Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 35 страниц)

Дебаты

МАГНУС

– Что ты творишь? – зыкнул Магнус, получив момент передышки, пока анфипатисса опознавала тело. – Ты говорил, что у вас было!

Гюнр растерялся.

– Мы почти, это…

– Надейся, что приглашённые спасут тебе репутацию.

– Думаете, сиятельный, мы победим? – вполслуха спросил Цецилий. – Я не хочу в клетку…

Девушка закричала «это она, она!» и сникла, словно осушенная губка. Магнус понял, что ферзь старшего брата съел ещё одну фигуру. В худшем случае, но при грамотной защите, Марку грозило бы, максимум, несколько месяцев в шахтах. Сейчас…

– Забудь о клетках, ты туда не попадешь.

– Обещаете? – моргнул гюнр.

– Да, потому что тебя, скорее всего, повесят.

Кровь отлила от его лица.

– Как…

«Ну быстрее же, судьи! Шевелите ртом. Пусть Гай выскажется, и я постараюсь спасти нас…»

Прихвостни магистра унесли тело и отвели плачущую девушку обратно к местам для гостей. Зеваки обступили её, писцы-грамматики из Акта Дьюрна заносили в свиток ход судебного разбирательства. Если Магнус не сможет провернуть ход конём, то в завтрашнем выпуске Дьюрна напишут так: «известный защитник не справился со своими обязанностями».

– Сиятельный магистр, будет ли у вас ответ на речь вашего славного оппонента? – «Хвала тебе, примас, наконец-то!» – Ибо, ежели Клавдия мертва, мы рассматриваем уже не дело о похищении, а дело об убийстве.

– Верно. – Брат говорил, как и ранее, представительно и высокопарно. – Это накладывает на плечи презренного плебея куда больше ответственности. Обвинение предлагает повесить его, как велит «Закон о Преступлениях и Судопроизводстве».

– Что насчет речи вашего оппонента?

– Мы убеждены, что материалов дела достаточно для вынесения приговора. – «Ну да, конечно!», подумал Магнус с усмешкой. Сцевола убрал руки за спину. – То, что совершил преступление именно плебей, а не почтеннейший служитель Ашергаты, говорят свидетели, в частности, Реюс. Можем ли Мы сомневаться? Да, воистину, ибо только высочайшим судьям решать судьбу обвиняемых. Но обратите внимание, достославные, как можно спутать каштановый волос с медным? Никак, разве что Реюс был бы полуслепым инвалидом. Он же, насколько вам известно, в своём уме и добром здравии. В отличии от покойной Клавдии, да пополнит она сонм праведных. – Он склонил голову и, судя по всему, что-то читал. – Защитник презренного плебея прав, кровать пропиталась опием, но Боги свидетели, разве этот почтеннейший старик, отдавший жизнь служению Троим и Одной, способен кого-то убить? Мы полагаем, что лауданум был выкран из сумы почтеннейшего Лефона Тимидием, вскоре после чего серв отравил её, а Цецилий её обесчестил. Осмотр показал синяки на шее, оставленные человеком с сильной хваткой, её душили, как зверя, влагалище же её разорвано, что уже вопиёт к правосудию. Вы посмотрите на гюнра – его мышцы, как скала в горах! А теперь взгляните на мудрейшего Лефона, и задайте себе вопрос, смог бы он подставить свою ученицу, опорочить её, душить её, пока она сопротивлялась, а после, добившись её безволия, закопать заживо?

«А что до любовника Клавдии? Ты думаешь, я поверю в его россказни?»

– Время истекло! Есть что заявить защитнику?

Магнус пригласил на площадку друзей и коллег Марка.

– Прошу заслушать свидетелей доброй воли! – сказал Магнус, затаив мысль, что не лишним было бы и самому Цецилию излить душу, а вот что делать с Тимидием…

– Пожалуйста, – одобрил примас. – Но каждый из свидетелей доброй воли да запомнит, что присягает на честность, наказание за нарушение присяги по умолчанию ведёт к штрафу. Итак, кто же первый подтвердит честь Марка из плебейского рода Цецилиев?

