Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 35 страниц)

Виды молчания

СЦЕВОЛА

Остаток ночи Сцевола провел с Юстинией, убедив её, что прогулка по Набережной освежит её, а морской воздух сдует тоску. Раньше ему и во сне не привиделось бы, что так приятно бесцельно гулять, но в компании с юной госпожой Алессай магистр позабыл о целях, как позабыл себя вчерашнего – и хотя большую часть дороги они ничего не говорили, наклоняя слух к кадансу шумов ночного берега, это было особое молчание. И конечно же оно коренилось не в недостатке слов. Их у оратора с избытком…

Есть основание полагать, что молчание бывает разным. До того, как они пришли на набережную, Сцевола завёл разговор о богах и законах, но Юстиния перестала выглядеть заинтересованной. Она как и прежде шла рядом. Она реагировала на его просьбы. Кивком согласилась прогуляться до Набережной. Но – безмолвствовала. Это было трагическое молчание, которым оплакивали покойного, когда всё уже сказано на траурной церемонии, но оставалось невысказанным кое-что ещё, а собеседник не подходил. Молчание задевающее. Под его гнетущим покровом Сцевола опасался наговорить лишнего.

Следующим было молчание переминающееся, скомканное. Им довелось проходить через бывшую Торговую Площадь, на которой с тех пор, как её закрыли для продаж, собирались фестивали. Случайно зацепившись взглядом за празднующих гуляк, Юстиния и саму себя выволокла из оцепенения, и Сцевола, обнаруживший её посветлевшей и бережно поправляющей волосы, подтянулся следом. Ему праздники были неинтересны, ежегодно в сочельник Сбора Урожая толпа в масках танцевала, обменивалась хохотом, пускала шутихи, а те взрывались, оглашая округу… Ничего необычного. Интересна ему была только анфипатисса, которая на минутку выпала из уныния, как луна выпадает из дневного неба – и вроде бы прославленный судебный оратор должен оживить разговор, увести за собой занимательной речью, пока можно, но ему будто отрезали язык, Сцевола поклялся бы на костях отца, что это чувство скованности не посещало его со дней стеснительной юности.

И девушка тоже, вздыхая всегда, когда хотела произнести, не развеивала это молчание – молчание второго типа, неловкое и неприкрытое, как голое тело, выставленное на всеобщее обозрение. «Или унизительное, как бог, ставший человеком» – вспыхнуло у Сцеволы в голове, когда тусклые огни Набережной познакомились с факелами сервов.

Одним Богам известно как, но лавры первого слова в густом морском воздухе все же достались ей. Сладкозвучный голосок Юстинии освободил его от бремени.

– Она куда-то ведёт?

– Кто? – Слева было столько улочек между летними виллами, что вопрос девушки мог относиться к любой из них.

– Эта улица.

– Нет, Набережная – это не улица, – поправил магистр, удерживаясь от педантичного тона. – Мы выйдем к Сенаторскому кварталу. Это центральные улицы. И там, если хочет Наша прекрасная госпожа, разойдёмся.

– Не называйте меня так, – смутилась она. «И смущение бывает красивым», счёл Сцевола, разглядывая её с полуоборота.

– Мы вас оскорбили?

– Не называйте меня прекрасной госпожой.

– Почему?

– Вы магистр оффиций, а кто я?

– Позвольте не согласится! – Его ответ получился мягким и непринужденным, как у детей, когда они гладят кошачьих детенышей. – Вы – самое прекрасное, что Мы видели на свете.

Она задержалась. Оглянула море. «„Я больше не хочу видеть море из окна“, говорила ты, зачем же смотришь на него сейчас?»

– Самой прекрасной была Клавдия.

– Мы не узрели вашу сестру в расцвете, но лучшим напоминанием о ней являетесь вы, милая Юстиния!

– Правда?

– Хоть раз Мы лгали?

– Ну… нет, – вытянула она.

– Не сомневайтесь.

– М-да, наверное, я несу какую-то чушь. Простите. – Девушка извинительно втянула губки, встала и взглянула на Сцеволу. Неощутимый жар поплыл со стороны уравновешенного, как течение времени, моря; руки и шея Сцеволы вспотели. Одновременно с этим Юстиния закончила мысль. – Вы ответили на мою просьбу, а тогда на кладбище… я вела себя не учтиво. Знаю, уже благодарила, но… спасибо, Ваша Светлость. Вернуть сестрёнку вы не вернёте, но сочувствие очень дорого мне.

