Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 35 страниц)

Вместо пролога

«[…] Любящие убивали. Любящие калечили души. Преклоните слух! Что услышали? Это предки взывают из пепла: отомстите, ибо мы невинны, мы жертвы Любви, закланные её безумием. Нас учили искать братства, ненавидеть грех, но любить грешника. Когда возносили на костёр, говорили: как ты прекрасна! И когда кормили стервятников, каялись: простите!

Мы – не они. Мы не говорим, что любим. Мы – не они.

Узрите продажных священников: безродных, бесчувственных призраков. Вот они стоят перед вами, и думают, что мы смилуемся и ответим любовью. Той самой безусловной любовью, которая настолько оказалась условной. Что такое – Любовь? Пустота! Что такое Единица? Вымысел математика! Любовь ничего не стоит, покуда Единый молчит, а Он продолжит молчать, ибо одинок.

Кому из них Он являлся? С кем говорил? Вы, ушедшие из рабства, ответьте! Не вы ли верили в Его милосердие? Но где Его милосердие? Не похож ли этот Таинственный Бог на тирана, отправившего погибать Свой Народ?

Они говорят: странствует между нами Единый, но что ж, и ветер странствует по морям, почто нам ветер, с виду попутный, но при этом губящий корабли? Наши Боги через поставленных учителей творят магию, насылают болезни и кормят амброзией, они в каждом движении нашего сердца – добром ли, худом ли. А где их Бог, и где их учителя? Не они ли живут на острове, как устрицы в раковине, подпуская лишь избранных? Как можно довериться матери, не ищущей своего ребёнка?

Мы не каемся перед тобой, отступник: что посеешь, то пожнёшь. Мы не станем призывать к любви: есть право любить, и его заслуживают. Мы сокрушим Старые Традиции, очистим душу от одиночества, от лицемерия печальных молитвенников. Слава Архикратору Аврелию Аквинтару, избравшему Путь силы, слава нашей Амфиктионии, слава ортодоксии Новых Богов, возрождённой, исцелённой, исправленной и победившей».

Речь верховного авгура во время казни аристархидов.

Юрист с кистью художника

СЦЕВОЛА

Безвидная пелена отдёрнулась, как занавесь театральной сцены. Маски. Множество масок пестрело радужными перьями, смеялось и оскаливалось в злорадной ухмылке. И он был среди них. Гай Ульпий Сцевола высился на подиуме. Зрители – люди-без-глаз – аплодировали людям-в-масках, пока минорные языки трагедии сопровождали их схватку.

Овации… гул… Побеждённый лежит на полу – пришло время замены, время славы. Выхватив бутафорский гладиус, Сцевола принял оборонительную стойку – так, почти играючи, застывает мастер клинка, знающий, что победит. Из актёров выделился тот, чью маску обезобразила ярость – в глазницах пустота.

Он атаковал. Мечи схлестнулись. Дрогнул деревянный обух, отражая свирепый выпад врага. Под рёв очумелой толпы Нечестивец шагнул вперёд. Гай отскочил. Снова удар. Меч предательски выскользнул из рук, потерявшись во мгле за сценой.

Они кружились у проскения[1], между обагрёнными кровью декорациями потемнелого фасада, танцуя, как ветер с пожухлой листвой. Обнажённые гетеры на крохотном орхестре перебирали струны кифары, вводя в повествование музыку смерти – драма и трагедия переплелись в единое целое. Подшаг. Атака. Уклон. Потерявший клинок, Гай бился руками, уклоняясь, близясь.

Люди-без-глаз поднялись. Аплодисменты! Нечестивец ударил Гая по колену. Боль. Неужели и здесь её чувствуешь? Гай рванулся. Он и не заметил, как получил очередной удар, прервавший его жалкую попытку совладать с противником.

Нечестивец поднял Бьющий-Больно в последнем замахе.

Череда неясных событий, – предостережений ли?.. пророчеств?.. – хлынула потоком по стрежню сознания, и картина менялась с ошеломительной скоростью. Её ленту срезал нож мысли, и очертания, тени, силуэты обрели форму; замерцали огни городов, которые Гай видел когда-либо, знакомые лица его коллег и конкурентов. У них были глаза! Они видели истину! Но Нечестивец продолжал преследование. Он не повёл и усом, когда его рука вознесла деревяшку к небу, а затем с мощью железной булавы и со скоростью знойного вихря опустила ее на череп магистра оффиций.

