шъялом на пире в Аргелайне, и конечно же Эшрани из Нарт-Юно, глядящая свысока на этот сброд, при этом попивая местный медовый напиток.

Посол повернулся к ней и сказал:

– Меланта ожидать жениха. Меланта не убежать?

– Валите, если хотите, – в голосе моём специально сквозила враждебность, но ей суждено было сникнуть: Шъял улыбнулся, словно иностранец, который не понимает ничего из сказанного, но уверен, что сказано было что-то очень хорошее про него. Он потрепал меня по волосам, отчего я поморщилась, и заковылял к распорядителям торжества – на поляне раскладывали скатерть и клали яства. Пахло чем-то пряным и терпким, но прохладный воздух настуживал добрую половину запахов.

Я осталась одна и, предположив, что нужно просто ждать, села на креслице для женщин, одно из тех, которые рядами расположились в тени старой ольхи. Я просидела там, может быть, минут десять, но в Вольмере сложно подсчитать время, его жители не пользовались часами, а понятия минут и секунд у них не существовало.

Вскоре рядом устроилась Эшрани. Она улыбалась – приятно и беззлобно для женщины, одна половина лица которой была сделана из металла, а другая выражала зрелость и многоопытность. Она облачила себя в платье малахитового цвета, обтягивающее талию так, будто само её тело было выковано из железа.

Я не начала разговор первой только потому, что побаивалась Эшрани и стеснялась её присутствия. Впрочем, женщина и не собиралась ждать, пока я решусь заговорить. Вдохнув, она откинула голову, положила ногу на ногу – из-под полов выглянули туфли – и сказала, не размениваясь на приветствия:

– День выдался хорошим, не правда ли?

Сначала мне показалось, что Эшрани надо мной смеётся.

– Нет, – пробормотала я, следя за собеседницей краешком глаза. «Хороший день – когда ты дома и с тобой друзья».

– Но праздник, вероятно, выйдет унылым. Я никогда не понимала, зачем вы, смертные, выходите замуж. Это похоже на добровольное заключение в тюрьме, и чем дольше вы живёте вместе, тем больше саморазрушаетесь.

– Я долго пробуду здесь? – Вопрос этот я задавала, наверное, уже сотню раз сотне разных людей.

– А ты хочешь уехать, Высочество? – Недолгая пауза прервала её речь.

– Просто хочу домой.

– В этом ты похожа на меня. – Голос Эшрани стал звонким и рассеянным. Так она смеялась. – Мы обе считаем камень, ковры и деревяшки своим домом, хотя нет ничего глупее этого.

– Почему?

– Потому что это вещи, а мы – существа. Иногда я спрашиваю себя, зачем Формовщик оформил меня такой, это же чрезвычайно обременительно.

– Сочувствую. – Я отвернулась, высматривая, не пришёл ли «жених». Будь я храбрее, добавила бы, что Эшрани ничего не знает о том, как хорошо дома.

«У тебя были друзья? – как нужно было сказать. – А родные? А близкие? Наверное, нет, если ты так рассуждаешь».

Тем не менее, уцепившись за таинственное имя, я нашла, чем поддержать разговор. Вчера утром дерр Ѯрехдовор сказал, что Формовщик весьма мудр, и если кто-то его хорошо знает, так это Эшрани из Нарт-Юно.

– Формовщик – ваш папа? – Я не имела понятия, как ещё выразиться.

– Не забивай голову. Есть вещи, которые не дано понять маленькой невесте, пока она не будет готова стать кем-то побольше.

– Мне так часто об этом говорят.

– О невесте?

– О том, что я должна стать кем-то побольше, – внезапно снова захотелось плакать, но в этот раз я держалась, – мне говорили это с детства. И Серджо, и Лу, дядя говорил… и даже проклятый опекун!..

– Я не знаю, о ком ты говоришь. Но, возможно, они правы.

– И я почему-то никем не стала, – я сжалась в кресле, чувствуя, что начинаю краснеть, – а попала…

Эшрани усмехнулась.

– В дыру? Мне ты можешь говорить всё, Высочество, потому что я смотрю на это ровно с того же ракурса и не собираюсь тебя сдавать.

– Тисмерунн так же говорил, – сказала я с грустью.

– Этот бард – самодовольный кусок сама знаешь чего. Если он считает, что музыку может творить только его лютня, видимо он не слышал о Тональном Регистре и Кубе-Терравлосе.

Я ничего не поняла, но это пренебрежение его музыкой, и то, как Эшрани отозвалась про княжеского менестреля, вызвало улыбку.

– Ты хорошо держишься, – заметила Эшрани. – Для девушки, которую забрали в чужую страну.

«А что бы ты делала на моём месте?» – Слёзы иссякли ещё по приезду в Вольмер, а любая неприятность компенсировалась мыслью о том, что не сегодня – так завтра приедет Луан и они вдвоём будут играть. Дерр Ѯрехдовор обещал это. Хотелось надеяться, что он сдержит обещание. Что вообще имеет значение, если не это?!