Гортань сковало. Магистру пришлось вернуться в то теплохладное расположение духа, которого он придерживался во время публичных выступлений.

– Дожидайтесь матери, сиятельная. Не думайте о плохом. – Всё равно прозвучало нечётко, кончик языка прилип к нёбу, и мастер ораторского искусства ничего не мог с собой поделать. Свет полной луны, которую не заслонили напирающие с запада тучи, нашёл пристанище в глазах Юстинии – будь он человеком, он был бы самым счастливым из смертных.

Кошмарный Нечестивец вышел на грешную землю, чтобы снова одержать верх над магистром, но не с помощью бутафорного меча, а доселе незнакомым оружием. «Участь твоя, Нечестивец, в пустоте!» – воспротивился он.

– Ваша матушка самое дорогое, что… у вас есть. Кроме, конечно же, вашей жизни.

– Мама приедет после Сбора Урожая, – она вновь пошла и, как привязанный верёвкой, Сцевола потянулся за ней. – Будет упрашивать вернуться. Что скажете?

– Оставайтесь. Всего на неделю.

– Почему?

– Без вас Аргелайн потеряет свой блеск.

– Он и со мной его не имеет, – усмехнулась Юстиния.

– Вы недостаточно хорошо его знаете.

В её ответе не было ни капли иронии:

– То, что я узнала, мне не понравилось.

– Совсем?

– Может быть, не совсем.

– Скажите, что останетесь, – Морская волна навалилась на Набережную, опахнув брызгами. – На Флоссе вас не ждёт ничего, кроме воспоминаний. Мы правы? Да, не иначе. Но у нас вы забудете о смерти сестры и неудачном замужестве, сможете начать заново вдали от традиций.

«Богомерзких традиций, продающих в жёны своих детей первому встречному».

– Не знаю. – Она отдёрнула руку. Каждый удар сердца был ударом по лицу. – Дайте время, хорошо?

– Как будет угодно, прекрасная госпожа.

– Не наз…

– Молчите! – улыбнулся магистр.

– Ваша Светлость, не стоит. – Её губы тоже раздвинулись в улыбке, впервые за последние двадцать четыре часа. – Правда.

Над их головами пролетела чайка с рыбой в клюве, на лету кваркнула, приветствуя их, и бесшумно скрылась в переулке.

– Смотрите, хороший знак.

– Что? Знак? – непонятливо спросила Юстиния.

– Если ночью увидишь чайку, летящую с добычей в клюве, это предвестие солидных успехов. Ведь обычно они не охотятся в темноте. Как знать, не желают ли боги что-то сказать вам?

Она отозвалась чем-то вроде «м-м» или «угу-м», и добавила:

– Я не знаю ваших богов.

– Высших из них всего Четверо, и каждый руководит орбитами жизни. – Сцевола глубокомысленно поднял подбородок, отчеканивая следующие слова, с которыми в храмовых молитвах ассоциировались Боги: – Власть, богатство, справедливость и… – но вместо привычного «страсть» произнёс: – …любовь.

Кто-то рявкнул «сука!». Сцевола вздрогнул. Обернулся на голос. Уронив факел, серв тянулся за ним, ворча и чертыхаясь.

– Грёбаная деревяшка… сука!

– Ты что себе позволяешь?

Юстиния взяла его за плечо.

– Они мои сервы и я сама с ними разберусь, Ваша Светлость.

– Но этот… этот… хорошо, – Сцевола отступил сквозь зубы.

– Так какое там четвёртое слово?

– Страсть.

– Всего четыре, вот как. – Заливаемая сиянием налитой луны, Юстиния великолепно обходилась и без факелов. – Расскажете о других?

Мгновенно потеряв интерес к слуге, Сцевола пошёл дальше, немного отставая, дабы не закрывать Юстинию своей тенью.

– Есть и малые боги, в тысячу числом, говорят, по другим сведениям, что в дюжину. – «Все врут. Их не больше одной» – Они помощники и глашатаи высших Богов.

– Никогда не знала об этом, – уронила Юстиния.

– Это знание полезнее, чем лживые голоса моря.