Проснувшись, он обнаружил себя в кубикуле[2]. Не заплеснулся потом. Не закричал в ужасе. Просто разомкнул глаза, уставившись на хлипкие контуры потухшей свечи. Прогоняя кошмар, тряхнул головой. За окном хлестал дождь, погружая комнату в полумрак.

Кап-кап-кап. Стихия стучала по подоконнику. Кап-кап.

«Ещё рано», подумал Сцевола. «Но они придут. Вот увидишь, они всегда откликаются на зов». Он зажёг свечу, вкрадчивым светом оттолкнувшую темень в углы спальни. На бронзовом треножнике стоял кувшин с вином и фарфоровая кружка – магистр налил вино, приблизился к окну и поднёс кружку к губам. Гладкое стекло изрезали капли. Он отпил. На языке стало вязко. Ливень рокотал, бросаясь на черепицу, и Сцевола видел, как вода в писцине[3] перелилась наружу.

«Шкатулка вот-вот заиграет. Она всегда играет, когда настроена».

В запасе есть час или два – повезло, что не проспал. В городском шуме если засыпаешь, редко просыпаешься вовремя. Неурядицы на службе, бумаги, эдикты – всему этому магистр отдаёт себя в жертву, не оставляя на личную жизнь и свободной минутки, Сцевола не понаслышке знал, каково пробираться через тернии, проходя огонь, воду и песок… ему осталось пройти земную твердь, и тогда кто может усомниться, что его карьера удалась, а слава завоёвана потом и кровью?

Слава… карьера… для кого-то – движение вверх. У обычных людей они ассоциируются с лестницей, но лестницы ветшают и со временем превращаются в хлам. Зачем карабкаться на четвёртое Небо, если на Земле ярко горит Сердце Богов, оно в оковах аммолита, и ты достоин этого огня?

Потому он проснулся, хотя мог бы вздремнуть ещё. Потому настроил шкатулку, хотя пообещал не делать этого никогда. Наступает важный день и подходит назначенный час – неслышно, как осень, медленно, как зимние холода, и душа, бегущая по жилам, скреблась, бессильная от невозможности ускорить их.

Допив вино, он накинул на себя шерстяную тунику и, забрав свечу, спустился в экус[4] под хлябистый аккомпанемент. Прерванный кошмаром сон так и не вернулся, Сцевола подумал, что какая-нибудь книга должна вернуть ему успокоение или, во всяком случае, за её чтением он не заметит, как пролетит время.

Гостиная занимала почти весь нижний этаж. Её покрывал мягкий восточный ковёр, на себе держа, как гигант – падающее небо, мебель из чёрного дерева. Окна заслонили гардины, и Сцевола не видел, как ливень тарабанит окрестность особняка.

Поднеся свечу к книжной стойке, он наслаждался игрой света, вздрагивающего от его дыхания. На одной из полочек красовалась выцветшей обложкой «Риторика». В высшей школе ораторов, где будущий магистр, будучи студентом, познавал азы речевого искусства, их заставляли заучивать её. Кроме неё, трудов о политике и религиозных трактатов, домашняя библиотека включала подробную историю сенаторских родов Эфиланской Амфиктионии. Сцевола пролистал её, но, не дойдя и до Аквинтаров, вернул на полку – зачем читать то, что выучил на практике?

Все книжки, что были на полках, он уже перечитывал двадцать раз. Ну что же, не беда, есть и другие занятия, которыми можно скрасить наступающее утро.

Одним из любимейших его хобби была живопись – забава, которую, как говорят, придумали боги, чтобы выразить свою власть над материей. Открыв её не так давно, он написал много картин, выделяющихся красочными пейзажами, приводящих любознательного эстета в уголок застолья, аудиенции, или же бросающих его в яму судебных прений.

Но одну картину он так и не смог закончить – «Опалённая» должна была изображать девушку, привязанную к столбу и взирающую на небеса. Вокруг неё столпились люди. Хворост под её ногами горел. Площадь заливалась людскими голосами, точно как во сне Сцеволы смотрели на неё люди-без-глаз. Казалось бы, картина уже достойна покупателя, однако, не хватало некой важной детали… над этой суровой задачей Сцевола бился с прошлого года. Другие его картины содержали изюминки – где-то маленький огонёк, изрыгающий искрами угрозу пейзажу; где-то готовящийся заговор, где-то мимолетная улыбка судьи, безалаберного или купленного. Гай не мог понять, чего именно не хватает в «Опалённой», чтобы произведение выглядело полноценным.