– Его мать, – выступила женщина сорока и одного года, маленькая, с короткими волосами, в заштопанном суконном платье. – Я, э-э, ваши светлости, хочу сказать пару слов о нашей жизни… Родила я его на конюшне, и несмотря на то, что жили мы очень бедно, очень… плохо, я верила, что он вырастет человеком. Думаю, моя… э-э… вера, сбылась. – «Вот так, смелее, смелее, женщина!» – Чтобы в детстве он кого-то обидел… да не в жизнь, ваши светлости. Люди мы мирные и далеко не, как это называется… не амбициозные. Своим трудом жили, своим горбом разживались хлебом-солью… Но после, как мой муж слёг, только Марк, мой Марк, тянул наше хозяйство, помогал по дому, возделывал наш огород… а когда пришли солдаты и сказали, чтобы он собирался в Урбикон, потому что матрона выбрала де его в мужья для своей дочери, как я не могла не радоваться? Мой сын! Мой любимый сын! Он был так счастлив. Он сказал мне, когда уезжал, что, мама, однажды я привезу тебя во дворец, сбылась моя мечта, вот что он сказал. А нонче он здеся, в суде, нешто это по совести? Не нашенское это дело, какие интриги плетут, но он достоин лучшего. У меня всё…

Поднялся мужчина в красной тунике с припудренными оплывшими щеками и хлипкой бородкой. Его глаза метались от судей к Сцеволе, и начал он лишь после секундной паузы.

– Меня зовут Каллист. Мой друг… это, понимаете, я такого честного и верного дельца, нежели Марк, ещё не встречал. Мы работаем уже полгода в Аргелайне, продаём перец, паприку, женьшень… и знаете, что скажу? Что честный он! Обдурить себя не даст, но и клиенту на уступки идёт, когда видит, что очень нуждается… ох, знали бы вы, все сидящие тут, как добросовестно он поделил между нами прибыль. Это человек из человеков! Он не сгребает деньги, не прячет их. Но кроме того это ещё и порядочный, и великодушный муж. Пусть и плебей, пусть и… какая разница! Вот я не плебей, скажу вам, род мой происходит из потомственных купцов, что ещё под парусами ходили во времена Междуцарствия. А я не могу не вспомнить, как отзывался он восторженно о моих родичах, как чтил нашу дружбу за столом моих именин! Смилуйтесь, не видел я его никогда ни захаживающим к этой Клавдии, ни думающим о ней, клянусь кошельком! Наша контора вообще никогда не появлялась в Посольском районе. Там просто нечем поживиться, если вы понимаете, о чём я… Я всё сказал! Добавить нечего!

Преторы разрешили ему сесть. Магнус посмотрел на Сцеволу, но его отточенные скулы не дрогнули, мускулы лица окаменели в бесстрастности, а руки преспокойно лежали на поручнях кафедры.

«Ха, любопытно было бы узнать, что он думает!»

Последним свидетелем доброй воли была девушка немногим старше самой Клавдии, трибуну стоило больших трудов уговорить её прийти в комициум: вся её семья боялась расправы.

Она рассказала суду про то, что будучи женщиной Марка больше двух месяцев, с того самого дня, как он открыл в Аргелайне контору, не замечала за ним каких-либо увёрток, ни озлобления, ни извращённой страсти гюнр не проявлял, хотя она и знала, что прошлое у него выдалось «не ахти». Она продолжает любить его и просит суд его помиловать, поскольку выходит за него замуж. Заслушав свидетельницу, судьи начали что-то обсуждать между собой, дав оппонентам время на передышку.

Судебная тяжба похожа на игру в шахматы. Магнус потерял пешек, свои самые примитивные аргументы; мощного, но неповоротливого коня в виде трупа, ферзя опиумного мака и слона ритуальных пристрастий девицы. Но это – не конец. Остались ещё фигуры, паче того брату не подобраться к главной из них – Марку Цецилию – пока он не сумеет выбить всех. Магнус выиграл право на новый ход.

– Марк из рода Цецилиев, – возгласил примас, – что вы скажете в свою защиту?

– Я не виновен… – тихо приступил Марк. Трибун улыбкой придал ему бодрости. «Только попробуй сказать, что ты продал поддельный титул кому-то. Следуй плану!» – Не виновен! Да, я всего лишь плебей, был им и остался. Да, наши отношения с моей женой… или, лучше сказать госпожой?.. не заладились, не подошли мы друг другу, потому что обычаи её семьи не мои обычаи. Токмо, милостивые! Я не по своей воле сватался к Юстинии, не брал её насильно и не стал бы угрожать её семье даже будучи пьяным вусмерть. Я честный житель столицы. Его великодушие Варрон прав, сбежал я в Аргелайн не потому, что хотел убить Клавдию, я и не знал, что она проживает здесь… я думал начать новую жизнь, добиться своими руками успеха, без подачек… теперь, вижу, не видать мне второго шанса. Не хотелось бы, дорогие судьи, чтобы мать лишилась сына!