– Как? Как я всю жизнь доверяла лжи? – Она шагнула к парапету. Подул ветер, развеивая пряди тёмных волос, аромат крапивы и муската. – Почему никогда не слышала правды от моря? А в Аргелайне оно молчит, послушайте…

– Море везде одинаково. Ваша семья выбрала не тех Богов.

– Как понять, что боги – те самые? – Её тонкие ручки легли на парапет. Она всмотрелась вдаль.

– Что обещало вам море?

– М-м… оно лишь говорило.

– Истинные Боги обещают и исполняют. Вспомните, что Мы рассказывали. Старик не сумел обмануть бога справедливости, выступившего в защиту нереиды, и потому был уничтожен.

– Море тоже умеет убивать.

– Но оно убивает и плохих, и хороших.

– Пожалуй что так.

Она задрожала. Повела плечами.

– Вам холодно, сиятельная?

– Нисколько, – глаза её закрылись. – Нисколько…

Строптивые волны думали, что она их видит. Они пенились, вскипали матовым лунным блеском, находили на размытый песок, точно желали произвести впечатление на сомневающуюся Юстинию. «Желайте, желайте, но она – Наша!», мысленно объявил Сцевола, и терпкий вкус победы наполнил его уста, а бахвальная улыбка прошлась победоносным маршем по его губам.

Далеко в бухте, погружённая в антрацит горизонта, плавала древняя погребальная пирамида, через миг наверху её взвился огонь, золотой, как держава, которую однажды вручат Сцеволе мелочные и подобострастные сенаторы. Зажжённый в знамение того, что до нового дня остался час, огонь извивался в такт ветру.

И этот же ветер принёс то особое непередаваемое молчание, коренившееся не в отсутствии слов, как уже говорилось, не в оплакивании Юстинией мёртвой сестры и не в гордой, не признающей себя робости Сцеволы. Как полотно в рабской покорности ожидает красочных мазков, так и это молчание ждало наполнения, но палитра была ещё не готова, кисть не подобрана. Думая об этом, Сцевола подставил лицо морскому бризу.

Привыкающее, очищающее, мечтательное – так, воображалось магистру, это молчание окрестил бы поэт-романтик, каких немало было в древности (если бы ещё он знал, что такое эта таинственная романтика, что понукала их писать о любви). А о чём думала Юстиния? О сестре, должно быть? Или о враждебности морских голосов?

Ища ответы он странствовал по её непроницаемому круглому лицу, прежде такому улыбчивому, касался краешком глаза ямочек на её щеках, двух родинок по одной и другой стороне губ, бровей с резким изломом. Ему хотелось, чтобы она думала о его помощи, его предложении остаться в Аргелайне – сначала на неделю, потом и навсегда – и о его предназначении стать властителем Эфилании.

«Она должна восхищаться Нами», подумал магистр. Но не ожидая, пока его божественный разум увязнет в смертной гордыне, возразил самому себе: «Нет… госпожа Алессай никому не должна, и Нам в том числе».

И сию же минуту поднял брови. «Что Мы такое говорим? Зачем?» По телу расходилось сладостное жжение – в нём вопросы тонули, как кораблики в ванне, где младенцем он когда-то купался – и оно соседствовало с необоримым чувством, туманнее которого была, пожалуй, лишь цель провидения, избравшего его.

Магистр приосанился. Выдохнул. Сфокусировался на Божествах, как его учили в школе ораторов… но произошла осечка. Талион ускользнул, Ашергата спряталась, Ласнерри растворился в ветре, несущем пепельные тучи. А Салерио и вовсе не приходил. Тогда подбородок задёргался, как бывало если юный Гай, набив рот камнями, выговаривал стихотворные формы, но быстро уставал и молил ритора «не издеваться». Делая вид, что чешет подбородок, Сцевола слышал назидательный голос ритора Бонифация: «Чем охотнее ты поддаёшься слабости, тем меньше вероятность, что однажды ты станешь великим!»

Было ясно, что слабость подкралась незаметно. Главный обвинитель Амфиктионии беспомощно терял невозмутимость, и ни Божества, ни хорошо заученные уроки не остужали бунтующее тело. И, как водится, за слабостью последовал страх.

Когда Юстиния повернулась к нему (и в её глазах столкнулись отсветы фонарных светильников, луны и бликов на воде), утончённая, грустная и до дрожи красивая, Сцевола чуть было не бросился её целовать, как глупейший из мальчишек, в жизни не знающий слова «вежливость» – а именно это он бы и сделал, если б стиснувшая железный поручень рука позволила сдвинуться с места. Но ему повезло.