Благодаря разгоревшимся светильникам гостиная посветлела. Он положил тарелку со свечой на столик у мольберта, взялся за кисть, обмакнул её щетину в краску и перемешал на палитре, избирая нужный цвет. На полотно ниспадал оранжево-желтый блик от подвесной лампы. Мольберт бросал тени на закрытое гардиной окно. Кисть сползла с багряного сгустка и, поднесённая к холсту, вывела кружок в верхней части. Нагое синее небо укрылось заходящим солнцем и розовыми полосками заката.

«Может ли закат быть изюминкой?»

Сцевола опустил голову и посмотрел под ноги, будто ответ сидел на мраморном полу, как провинившийся раб, согласный услужить господину. «Магнус сказал бы, что закат равен падению нравов… впрочем, какое падение, когда сожжение лишь оружие в руках правосудия?»

Самые страшные казни применимы к преступнику, ибо преступник потерял право быть человеком. Но изображать голую казнь на полотне – обыденно. Если бы магистр хотел донести истину, он бы устроил показательное представление со всем вытекающим. Его же занимали другие планы, другая цель. «Если однажды закончим, эта картина будет величайшим из Наших творений» – грезил Сцевола.

На голову навалились сомнения, закружились идеи, шаблонные и пустые. Взявшись за кисть и потратив целую каплю, он не сделал и шага навстречу искомой жилки – неутешительная мысль. С горем пополам он повторил заход, добавив к вопящим жителям неизвестного города буревестника.

Детали встраивались в сюжет, как в мозаику, но не доводили его до идеала. В конечном итоге Сцевола растерялся. В ответ на безысходность пришёл гнев и, запустив палитру в стенку, он уселся на кресло, наблюдая – с ношей досадной неудачи – как стекают краски.

Что-то зашуршало, отозвалось в потолке. Гай подумал, что это глиняная черепица трещит под воздействием ливня, но потом в гостиную вошёл пожилой евнух, и точно такой же звук раздавался из-под его босых ног и кривого костыля.

Шкатулка молчала.

– Вашей Светлости нужно что-то?

Магистр не обратил на него внимания.

– Хозяин?

«Какой назойливый старикашка».

– Нет, – сдался Сцевола. – Свободен.

– Ась? Вам чего принести? Простите, я немного глу…

– Глупец! Что в Наших словах неясно тебе? – проговорил Сцевола рыком. – Сво… бо… ден!

– Слышу я, слышу, хозяин…

Побелевший старик раскланялся и собрался выйти из гостиной, но Сцевола, подавив желание дать подзатыльник, перевёл дыхание и кинул вослед:

– Прокруст! – «Сделай хоть что-нибудь полезное» – Пусть Хаарон явится к Нам.

– Кхарон? Это авгур? Да-да, передам…

– Его имя не Кхарон, а Хаарон. В каком гадюшнике Мы отыскали тебя?..

Но к тому времени евнух успел улизнуть на улицу, и не было другого выхода, как надеяться, что шёл он именно за тем человеком – за величайшим из мудрецов.

Авгур поможет Сцеволе справиться с тревогой. Быть может он найдёт недостающее звено картины или дополнит её меткой мыслью, как знать…

Давным-давно магистр услышал, как окликают его по имени таинственные голоса. «Гай… Гай…» – зазывал их приятный фимиам. Иногда они шептались, иногда разговаривали, но чаще развлекали. С годами потоки речи делались яснее, рифмы возносились к потайному омуту души, и так не пел ни один корифей. Голоса уверяли, что Гая ждёт будущее. Будущее, где он, воплотив бога Талиона, построит справедливый мир.

Дававшие советы, они таяли с течением времени, пока кроме своего имени Гай перестал слышать что-либо. На поиск волхвов, способных вернуть Голосам «отчётистость», Сцеволе не жалко было любых сокровищ. И вот в один прекрасный день – как это похоже на легенду, не правда ли? – явился умудрённый годами муж, чьи окрашенные в лазурь волосы Сцевола видел во сне.