– Князь не плохой смертный, хотя и старый, его механизм скоро сломается, но тебе полезен такой исход. – Эшрани испытующе сверлила меня белыми глазами, и я потупила свои, соображая, что ответить.

«Она хочет убедиться во мне? Почему не скажет прямо?»

– Я просто выполняю свой долг, – тут же вспомнились слова Серджо. – Мне говорили, что цезарисса не знает слова «не хочу», она знает слова «должна».

Эшрани задумчиво покачала головой.

– Долг – это хорошо, – она зевнула, всем видом изображая расслабленность, – но когда тебя объявят княгиней и ты родишь Вольмеру наследника, твои желания получат силу закона.

– Родить… я не знаю, как это.

Эшрани закатилась смехом, но объяснений не последовало, да и я не нуждалась. Снова впала в растерянность. Не думала и не собиралась думать, что ждёт меня.

«Всё будет хорошо», повторяла я, в сладком полусне забыв о том, что всё плохо и дальше станет хуже. Меня тревожили люди, раскладывающие на полотне деревянную утварь, мерзкий Толстый Шъял, стреляющий в мою сторону глазами, и озеро, равнодушно блестевшее осколками стекла.

– А вот и Арбалотдор дерр Ѯрехдовор, – Эшрани встала с неохотой. – Мужайся, девица, тебе назначено быть с ним, фортуной или роком, решай сама.

Я нашла князя в окружении лютнистов и Тисмерунна, вернее сказать, это он отыскал меня, позвав к себе. Сегодня дерр Ѯрехдовор опоясался клинком, оделся в меховой плащ и надел на голову красную ленточку, скрепив ей длинные седые волосы.

«Это начинается, – поняла я, – ты должна, ради Луан… как Архикратисса Лилия!»

Облачённая в бархатную хламиду и белый мафорий с трёхглавым орлом на спине, я шла к так называемому будущему мужу, стараясь увлечь себя горами вдали, покрытыми облаками тумана. Эшрани шагала неподалёку, контур её острого лица приобрёл хмурые, местами пренебрежительные очертания.

Около князя толпились люди, и противные, и красивые, но все чужие и глухие до моей боли. Они смотрели непонятно, они вели себя незнакомо, они даже стояли не так, как стоят эфиланцы.

Когда я взяла правителя Вольмера за руку, Шъял прогавкал что-то на варварском наречии. Заиграли лютни и гусли, Тисмерунн играл громче всех и я приняла это на свой счёт, как насмешку.

Потом приглашённые окружили их, оставив позади накрытую поляну, и вышел полуголый мужчина с нарисованным на груди солнцем, в руках он тащил механизм из скроенных замысловатым образом зеркал.

Сначала я приняла его за жреца, но он не стал проводить церемонию, а лишь направил два пойманных солнечных лучика в сторону князя и меня. На мгновение я ослепла. Но вскоре луч сбежал вниз и остановился в области сердца, нагревая левую грудь, словно огонь, когда наклоняешься к жаровне.

Дерр Ѯрехдовор мне улыбнулся, заметив, что у меня потекли слезы.

– Не плачьте, Меланта, бракосочетание закончится так же быстро, как и началось. Представьте, что вы играете роль.

– Что мне делать? – Я вытерла нос рукавом, и тем самым заслужила презрительный смешок кого-то из толпы.

– Я не знаю. Я не справлюсь…

– Предоставьте это мне, – ласково ответил старик, и произнёс перед собравшимися речь, которую я не поняла. Мотив гуслей выровнялся и замедлился. Из круга выделился Толстый Шъял. Он нёс два спелых яблока, одно подал мне, другое – дерру Ѯрехдовору.

Я огляделась, на возвышенностях столпились горожане. Бережно приняла яблоко из потных рук Шъяла, и уже хотела вытереть его, но вовремя одумалась: это могут воспринять, как оскорбление. От дальнейших нелепостей спас дерр Ѯрехдовор:

– Подайте мне яблоко, а я подам вам своё, в знак того, что мы делимся жизнью. – И он протянул своё яблоко, дыша так, будто скоро у него перехватит дыхание. После того, как я поменялась с ним, дерр Ѯрехдовор вкусил моё яблоко под гвалт заревевших вольмержцев, и потребовал у меня сделать то же самое.

Яблоко было кислым и безвкусным, как и сама варварская свадьба. Едва ли я вообще догадывалась, что означают все эти символы и обручальные жесты. Мне и эфиланская-то церемония была известна понаслышке.

Шъял достал платок и велел положить яблоко туда. Я охотно рассталась с кислятиной. Оба яблока были завёрнуты в своего рода котомку и унесены куда-то, лишь спустя время я пойму, что их отнесли в княжеский хлев, где нам надлежало провести первую брачную ночь.