– Вы были правы. Никаких голосов моря не существует. Они – выдумка. – Слова, разбившие молчание. Слова, охладившие его. – Надоело верить в выдумки. Пойдёмте? Мне о многом нужно подумать.

И она отошла, сдвигая плащ к груди.

– Что? – рассеянно спросил Сцевола. «Что это было?»

– Так вы идёте, магистр?

– Да… естественно! – Ему было стыдно. Здесь и сейчас, с пережившей горе патрицианкой, он мог потерять лицо.

– Это дорога ведёт к Сенаторскому кварталу? Или эта?

Сцевола, не раздумывая, указал в сторону аллеи со статуями в форме рыб, оплетённых морскими водорослями. Их выпуклые глазищи сквозили сенехарическим светом. Луну поглотили тучи и ворота Сенаторского квартала в дальнем конце аллеи – как занавес, сотканный из тьмы.

– У вас, к слову, отвратительные сервы. – Сцевола подал Юстинии руку. – Вы же не хотите оступиться опять?

Она взяла её. Ладонь была холоднее, чем когда они гуляли по мосту. После этого послышался звонкий смешок, что-то среднее между сарказмом и согласием:

– Я ничего не хочу, – и она первой взошла на привратную лестницу.

Следующий раз они заговорили, когда дождевые тучи наводнили небо, не оставляя прозора, и те начали светлеть, вступая в борьбу с солнцем. На длинной триумфальной дороге, пролегавшей до Священных Врат, их с Юстинией путь подошёл к концу, и Сцевола ничего не нашёл лучше, кроме как спросить:

– Ещё встретимся, госпожа?

– А вы так горите желанием меня увидеть? – Юстиния улыбнулась. – Господин.

– Очень! Мы покажем город. Что скажете?

– Возможно! – И, безумно грустно смеясь, анфипатисса ушла вместе со своими нелепыми сервами к Базилике, дабы там проплакать остаток ночи. Долго Сцевола провожал её взглядом. Он был горд и счастлив, как в тот день, когда младший брат окончил ораторскую школу весь сияя от радости. Потому что, хотя бы на краткий миг, он вернул эту радость Ей.

* * *

За воротами виллы его встретил авгур Хаарон.

– Ты вернулся довольно поздно, твоя светлость, – в его божественном голосе читался упрёк.

– Что ж, видимо, таковы Наши обязанности? – Сцевола разулся, чего обычно никогда не делал без помощи слуги. Хаарон проскользнул следом. Спиной магистр оффиций ощущал его присутствие.

– Кто эта девушка? – осаждал он. – Боги видели тебя.

– О, Наш любезный Хаарон, это самое прекрасное их творение, – он заслышал шаги. – Где бродит Наш евнух? Прокруст! Налей чего-нибудь! Твоему господину желается спать.

«И зреть прекрасные сны».

– Ты не понимаешь, как это выглядит?

– О чём ты, мудрейший? – Сцевола и правда не понимал.

– Боги не любят, когда ты поступаешься своими обязанностями.

– Мы всего-то утешили патрицию Алессай.

– Наступает День сбора урожая. – Его глаза мигнули колдовским огнем. – Не забыл ли, что значит это?

– Мы подготовили речь. Клянёмся священной фасцией Талиона, победа уже в Наших руках, осталось прийти и взять её!

– Это не всё. – Он убрал руку. Прошёл внутрь, шурша балахоном. – Вчера к квестору приходил твой брат-безбожник. Боги предупреждали, магистр, что безбожникам нет доверия.

Сцевола был или слишком уставшим, или сверх меры мечтательным, чтобы разозлиться на Магнуса, и тем более давно решил, что держит ситуацию под контролем. Такой вариант (не самый вероятный) он продумал ещё тогда, когда предлагал Магнусу смириться с осуждением Цецилия. Тот не смирился бы.

«И куда же ему мчаться, если не к последней инстанции?»

– После того, как Мы победим, Магнус примет Нашу веру.

– Ты весьма наивен.