Он назвался Хаароном, Умеющим-Говорить-На-Языке-Сердца. Аммолитового Сердца Богов, и его сердца – Сцеволы…

В начале магистр не доверял снам. Волхвы приходили и до Хаарона; не удовольствовавшись ответами, он изжил самозванцев в казематах. Но в старческом баритоне Умеющего-Говорить-На-Языке-Сердца до него доходил Голос Богов, а в сапфирных глазах, прикрытых стёртыми веками, можно было рассмотреть далёкий свет подземных утроб.

Так он нашёл, кого показывали ему Боги. Сцевола понял, что он – Избранный. Он впервые увидел сны: безумные, мрачные, жестокие сны!.. И люди-без-глаз следовали за ним, играя акт за актом одну и ту же пьесу. Вся его жизнь с тех пор была бесконечным танцем среди масок и слепцов.

Сцевола прождал Хаарона, сидя в кресле, погружённый в тлеющие угольки памяти. Дождь за окном окончился, но городской туман, навеянный морскими ветрами, пришёл ему на смену и упрямо не хотел покидать сад. Можно было увидеть, как из гущи серебристой воздушной пены выглядывают каменные профили домов. Шкатулка безмолвно стояла у двери, на маленьком табурете, и не думала играть.

– Вы меня звали, магистр? – знакомый голос сорвал тишину.

– Мы рады, что ты пришёл, – сказал Сцевола. – Прости, если отвлекаем тебя от забот по уходу за капищами. Что говорят Боги?

– Продолжай идти по пути, ими предначертанном, и ты найдёшь их волю.

– Продолжать идти… – Сцевола улыбнулся. – Мы скучали по твоим завуалированным ответам. – Он уронил взгляд на «Опалённую». – Скажи, хороша ли Наша картина?

– Не о том думает твоя светлость. – Окрашенные волосы потемнели, когда Хаарон подошёл ближе и светильник бросил на его голову тень. Признаки наступающей старости уродовали загорелое лицо. – Ибо думать следует о Сенате, и о речах, которые ты применишь. День сбора урожая через неделю, и он станет решающей частью твоего пути.

– У Нас так много сомнений…

– Боги на твоей стороне, – заверил Хаарон. – Ты, как Валент Аверкрос, будешь стоять во главе Сената.

– Пока Архикратор не вернётся…

– Он никогда не вернётся.

– Почему? – По спине Сцеволы пробежал холодок. – Как? Боги знают, что случится с Его Величеством?

Хаарон ответил улыбкой.

– Боги знают всё.

– Ты приносишь надежду. – Сцевола похлопал Хаарона по плечам. – Мы достигнем с тобою великих высот.

– Пусть не радуется твоя светлость раньше времени. Боги будут следить, и малейшее сомнение в их воле приведёт к непоправимым последствиям. Отдайся божествам и не уповай на себя.

– Ты прав, о жрец! – Сцевола всплеснул руками. – Пусть Прокрусту дадут двойное жалование. Приведя к Нам тебя, он прогнал тень из Нашей души и осчастливил Наши мысли!

– Твоя светлость уже подумала, о чём заговорит в Сенате?

– Мы предложим им альтернативу. От Архикратора нет вестей три года, а его племянница ещё не готова занять Аммолитовый трон, она не достигла ни совершеннолетия, ни мудрости. Политика Аквинтаров привела нас к череде распущенности и беззакония. Но для начала Мы исполним свою клятву.

– Ты всё же принял решение?

– Мы добьём раненого зверя, – Сцевола сделал ударение на слове «добьём», и морщины Хаарона сплелись в уголках рта, намекнув на улыбку. – Ведь Мы клялись на костях отца и на крови рода Ульпиев. Когда змея лишится головы, Боги перестанут взывать о возмездии.

– Верно, твоя светлость. – Авгур кивнул.

В этот момент сердце Сцеволы упало к ногам – не успел он ответить, щёлкнула крышка шкатулки и по гостиной разлилась музыка. Назначенный час явился неожиданно, и Гай с ужасом подумал, что не готов его встретить.

Движение звуков росло и осыпалось, будто ноты чертили слово на медной доске, и мелодия, как цепь заключённого, не давала им выйти за грань дозволенного. Лишь одно слово, лишь одно имя, лишь одна жертва.