– Что вы делали в ночь, когда была убита Клавдия? – спросил один из судей, тот, что сидел под статуей Ласнерри.

– Я был в своём доме, отдыхал после работы…

– Кто это может подтвердить?

– Да хотя бы моя возлюбленная, правда, Хидди?

Хидди подарила ему улыбку.

– Хорошо, – отступил судья. – Не кажется ли вам, господин примас, что мы чересчур долго рассматриваем это дело? Пора бы прийти к заключению.

Примас не услышал его.

– Что же серв по имени Тимидий? Что он скажет в свою защиту?

– Я-я-я… – замямлил было слуга, но Магнус вышел вперёд.

– Замечу, что доказательств против него нет, кроме его дружбы с Марком Цецилием, он слаб и душой, и телом, и вряд ли бы решился на помощь убийце, конечно, если бы было доказано, что Марк действительно лишил Клавдию жизни.

– Есть ли вопросы у других судей? – Примас повернулся к своим коллегам. – К Марку Цецилию? К Тимидию? К достопочтенным свидетелям?

Никто не ответил.

– Да будет так. Пусть ораторы выскажутся в последний раз. Начинайте, сиятельный Гай Сцевола, время пошло!

Открылась крышка. Вода поднималась по трубе. Магнус словил бесстрастный взгляд Сцеволы, набирающего воздух.

– Достославные! – возбуждённо выплеснул он. – Встречали Мы в своей карьере немало хороших людей. Они любили родню, уважали своих богов, они были прилежными ремесленниками и, когда приходили домой, целовали жён, заботились о матерях и отцах! Но когда это спасало их от преступления? Вы думаете, плохие люди становятся угрозой общественному порядку и совести? Нет, о справедливые мстители, всегда хорошие, совестливые и честные, оттого их падение хуже смерти! Но это нисколько не оправдывает их, когда после долгого труда и семейных забот идут они в чужой дом, чтобы окурить, снасильничать, придушить и живьём закопать невинную душу! Знаете ли вы, что это противно нашим Богам? Воистину, по законам божественным и людским следует казнить обвиняемых, иначе все мы навлечём на себя кару… все мы!

Гости и Алессаи зааплодировали ему.

Взгляд судей перебежал на Магнуса.

– Простите, но ума не приложу, по какой такой причине её потребовалось сначала окуривать, затем душить? – Он импровизировал, далеко отойдя от написанного шаблона. – Это такая тягомотина. Дикое дилетантство. Она похоже очнулась, пока её закапывали, и самостоятельно выбиралась из ямы. Не разумнее ли сначала задушить, изнасиловать, и уже после закопать? Думаю, что подлинный преступник поступил бы именно так. Преступник, что называется, идейный. Но вот в чём проблема, уважаемый суд, все ядовитые зелья сводят с ума, заставляют делать то, чего люди здравомыслящие никогда бы не сделали. Никто не имеет права сомневаться в этом чётко установленном факте, верно? И разумеется, мои подзащитные могли разработать план по убийству Клавдии, но более простым кажется тот вариант, где жрец добровольно накачивает её зельем, а тем временем кто-то сильный и молодой, давно знакомый ей, лишает её невинности и душит её, а поняв, что совершил убийство, пытается замести следы. По-вашему, Тимидий сильный и молодой? Это смешно! Он тщедушный мужичок лет сорока, с тонким заикающимся голоском и прозрачной самооценкой. Клавдию бы он не поднял даже… А Марк, как вы уже выяснили, спал у себя дома. Однако я продолжаю настаивать, что рассмотрение дела следует перенести на следующую неделю, после того, как пройдёт сбор урожая. Если не пожелаете, хорошо, не беда, тогда смиренно прошу оправдать моих подзащитных, и задуматься о роли жреца Лефона и любовничка нашей покойной, Реюса. Что-то они скрывают!

– Ложь! Клевета! Обман! – горланил Лефон. Он вышел, плюясь, на площадку перед судьями. – Он безбожник! Вы поверите ему? ПОВЕРИТЕ?! За вами наблюдают! Прямо сейчас! Да! Да! Боги всё видят! Магистр говорит истину, если оправдаете, то молнии приидут по вашу душу!