– Не ты ли, Умеющий-Говорить-На-Языке-Сердца, знаешь жизнь лучше кого бы то ни было? – Сцевола сбросил тогу, оставшись в тунике. – Мы взрастили его. Мы дали цель. Мы помогли ему выучиться. Только благодаря Нашим деньгам Магнус стал тем, кем он является, жилеткой для плачущих босяков, с шансом сделаться величайшим из смертных! Даже отец, и он не пожертвовал большим! А ты говоришь, не примет? Ну, Боги свидетели, тогда Мы убедим его!

– Но что ты будешь делать, если Силмаез победит?

Сцеволе не верилось, что Хаарон дерзнул рассматривать такой вариант. С минуту подумав, магистр дал ответ, поразивший его самого:

– Убьём его.

– Что?

– Убьём Чёрного Льва, – повторил Сцевола уже настойчивее.

– И как ты это сделаешь, твоя светлость?

– Кто-то подсыплет яд или столкнет со стены… верно, Прокруст?

Приколченожил Прокруст и сунул хозяину чашу с кислой настойкой для скорейшего засыпания. В прошлом евнух был отличным алхимиком, да и настроение у Сцеволы было приподнятое. Он простил эту задержку.

– И что дальше? – Жрец как бы выяснял, правильно ли Сцевола заучил алгоритм действий. – Что ты будешь делать?

– Мы уничтожим его и выборы пройдут заново.

– Но твой брат…

– Догадается, разгневается. Магнус предсказуем. Но он утихнет, когда поймёт, что выгоднее с Нами дружить. – Магистр выпил настойку и беззаботно отдал Прокрусту пустую чашу, сам же направился в спальню. – А вот Силмаез любит непредсказуемость.

– Доверять безбожнику глупо, – сказал Хаарон.

Сцевола пожал плечами и засмеялся:

– Знаешь ли сколько глупых управляют вселенной?

Накануне выборов

МАГНУС

Рассвет Дня сбора урожая разродился дождём. Это был уже третий ливень за последнюю неделю – несчастливое число, говорили суеверные люди, но что-то подсказывало Магнусу, природа не ограничится этим, как не ограничилась количеством дешёвых политиканов, самолюбивых патрициев и придворных склочников, к которым теперь добавился и Люциус Силмаез.

От дождя ли, потому ли, что его принудили выбирать между двумя интриганами, или от вчерашней бессонницы, на его уме тоже бушевало ненастье. Он пил талатийское вино, подаренное Тобиасом в порыве праздничного настроения, но ни напиток, ни праздник не приносили удовольствия, а на языке вместо сочной вишни и листьев смородины жил, рос и здравствовал немой крик бедолаги, планировавшего отсидеть своё в кресле, а нарвавшегося на двух непримиримых колоссов. Какого бы колосса не поддержал Магнус, могут пострадать невинные люди.

– А ты как думаешь, Ги? – Ги сидел вместе с ним, читая праздничный выпуск Акта Дьюрна. Серебристые его брови приподнялись, но увлечённые чтением глаза не отрывались от текста.

– О чём? – чуть запоздало спросил он.

– Что мне делать… поддержать брата, и дать его безумию пропуск к власти? Или поступиться отношениями, но ради народа, и выбрать Силмаеза? Что тоже ничего не гарантирует.

– Не представляю, – отозвался Ги.

– Я тоже, – Магнус покрутил кубок. – И это самое противное.

– Не представляю, – повторил он, – потому что не знаю ни этого человека, ни вашего брата, патрон. Но будь я на вашем месте, то выбрал бы своего брата. Родной человек ведь. У меня никогда не было такого, поэтому…

Его затуманенный взгляд на кратчайший миг задел Магнуса, как если бы хотел передать какую-то мысль, которую нельзя было высказать вслух.

Магнус, впрочем, понял какую.

– Иногда лучше вообще жить без братьев, чем с братьями, которых не устраивают твои убеждения. А то, что Гай не допустит меня к управлению, потому что я не разделяю его гибельные идеи, это и фавну ясно.

– Он вас не любит?

– М-да. – Трибун вытер губы и скептично посмотрел на платок. – Это отвратительное вино. Болото, оно и есть болото…

– Патрон? – Ги положил пергамент.