– Так это он?

Сцевола взволнованно покачал головой.

– Помни о клятве. – И в ту же минуту Хаарон поднялся на верхний этаж.

«Он будет слушать», подумал магистр, «через него Боги наблюдают за Нами»

Музыка замедлила ритм, когда человек в красной рубашке, с рукавами, закатанными до локтя, переступил порог. На его правом плече болталась сумка. Перевязь устлана была геометрическими узорами. Магистр оффиций проглотил слюну. Он судорожно листал в голове план, разбирая детали. Вот, идет к нему орудие Божеств. В горле застывает крик. Там, где проходит гость, веет мёртвой плотью.

– Сиятельный Сцевола? – Его густые, закрывающие верхнюю губу усы раздвинулись в улыбке.

– Добро пожаловать в Наш дом. – Сцевола протянул руку.

Человек в красной рубашке крепко пожал её.

– Меня зовут Визэнт Мортэ. Какая надобность заставила магистра оффиций обратиться к услугам Чёрной Розы?

________________________

[1] Проскения – место перед сценой.

[2] Кубикула – спальня в эфиланских домах.

[3] Писциной называется главный водоем во внутреннем дворе.

[4] Экус – это вид гостиной, в эфиланских домах используется для особо важных встреч хозяина с гостями.

Дорога Тиберия

МАГНУС

Бормоча проклятья, щурясь от мороси и питая надежду на скорое прибытие, всадники волочились по тракту. Магнус ехал во главе этого унылого зрелища. Он прикладывался к фляге с вином, то и дело глядя на пологий откос, и молился, чтобы прежде, чем перевал, а вместе с ним и его эскорт, смоет сель, захмелеть и не услышать, как ругается центурион.

Конь этого неприятного человека вышагивал рядом, чёрный, как гребень на его шлеме. Списки приставленных к награде знали его как Ромула Фреония Старшего, но во время пьяных разборок с городской стражей он так же был известен, как «Ромул Зашибу-Тварь», а когда они заканчивались, «Ромул Буря-в-Повязке». Как вы понимаете, с людьми, имеющими столь дивные прозвища, лучше не ссориться.

Магнус следил, как его взор ощупывает тракт, будто военный гений изучает план сражения; оценивает силу потоков, размывающих косогор, и следит за движением туч. Казалось, стоит хоть камешку повести себя подозрительно, и Ромул Зашибу-Тварь с лёгкостью возьмёт ситуацию в свои руки. Ни он, ни Магнус не проронили ни слова с того момента, как оставили Удел Фавна – последний привал на подходе к столице, и лишь стоны ветра да пиний скрипы нарушали гробовое молчание.

Минуту спустя морось обратилась дождём, над деревьями пролетел дьявольский хохот. Всадники, подстегнув скакунов, успели миновать перевал, и пинии уступили редколесью. Так как гонимый ветром туман бросил луговые холмы, впервые за десять дней путешествия Магнус мог увидеть знакомые очертания стен в прибрежной долине. Внушительные белокаменные укрепления закрывали собой дома у берега залива. Если бы не дождь, можно было бы увидеть мачты кораблей.

Знаменосец предложил переждать ливень в укрытии, но цель, замаячившая вдали, манила центуриона. Его увлажнённое лицо посветлело, раздвинулись хмурые брови. Магнус мог бы поклясться, что всего на секунду различил подобие улыбки.

Потом центурион приказал двум из сопровождающих проверить тракт. Ветер изменил направление и взмахом, как из ковша, обдал Магнуса. Он заморгал. Под плащом взмокла туника. Светлые волосы неуклюже прилипли ко лбу.

Он и не заметил, как с ним поравнялся его слуга, Гиацинт.

– Глядите, ещё час и мы на месте. Вот уж не… – Раскатистый гром оборвал его на полуслове.

Магнус посмотрел на Ромула, делающего вид, что следит за ходом разведки, но едва слышно бухтящего под нос, костя погоду, своё задание, эту «чёртову Тибериеву дорогу» и, конечно, «безмозглого патриция», как мог бы обозвать Магнуса, если бы не вежливость, мешающая называть вещи своими именами.

– В море небось воды-то поменьше! – протянул Ги.