Примас велел ему заткнуться, но трое его коллег приняли настороженный и опасливый вид. Реюс, побледневший, протестовать не решился, и почему бы, спросил себя Магнус. «И что за порезы у него на лице?»

Когда поплавок достиг конца трубы, глава судейской коллегии поднялся с кресла, по его примеру поступили и другие сидящие, поселив в комициуме шорох одежд. Подождав, пока не наступит тишина, он громко объявил:

– Судьи приступают к вынесению вердикта! Они просят всех, за исключением асикритов священного суда, выйти.

Все потянулись к выходу.

Магнус первым вывалил на улицу. От долгого стояния за кафедрой ноги саднили, будто угодившие в крапиву. Отвлекаясь разглядыванием пятиэтажной инсулы, что возвышалась на противоположной стороне улицы, трибун вспоминал с ностальгией, как ещё учеником приходил сюда, и душа уходила в пятки, с нетерпением дожидаясь приговора.

Эндшпиль – не на жизнь, а на смерть – подходил к логичному завершению. Доску встряхнули, подсчитывали запечатлённые на папирусе ходы, голосовали. Писцы из Дьюрна уже чертили схемы будущих иллюстраций, а гости из Флосса провожали Юстинию домой.

Завтра весь город узнает, кто одержал победу.

Сцевола дотронулся до его плеча. Магнус дёрнулся от неожиданности. Повернулся. Дружелюбная улыбка брата удлинила черты лица, преобразила его маску бесстрастия, но вот уголки губ… прятали смертельную угрозу.

– Не следовало тебе его защищать.

– Гай?

– Ты проиграешь, и навлечёшь на себя позор.

Магнус сложил руки на поясе.

– А если я выиграю? Что тогда, Гай?

– Мы этого не допустим.

– Правда? – с сомнением выдохнул трибун. – Почему же?

– Совершивший преступление должен быть наказан.

– Ты так уверен, что он преступник…

– А ты будто бы веришь, что нет?

– Не верю, а знаю. И ты знаешь тоже, но почему-то не хочешь признаться, хотя факты говорят против тебя. Ты сам понимаешь, что разумно было бы перенести разбирательство. И доводы будут, и доказательства появ…

– Переносить нет времени, – возразил Сцевола. Как Магнус не любил, когда его перебивали! – Послезавтра День сбора урожая, выборы консула, а ты уже сейчас созидаешь себе скверную репутацию. Чему Мы учили тебя, ради чего сделали оратором?

– Плевать! Что там может решиться, чего я не знаю?

– Дальнейшая судьба Амфиктионии…

Магнус фыркнул: демагогия!

В арочной двери, ведущей в комициум, возник светловолосый асикрит.

– Достопочтенные, уважаемые, сиятельные, суд принял решение, и готов объявить его во всеуслышание. Просим вернуться на свои места.

Трибун переглянулся с магистром, оба они зашли в комициум первыми и встали у своих кафедр.

Остальные расселись по прежним местам.

Судьи, стоя, подняли символы власти: весы и меч. Их красные плащи развевало дуновение ветра. Диадемы на головах сверкнули, когда луч солнца показался из плотных серых облаков. Все служители правосудия, кроме одного, не размыкали уст.

Руки примаса раскрыли свиток.

– От имени Четырёх Богов, Архикратора Эфилании, славнейшего и препрославнейшего Тиндарея из рода Аквинтаров, благородного повелителя земель, лесов и морей, а также Сената, народов эфиланских и воинств, суд постановил! Учтя все доводы, проверив все факты, рассудив по надлежащему представленные доказательства, суд единогласно оправдывает слугу, флоссийца по имени Тимидий, назначая, однако, ему превентивную меру в виде семи ударов плетью. – Сковал страх. Магнус застыл на месте, не шевелясь, словно судьи, увидев одно неловкое движение, изменили бы приговор. – Суд заслушал также доводы сиятельного трибуна, Магнуса из рода Ульпиев, касаемо вины Марка Цецилия, и разделился в своём решении. Двое членов коллегии признают плебея виновным в совершении преступления и убеждены, что он должен быть наказан смертной казнью через повешение, один против, один воздержался по собственному желанию.

Он приостановил речь, подготавливая слушателей ко второму вердикту.