– Не знаю, юноша! А если бы и знал, что с того? – От выкатившего с окон сквозняка у Магнуса застучали зубы. – В детстве мы были не разлей вода, – сказал он, пряча под столом руки. – Но шли годы, и Гай Ульпий Сцевола из весёлого и счастливого ребенка становился замкнутым. Он полюбил марш солдатских калиг по просёлочной дороге. Поразительно, да? Кто его знает, никогда бы не подумал, что этот одинокий нелюдимец, у которого никогда не было ни друзей, ни женщины, ещё и мечтатель, и очень скоро неведомо какими судьбами займёт такие высокие посты. Не знаю, любит ли он меня… знаю только, что я люблю его.

– В чём же проблема? – Ги дёрнул плечами: то ли пожал, то ли поёжился. – Если любите, подумайте, может стоит отдавать голос за него? А там – договоритесь.

Он говорил, как Сцевола. «Или ты любишь свой вшивый народ больше родного брата?! Брата, которому ты задолжал?»

– Не договоримся, – свою дрожащую улыбку Магнус залил вином.

– Откуда вам знать?

– Я почти уверен.

– А что до того… другого? Как его там зовут?

– Силмаез? – Магнус запрокинул голову над спинкой стула и подложил под неё руки. Тобиас старательно мыл кружки, в гостиницу заваливалось всё больше и больше людей. Дождь на улице царствовал безраздельно. – Я не до конца его понимаю. Какую игру он ведёт, и ведёт ли вообще? Есть ли ему дело до плебеев, или он использует их? – «Да кого я обманываю, такой же ублюдок!». – Раньше я был уверен, что он чист, как только что вымытая губка для подтирания.

Рот мальчишки разошёлся в улыбке, и это на секунду вернуло Магнуса в праздничное настроение. Хотя какое там праздничное? Скорее уж блеклое его подобие. Всё, чем трибун выразил его, так это закинул ногу на ногу, как бы расслабившись.

– Из-за квестора я не могу его послать, – вчера он упрекал Люциуса в раскрытии тайны судебного дела, а ночь спустя и сам уже не мог удержаться. – Они друзья. Не поддержу его, боюсь, квестор отплатит сторицей, а Марк станет висельником.

Ги несколько раз кивнул, медленно – с пониманием. Брат бы добавил, что Магнус глупец, если поверил в мир без интриг, как ребёнок, слушающий сказку, верит всему её волшебству. «Но что бы сказал отец? А мать? А тётушка Гликера?»

– Меня не покидает чувство, что кого бы не поддержал, в проигрыше остаюсь я…

Юноша постучал костяшками пальцев по столу, нежно пригладил его краешек и, вжав губы, тихо вздохнул. Ему нечего было ответить Магнусу, и последний прекрасно понимал сие. Это была его борьба. Его долг.

«Альбонт! Там так спокойно в это время года!» – «Ты не можешь взять и всё бросить. Тысячи нуждаются в тебе, народный трибун, и ты их подведешь?» – «Что бы я ни выбрал, ничего не изменится». – «Если есть шанс спасти хоть одного, значит, твой долг сделать это».

– Если вы хотите бросить всё, – оборвал внутренний диалог Ги, – то чего мешкаете?

– Я бы хотел воспользоваться твоим советом. Выбрал бы брата, как и положено, просто из чувства любви к Сцеволе. Но вот если бы с тем же запалом он заботился о народе, с каким кланяется божкам прадедов! – Он строил стены своему недовольству, но вино прорывало их, как река прорывает плотину. – Высокомерный дурак, он же и пальцем не пошевелит! – Не в силах больше сдерживаться, Магнус съездил ладонью по краю стола. Его кубок, кружка Ги и тарелки со вскрытыми ракушками мидий задребезжали, словно боязливые мыши, пойманные голодным котом. – Понимаешь? Ай да кому я говорю, у тебя не было власти, да и старшего брата тоже, откуда тебе знать? И как власть уродует свободного человека!

Осознав, что наговорил лишнего, и порываясь скорее придумать оправдание, Магнус помассировал виски – так ему казалось, голова работала лучше.

– Про свободного человека, это… я не говорю, что ты не…

– За правду не извиняются, так ведь?

– Глупости, – неудачно улыбнулся Магнус, – забудь, ладно? Просто мой брат, получивший власть, хуже обезьяны с жидким огнём.

Трибун рассчитывал, что Ги отзовётся улыбкой, но, уткнувшись в пергамент, мальчик налёг на яблочный морс из своей кружки с разбитым краешком, замолчал, плотно сжав губы, и в разговор вклинилась неловкая пауза.