«Лей-лей, дождь, не поскупись» – Магнус улыбнулся, в шутку представив, как ливень вызывает потоп, и волны смывают Священный Город Аргелайн вместе с вычурными дворцами, рынками, капищами и казармами.

Именно в Аргелайне, на рынке рабов, он и нашёл Ги. Нужен был домочадец, присматривающий за таблинием[1] в их семейной вилле, в Альбонте, а энергичный десятилетний пацанёнок выглядел для такой работы достаточно смышлёным и при этом не слишком затейливым.

Ги собирались продать за три квинта[2]. Магнус предложил пять, видя, как несгибаемо он сопротивляется, ищет лазейки, кусает работорговцев. Никто ему не судья – ни города, ни государство, ни боги. Три весны тому назад он освободил Ги от рабской повинности. Любой амхорит[3] на его месте ушел бы на родину, получил работу по распоряжению архонтиссы, построил бы хижину в одном из коралловых городов. Но не Гиацинт. Укрывающийся серым льняным плащом, подставивший лицо оттенка голубых облаков под слёзы дождя, он один, пожалуй, чувствовал себя наименее прескверно, и с сыновней верностью готов был следовать за патроном, куда бы тот не отправился.

По обоим краям грунтовых обочин лежали травянистые дебри, усыпанные полынью. На обочине Магнус узнавал следы копыт и сапог. В углублениях, созданных ими, водворились лужицы и стремительно увеличивались, благодаря ливню. Дорога стала извиваться, изредка как бы пробегая по дну низины.

Вернулись разведчики и принесли неприятные вести: в рощице, которая обнимает дорогу в часе езды, разложены поперёк тракта деревья – их не более трех, но хватит, чтобы составить проблемы. Узнав об этом, Ромул выругался, как сапожник, его брань на миг перекрыла стрёкот дождя и лёгкое опьянение Магнуса.

Трибун опустил голову, пожав плечами: когда он выбирал, куда поведёт свиту, откуда он мог знать? Такие вещи, знаете ли, на картах не написаны.

Около десяти минут и вот среди лужаек выросла молодая роща. Магнус увидел те злосчастные брёвна, о которых говорили разведчики. В то время, как повсюду росли кипарисы, стволы принадлежали дубам, отродясь не растущим в Восточной Аквилании, и центурион Ромул эту странность тоже заметил. Было решено прочесать пролесок и убедиться, что устраивать стоянку безопасно.

Магнус спешился. Подвёл кобылу к груде брёвен. Плащ ощутимо потяжелел, под ногами хлюпало. Он огляделся. Кто-то, зная, что дубы оттаскивать тяжелее, вырвал их с корневищами в густолесье и свалил в кучу.

– Как думаете, кто? – Ги спрыгнул с коня и наивно попытался сдвинуть их.

– Человек? Трудно сказать. – Магнус дотронулся до закоснелой коры. – Ничего не понимаю. Выходит, я действительно поспешил с выбором маршрута?

– Я слышал о бандах, которые таким образом ловят путников, – с опаской ответил Ги. – Те поворачивают, видя, что на дороге деревья или камни, или куча хлама, через которую не проехать, и попадают в ловушку.

– Сомневаюсь я, что виноваты простые разбойники. Смотри, – Магнус показал на корни, – чтобы выкорчевать деревья, нужна сила циклопа. Их проще срубить.

– Думаете, дело в урагане?

Магнуса посетили мысли о косматых увальнях из сказок в полузабытом детстве. Когда он отказывался спать, матушка заклинательно приговаривала, пробуждая в его детском сердце недетский страх за свою жизнь:

Выходит сатир из чертога,

Следит весь день за дорогой,

Там напустит селей,

Тут разбудит зверей,

Утром, возвращаясь в чертоги,

Закусит тихо сорокой,

И вкусно сготовит детей.

В сказке менее страшной сатиры не только следили за дорогой, но и валили на нее деревья, подкапывая корни и вынуждая ствол безвольно падать на пути аэда. Отважный музыкант песней возвращал деревья, а сатиров отгонял лирой.

Со временем Магнус понял, что сатиров не существует, и перестал их бояться.

– Чисто, командир! – крикнул солдат.

– И у нас никого! – вторил ему другой.

Центурион мог вздохнуть спокойно.