В настоящий же момент князь Арбалотдор переходил к новому этапу, круг людей сузился и завертелся в хороводе, священный для варваров солнечный луч по-прежнему прожигал меня, и я не посмела закрыть его рукой. Вскоре глаза мои заслезились, и захотелось наклонить мафорий ближе ко лбу, но и этого я сделать не могла, потому что князь вложил мои руки в свои, а музыка смолкла.

– Я клянусь перед Солнцем, что буду любить вас, Ваше Высочество, пока мои глаза видят Свет, когда же они падут в Тень, тогда вы будете свободны выбирать, как дальше жить. – Он, отвернувшись, закашлялся, но превозмогая боль, стал говорить только громче. Слова его переводил народу Шъял, но переводил тихо, так что я слышала шептание. – Я ничего не просил у вас, и вы не обязаны мне ничем. Но этого события не произошло бы, если бы изначально я не был уготован для вас, богами ли вашими, Солнцем ли, судьбой или случаем. Ответьте, принимаете ли вы высшую волю?

Не было права ответить «нет», поэтому…

– Да.

– Согласитесь ли вы разделить со мной последние дни моей жизни?

– Да, – ответила я, сглотнув своё несогласие.

– Благодарю, что вы со мной, ерхорунна Меланта дерр Ѯрехдовор. – И варвары загоготали, как гуси, услышав эту фамилию. – По древней традиции, жених устраивает пир в честь невесты. Я хочу пригласить вас вкусить яства Олмо-гро-Керфа. Будет замечательно, не отказывайтесь!

Мне не оставили шанса уйти, и я кивнула, как и до этого – с равнодушием, ничего не чувствуя, кроме знобящей пустоты в животе. Круг рассыпался, и варвары уселись на поляну перед тенистым берегом озера, на своей родине они вели себя осторожнее и учтивее, чем в Обеденном зале Базилики, лицемерно пользуясь платочками и не отпуская шуток – никто не любил шутки на вольмержской свадьбе.

Следя за тем, как садятся женщины, не опасаясь испачкать сарафаны травой, я тоже уселась на землю, и мурашки поползли по коже от ног до шеи. Я вздрогнула, но никто не заметил, они были заняты накладыванием еды.

Когда вблизи от дерра Ѯрехдовора появилась старушка и подала ему лужёный ковш, заполненный хмельным мёдом, он выпил сам и предложил мне. Я, вероятно, могла отказаться, не ущемив его радушия, но выпивка притуманивает разум – а именно это и требовалось, чтобы стать чуточку увереннее в себе; лучшее лекарство от стеснения. И потому я неприлично долго расправлялась с ковшом. В жизни не пробовала напиток из мёда. Допивая, я возвела глаза к старцу, и увидела, как заостряются его губы. Дерр Ѯрехдовор был доволен. – Намного лучше, чем ви`на вашей родины, согласны?

Стремясь не обидеть князя, я кивнула. Нашла и причину, такую, что ни один мускул не выдал моих сомнений:

– Я попробовала недостаточно вин, чтобы сказать нет.

– Вот и славно, Ваше Высочество, – произнёс князь.

Хмель выстрелил в голову потом, но меня уже с первых секунд после того, как отдала ковш старухе, проняла небывалая лёгкость. Чудилось, что препятствия убавляются, и я возношусь над ними. Не страшны становились ни варвары, ни Шъял, ни дерр Ѯрехдовор. Вольмер преображается, и я замечаю играющих у воды детей, одетых подобающе горожанок, улыбающуюся Эшрани, мирное застолье.

Разбирая кушанья, удивляюсь своим раздумьям: «Я пересилю себя… как цезарисса Лилия, я переживу всё!», и как будто желая нанести последний удар, добавляю: «Я увижу Луан».

Ближайшими блюдами оказались рыба и какая-то похлёбка. Рыбу почти не ела, брезгуя брать руками, а налегала на кашу и одуванчики, поскольку их можно было есть ложкой.

Из чаши, которую называли ендовой, я время от времени брала мёд. Дерр Ѯрехдовор не разговаривал за едой и поэтому свадебный пир от начала и до самого конца прошёл в удачном безмолвии. К вечеру варвары разожгли костёр и Тисмерунн запел свои песни, их пели и хором, и поодиночке, чирикали иволги на деревьях, дети продолжали играть у воды, отмахиваясь от комаров и мошек, а я… что я? В окружении незнакомых людей я улыбалась, уверенная, что кто бы ни выдумал хмель – это был трус, как и я.

Грядущей ночью были слёзы и кровь, были измятые постели, тревожное сопение и старческая неуклюжесть, была острая боль, какие-то целебные мази, снова слёзы, и нетрезвый зарок покончить с собой прежде, чем зачну князю наследника. Но здесь и сейчас я упивалась невозмутимостью, пока не забыла окончательно о своём доме, о предавшем меня Силмаезе и о пожаре, что едва не убил. Конечно, не вернулось счастье, и варвары никуда не делись… но мерещилось будто в бреду, как птицы поют «Маленький листок» голосом дядюшки Тина, а лунный серп улыбается и шепчет как Луан: «Всё будет хорошо!»