Магнус проглотил крик бессилия. Его блуждающий взгляд случайно зацепил Сцеволу за кафедрой обвинителя и… задержался: рот старшего брата раскрывала ликующая улыбка.

– В соответствии с правилами голосования мы должны были бы провести его на втором заседании, – заключил примас, но следующие слова его были преисполнены печалью, – однако справедливость не признаёт воздержавшегося субъектом голосования, следовательно, Марк Цецилий объявляется всецело виновным в инкриминируемом ему преступлении, согласно двум из трёх голосов, и подлежит смертной казни через повешение.

– Во имя Амфиктионии! – довершили судьи. – Во имя Богов!

Апелляция

СЦЕВОЛА

Магистр оффиций не секунды не сомневался. Убийца должен быть наказан, ибо всякий повешенный становится напутствием для других, и судьи, которые под аплодисменты уходили с комициума, доказали, что не спроста боги даровали им право быть молотом, сокрушающим камень.

Но Магнусу этого не дано было понять. Он грозил апелляциями и жалобами, призывал к сочувствию, просил одуматься. Преторы не сподобили его даже тенью внимания, да и зачем, спрашивается, им отвечать? Если бы до того, как браться за дело, он спросил его совета, Сцевола бы уберег его от позора. Но любимый брат никогда не искал мудрости…

Ликторы уводили Цецилия в городскую темницу. Его мать и невеста рыдали, вторя вопиющему о безумии Магнусу, заика Тимидий закрывал опущенную голову и тело его вздрагивало, как в предсмертных конвульсиях. Вернувшийся в комициум Марк Алессай преподнёс Сцеволе одобрительную улыбку – послезавтра, в День сбора урожая, он точно поддержит его притязания на кресло консула, уж боги не поскупились на милость.

Его кузина ушла прежде, чем приговор объявили. Сцеволе не терпелось обсудить с Юстинией произошедшее, узнать о её самочувствии и увидеть её посветлевшее лицо, когда Цецилия вздёрнут, как свинью в мясной лавке.

Месть – то, что утоляет горе, прогоняет уныние, делает жизнь прекраснее, бывает трёх видов. Есть месть, которая совершается по беззаконию. Такую месть Сцевола не уважал. Есть та, что покоится на лезвии секиры, кончике гвоздей или в промасленных узлах висельной петли, её должны почитать все подданные Амфиктионии, ибо исходит она от Закона.

Но есть месть совершенно иного рода – абсурдная, месть возмездию, месть правосудию. Именно такой местью загорелся Магнус.

Уже асикриты покинули заседание, забрав клепсидру, уже обвинители расходились, а Магнус не прекращал строить из себя защитника угнетённых. Пылая жаром, ополоумевший младший брат подошёл к Сцеволе и шваркнул на кафедру копии протоколов. Он был возмущён и разочарован. Его голубые глаза – как у отца и деда – пытались пронзить Сцеволу, будто брошенное копьё. Рот сжался, губы, а вместе с ними усы и золотистая бородка, дрожали, что-то желая сказать.

– Не думай, будто Мы не сожалеем, – сказал Сцевола, приводя в порядок бумаги. «Ему надо привыкнуть быть мужчиной». – То, что ты взял роль отца, ещё не делает тебя им, дорогой брат.

– Ты мог сказать… – послышалось из уст Магнуса, – ты мог отступить.

Сцевола посмотрел на мраморное лицо Талиона.

– Перед долгом? Есть ли нечто более святое?

– Да, например, жизнь этого бедного человека. – Магнус повёл головой чуть назад. – Благо его матери, ребёнок его невесты.

– Ты не зришь в корень. – Маска сожаления была у Сцеволы самой любимой, никто и не представляет себе, чего можно добиться напускным сочувствием. – Мы верно служим Закону, но так же, как и ты, скорбим, что не можем его изменить. Встань на Наше место, младший, и подумай, смеем ли Мы пойти против призвания? Мы подневольны. Мы зависим от эдиктов, что исходят от Архикратора, консула или сенаторов.

Его усмешка была полубезумной.

– И хочешь сказать, это тебя оправдывает?

– Нет, – моргнул Сцевола.

– Тогда это просто слова, Гай.

– Ошибаешься.

– Правда? – Брови его взметнулись, и можно было даже подумать, что лицо ненадолго скрасило выражение понимания, однако нет, слишком хорошо Сцевола знал Магнуса. – Почему же?