– Устраиваем стоянку! Ну, живо! – Он небрежно смахнул с лица воду. Трель и щёлканье косохлёста надломили его голос, уподобили отдышке.

– Что он собирается делать? – спросил Ги.

Сверкнула молния.

– Освободить нам дорогу. – Магнус скрестил руки на груди. Кинул взгляд на центуриона. Перевёл на кряжистые стволы. Скорее всего Ромул заметил его безмолвную оценку этой затеи, потому как подошёл и задал вопрос с подвохом:

– Какие будут указания? – «С подвохом» постольку, поскольку думал, что сумеет изловить Магнуса на очередной ошибке и доказать солдатам глупость сановников.

– Делайте то, что считаете нужным. – «Твои ошибки уже не будут моими ошибками». – Всецело полагаюсь на вашу компетентность.

– Хм. – Он кисло ухмыльнулся. – Слушаюсь, трибун.

И зашагал прочь, на ходу разбрасывая команды.

Сила, с которой бил дождь, уменьшилась. Хором заквакали лягушки. Бойцы Ромула навалились на бревна. Десятеро человек с одной, десятеро – с другой стороны.

– Рррраз! – скомандовал он. Подняли первое бревно. – Теперь сюда! Осторожно! – Правая группа пошла к противоположной обочине. Левая удерживала тяжёлый ствол и меняла руки. – Опуууускаем! – Солдаты опустили ношу и вздохнули. Минута передышки, и процесс освобождения дороги продолжился со следующим бревном.

Магнус тем временем стоял в сторонке, наблюдая, как выносливые бойцы легиона справляются с задачей. Центурион ни за что бы не подпустил чиновника к выполнению «столь ответственной, мать твою, работы», поэтому трибун и не тщился помочь. Как и Ги, с ленцой обтирающий мокрые руки тряпкой, он не горел желанием портить центуриону «праздник».

Она была закончена, когда солдаты убрали последнее дерево и доложили командиру об успехе. Ромул позволил им передышку – ко времени её окончания вновь вернулась морось, громче защебетали птицы.

Под радостное «чирли-чирли» неизвестной пичужки они покинули кипарисовую рощу и вновь оказались наедине с раскинувшимся по холмам мелкотравьем. Тучи ушли на запад и вспыхнуло солнце. Магнус снял капюшон. Он ещё раз оглянулся назад, будто мог заметить циклопа или сатира, виновника их неожиданной стоянки, но никого не увидел, только необъяснимые тени блуждали в кронах деревьев.

– Кхм, скромный вопрос, центурион. – Магнус зашел слева. – Как по-вашему, кто или что могло учинить помеху?

– Банда Кречета, – ответил Ромул прохладно.

– Но корни…

– Больше некому.

– Так вы уверены, что это мятежники, центурион?

– Нет, не уверен. Доверьтесь моему опыту.

«Ну да конечно… потому что у тебя, господин сенатор, его попросту нет».

– Почему банда Кречета, а не… скажем… воробья? – усмехнулся Магнус.

– «Кречеты» гнуснейшие из бандитов. Их почерк отличается лисьей хитростью. Почему они называют себя «кречетами»? Мне какое дело. Я бы назвал их голубями, что гадят на порядочных граждан нашей Амфиктионии.

– У голубей всегда был отличный вкус.

– Служил я ещё аквилифером, когда они появились. Я дважды встречался с ними, и в обоих битвах побеждал. Получил три серебряных наконечника. И до сих пор бы возглавлял облавы, вырезая одного мятежника за другим, но теперь это работа законников, а меня… – следующее слово он произнёс с презрением, – разжаловали! Вы понимаете? Меня-то!

– Когда приедем в Аргелайн, – пообещал Магнус, – я буду ратовать о вашем возвращении к этим делам.

– Вы должны объяснить Сенату, что я достоин большего.

– Да, конечно, – заверил Магнус, пропустив слово «должен» мимо ушей. – За что, говорите, вас разжаловали?

– Руководство говорит, я слишком старый! Дорогу молодым, говорит. Ублюдки. Хотите знать моё авторитетное мнение?

– Вы его всё равно скажете.

– Ага. Так вот, управлять легионом должны опытные, бывалые мужики. – Во взгляде его читался всполох мании. – Безусые всё испортят, струсят в нужный час. Молокосос, он и в Залее молокосос.