Магнус не знал, что делать. На голубом лбе Гиацинта выступали бледные морщины, и ощущение было такое, что никогда не отличавшийся обидчивостью, он вдруг с головой погрузился в неё. Вблизи вилась муха. Ливень колотил окно. По залу прокатился гнусавый пересмех Тобиаса. Ничего не раздражало Магнуса так, как безмолвие юноши. И эту тишину надо было разбавить как можно скорее.

– Ты вольноотпущенник, – проговорил трибун. – Это значит, свободный человек. Ещё раз, извини. И про власть тоже. И про брата. И вообще, я… забылся.

– Я не обиделся, – сорвалось с его губ.

– В чём тогда дело?

– Вы напомнили мне кое-что.

– Что же?

– Неважно, – он улыбнулся одними губами.

Магнус несогласно нахмурился.

– Ты врёшь.

– Ну, может быть.

– Почему?

– Однажды вы сказали, я волен идти куда хочу. – Ги поднял кружку, но она так и осталась поднесённой к губам. – Уже долго подумываю над тем, чтобы пойти…

– Твоё право. Не этим ли ты вчера и позавчера занимался?

– Это другое. Я хочу уйти, господин Варрон. – И голос его сделался прочным, как камень. – Начать новую жизнь.

– Уйти? – «Новость так новость!» – Но куда ты пойдёшь?

Он развернул пергамент. В рубрике упоминалось, что Торговая Гильдия набирает молодых матросов, готовых служить на благо государства (от этой формулировки Магнуса тянуло блевать), участвуя в развозе товаров от Флосса до Аргелайна. Трибун в задумчивости поскрёб подбородок, предположив, что Ги шутит.

– Ты же не знаешь морского дела.

– Научусь, – заявил Ги увереннее некуда.

– Почему ты говоришь об этом сейчас?

– Из-за погоды, наверное. К тому же, я вчера прогулялся с одной очень красивой женщиной и, знаете, думал… что мне уже шестнадцать, и зависеть не хочется, хочется жить своей жизнью, это плохо? А сегодня, когда вы начали рассказывать про выборы и отношения с братом… короче, я не тупой, господин Варрон, и догадался, что мы надолго застряли в Аргелайне. Не стану ли я обузой? Не уверен.

От последних слов несло хорошо сыгранной ложью. У Магнуса брови поползли вверх ещё тогда, когда он услышал об «одной очень красивой женщине» – вернее всего, причине странного поведения Ги.

Парень влюбился, такое бывает.

– Если ты чувствуешь, что готов войти в жизнь истинно свободного, – и он не лукавил говоря это, – то я благословляю тебя. Но, поскольку сам понимаю, как сильно юношу может свести с ума коварная девичья красота, предлагаю тебе подумать, идёт? Ты ничего не потеряешь, зато разберёшься в чувствах.

– Нет-нет, какие там чувства… я не о том…

Ги взялся за пергамент, словно утопающий за обломок корабля.

– Да ладно. Неужели?

– Да. – Щёки его побледнели – так «краснеют» амхорийцы.

– Мой тебе совет. Не забивай женщинами голову. Их будет множество, поверь на слово. И не приведи случай вступить с кем-либо из них в брак, ничего хорошего это не приносит, обычно.

Теми же словами его убеждал отец. Бывало, Магнус приводил на фамильную виллу девочку, а потом грезил, как уйдёт он с рассветом в город и начнётся новая жизнь, где будут только он и его прелестная Лючиния… Кассиана… Далмация… имена менялись так же быстро, как менялись его предпочтения. Сперва Константин Ульпий Плацид, узнавая о затее сына через сердобольную матушку, на всё реагировал многозначительной ухмылкой и старым, как мир, «пройдёт-перебесится». Но ничего не проходило, и Магнус в конце концов решился по-настоящему покинуть дом, приурочив свой уход к новогодней ночи 20-ого числа месяца Дремлющего солнца[1].

Пытаясь заодно склонить и замкнутого старшего брата к побегу, он и сам того не ведая подписал идее приговор – это сейчас он понимал, как благодарен Гаю за мнимое предательство, а тогда, столкнувшись на пороге с фигурой отца и заметив Сцеволу с выражением выполненного долга на лице, уже собравший вещи юнец кричал «Ты рассказал! Ты предал!» – и так громко, что слуги прятались, а охранные псы лаяли, будто унюхали разбойника, а не мальчишку с ущемлённой гордостью. Надолго потом отец запер его в детской, а властью патер фамилиас[2] пригрозил не впускать больше ни одной женщины, кроме матери да старых служанок.