– Безусловно.

– Не осталось таких, как я. – Он недовольно поморщился. – Сколько вам, трибун, двадцать семь? У меня шестидесятая зима. Я жизнь прожил.

– Интересно. – Магнус был удовлетворен тем, что сумел разговорить закоснелого легионера. – Продолжайте.

– Вот вы видели, как умирает мать, защищая ребёнка?

– Надеюсь, не увижу.

– Мерзавец раскалывает ей голову. Далеко… не успеешь! За полёт стрелы видно, как пламя пожирает её труп, её ребёнка, всю их ферму. – Его серые глаза с тяжёлой досадой уставились на трибуна. – Я был там, когда банда Кречета устроила в Ирвенте кровавую бойню. Вы и представить не способны, через что пришлось пройти моим людям. Эта пакость сожгла бы деревеньку вместе с гражданскими!

Магнус задумчиво покачал головой. История печальная, но разбой не вспыхивает на пустом месте.

– Вы знаете, шайки мятежников существуют там, где у власти нет другого языка общения с народом, кроме языка силы. Они платят кровью за кровь.

– Уж простите, но большего бреда не слышал! – Чёрствая ухмылка подняла губы центуриона. – Если вы считаете, что это наша вина, вы ни черта не смыслите.

Магнус едва сдержал гнев.

– Вы не видите тех причин, которые скрываются за мятежами.

– Сейчас я притворюсь, что спросил, в чём заключаются те причины, а вы ответите что-нибудь из дешёвых философских трактатов, коими вам забивали мозги. – Он снял шлем и вытер запястьем капельки влаги, стекавшие по лбу. – Вы вероятно думаете: солдаты тупы!

– Это просто дипломатия! – Магнус уклончиво окинул глазами пролегающий вдоль берега лес. Ровно об этом он и думал в последнее время. – По-вашему, надо убивать всех, а боги своих узнают?

– И вы бы договорились с Кречетом? Нет, серьёзно, вы в это верите? – Центурион не сводил с него глаз. – Кречет не знает жалости. Они ненавидят меня, служаку, а вас, сиятельный Варрон, и подавно. Слушать не будут, поверьте. Они жаждут нашей крови не потому, что мы в чём-то провинились, они хотят чинить произвол, и вот тут-то я и мой двадцатый легион мешаем им… хмх, мешали. Когда-нибудь вы поймёте… да какие ваши годы, поймёте!.. сколько я сделал ради вашей же безопасности.

– Договориться можно даже со злобной женой, если знать, как подойти, – уверенно парировал Магнус.

– Жён надобно воспитывать, – фыркнул Ромул, раздосадованный тем, что Магнус не оценил его заслуг. – Как необъезженных лошадей.

– Нет, я не это имел ввиду… Договориться с противником или убить его, что принесёт меньше хлопот? – Магнус надеялся, что хотя бы так поможет центуриону отказаться от заблуждений.

– Убить его, – Ромул настойчиво продолжал в том же духе, – чтобы он больше не мог жечь деревни.

– Но почему вы уверены в том, что он будет жечь деревни? – Трибун терял терпение. – Почему так тяжело понять, что если вы проливаете кровь, то…

Но он перебил его взмахом руки.

– Обождите. – Голос его на нотку повысился. – Про уверенность заговорили вы. С самого начала я сказал, доверяйте моему опыту…

– А вы, я смотрю, нескромный человек.

– Скромность – удел женщин, – он довольно усмехнулся, будто одной мыслью опровергнул весь ход рассуждений, – а я, что, должен вести себя, как баба?

Магнус нашёл, за что уцепиться.

– Как вы докажете, что ваш опыт отвечает на все вопросы?

– Мой опыт показал себя в деле, – он кивнул самому себе, – шестьдесят лет, все-таки. Но это не уверенность, боги правые. Что за паскудное слово? То ли вера, то ли нет.

– В личном опыте есть доля… вкусовщины.

– Не гневайтесь, но вы слишком мало пожили.

«Пусть так!» – окунувшись в мерцание луговых перезвуков, Магнус отошёл к вымосткам дороги, слушая, как Ги обменивается мнением о сегодняшнем дне, как всхрапывает Пустельга, и как раздаётся цок-цок под её копытами.