А весной Константин умер. Но к тому времени Магнус уже снял с себя бремя отцовских наказаний и был несказанно ему благодарен. То был урок на всю жизнь. 20-ого числа месяца Дремлющего солнца он едва не лишился всего, что должен иметь уважающий себя народный трибун, и из-за кого? Из-за женщин, из-за влюбленности. «Поэтому, Ги, ты не знаешь во что ввязался!»

Магнус собирался дать юноше пару советов, как вести себя с девушками, но в этот момент дверь гостиницы хлопнула и в столовую вошла стража, гремя каблуками сапог. Они моментально приковали все взгляды постояльцев, осмотрелись, перебросились между собой сбивчивыми предложениями, но направились не к стойке (Тобиас уже был тут как тут, чтобы обслужить добрых вершителей правосудия), а к столику, за которым сидели Магнус и Гиацинт. Их панцири клевал трёхглавый орел, на поясах болтались змеевидные клинки, голову закрывали шлемы с кисточками. При их приближении Варрон почувствовал, что сжимает кулак в надежде излить свою ярость – все солдаты убийцы, думал он, а солдаты Сената ещё и любят убивать.

– Господин Магнус Ульпий Варрон? – осведомился один из них. – У нас важное поручение.

Шлем сняла начисто лысая образина, такая же, как бесчисленное количество других лысых образин, пополнявших эфиланский легион от века.

– Выкладывайте, – презрительно бросил Магнус, запивая остатками спиртного ненависть к воинскому сословию.

– Сенат и Народы Эфилании вызывают вас на заседание, приуроченное ко Дню сбора урожая, – пророкотал стражник, устремив глаза на потолок (они были выпуклыми, как у рыбы, поэтому Магнус мысленно окрестил его Воблой). – Оно начнётся сегодня в полдень. Нам приказано сопроводить вас в Сенатос Палациум, чтобы обеспечить безопасность в связи с событиями недавнего прошлого.

Магнус зарычал про себя. Ему вовсе не нужны попутчики.

– У меня есть ноги, парень?

Вояка с бестолковой миной поглядел на его ноги.

– Есть?

– Да, – неуверенно протянул он.

– Видишь, я могу и сам дойти.

– Увы, почтенный, – его кислая улыбка и снисходительная интонация были просто оскорбительны, – это приказ консула Люциуса. Мы не в праве нарушать его.

– Позволь хотя бы одеться. – Он вытер лоб, окинул взором скучающего амхорийца. – Ги, идём. – Трибун уже вставал, когда солдат, крякнув, достал откуда-то конверт с личной печатью Люциуса Силмаеза: плуг, лев и звезда.

– Я уже прочитал твой доклад, – сказал Магнус. – Можешь заткнуться.

Стражник насупился.

– Письмо от господина Силмаеза, – и протянул бумажку трибуну. Этот натруженный жест не терпел отказа, хотя Магнусу было всё равно, он бы с легкостью послал его на все четыре, если бы не приказ консула.

«Так уж и быть, Вобла», – с этой мыслью он взял конверт, сорвал печать и вытащил из него лист пергамента.

Сначала ему не хотелось читать вообще, но потом… внимание затянуло с первых слов.

Дорогой трибун!

Я не стал бы писать тебе без крайней нужды. Знаю, всё между нами уже решилось (так ведь?), и ты согласился подумать над тем, поддержать ли меня на выборах, которые к нашему общему ужасу пройдут сегодня. Но есть пара иных вещей, по коим я выскажу свою позицию.

Первое. Мои обещания остаются в силе: если выберешь мою сторону, а я стану тем, о ком мы говорили на прошлой нашей встрече, тогда казни будут отменены, народ заживет если не счастливо, то по крайней мере без поборов. Я даже договорился с Денелоном провести кое-какие реформы в судебной системе, и много чего ещё исправить, что давно требовало сильной руки влиятельного лидера, пока Её Высочество не вернётся из путешествия. Спросишь, откуда я возьму деньги на наши реформы? Об этом и многом другом, что ждёт наш триумвират, я тебе расскажу при личной встрече в Сенате.