– Ты знаешь, что нужно сделать, чтобы спасти Амфиктионию.

– Меня беспокоит, что надо сделать, чтобы спасти этого мужика от виселицы. Он не виноват в случившемся.

– Все виновны при консульстве Силмаеза, – спокойным и разъяснительным тоном говорил Сцевола. – Его казнят. Но после Дня сбора урожая. Дозволь разъяснить тебе, почему это так важно.

– Силмаез? – Он всплеснул руками. – Ты обвиняешь Силмаеза в том, что является твоим правом.

– Нашей обязанностью. – Тут ему на помощь пришла статья из закона о преступлениях и судопроизводстве. – Ибо закон гласит, что ежели подданный Амфиктионии обращается за судебной помощью к государству, государство в лице его магистра оффиций или его асикрита не имеет права отказать. Возможно, когда-то давно было иначе, и нерадивые Наши предшественники отказывались от потерпевших в пользу таких, как твой Цецилий, но истинный слуга Богов, Аврелий, заповедал магистрам мстить за потерпевших.

«Тебе пока рано знать, что Мы с ним согласны».

– И ты желаешь отомстить?

– Изменить мир, – смело ответил Сцевола.

– Это несерьёзно.

– Ты видел, что сделал Чёрный Лев с людьми. Он прибил их к колёсам. Ради политики он готов возродить старые ужасы, не меняя новые. Ты читал указ…

– Исполненный твоими людьми? – В голосе Магнуса отгадывалось сомнение. – О да, читал.

– Мы не согласны с политикой консула, но воспретить ему не можем. Как, заметим, не можешь и ты, не так ли? Ведь ни Наше, ни твоё слово не встанет перед могущественным человеком, если он захочет покарать врагов, а жизни плебеев для него, как сорняк среди злаков, ими он воспользуется, чтобы прокормить выгоду.

– К чему ты клонишь?

– Не пора ли объединиться, Магнус? – Маска сожаления сменила маску дружества. – Победить консула и спасти любимых тобою плебеев?

А за глаза подумал: «наказать виновных, свершить справедливость, окончательную и бесповоротную!»

– Громкие слова, Гай, – сказал он, качая головой.

– Почему?

– Тебя не поддержат. Сенат подчиняется Люциусу. Если первый и второй срок он просидел в кресле консула, то просидит и третий.

– Поддержат, если ты встанешь рядом с Нами. Как Валент Аверкрос и его верный друг Камронд Аквинтар. Они изменили Амфиктионию, помнишь? Так и Мы с тобой. – Он вышел из-за кафедры и взял Магнуса за плечи. – Как братья, которым суждено править!

Брат откинул его руки.

– Мне никогда не нравились твои речи.

– А ты понабрался плебейщины, – вырвалось у Сцеволы. Гладкий и дружелюбный тон обратил это в шутку.

– И то верно. – Проблеск улыбки на лице Магнуса. – И ты хочешь сказать, что наша победа позволит прекратить казни? Ты, который годами боролся с преступностью, готов вот так отпустить Цецилия, якобы преступника?

– Будь Мы магистром оффиций, его ничто не спасло бы от казни, – полуправда лучше, чем ложь, – но ставши консулом, Мы высочайшим указом отменим этот закон.

– Есть то, что спасёт и сейчас. Я пойду к квестору, – засобирался Магнус. – Обжалую решение преторов. Хочешь ты или нет.

– Стой, ты думаешь, спасение одного плебея принесёт благоденствие многим?

Магнус замешкался. Вдумчивым взором посмотрел на него.

– Даже жизнь одного бесценна.

«Боги, не наказывайте его, ибо не знает, что говорит!..»

– Верно, и более того, Божества считаются с каждым, – солгал Сцевола. – А значит, никто не может быть убит иначе, кроме как после божественного волеизъявления.

– И снова твои боги…

– Они и твои тоже.

– Мои боги – это оскорблённые, – голос Магнуса треснул, – оставленные государством, униженные нищетой. Это боги отца, деда и прадеда.

Но отец служил Четырём, вспомнил Сцевола. Брату думается, что на его стороне прошлое, однако, он лжёт. Магистр не отрицал, что и сам лжец, ложь есть великое оружие в руках Богов, если пользоваться им во благо, оно приносит пользу – но кто лучший из лжецов, он или Магнус, ещё следовало проверить.

Солнце прорвалось через облака и осветило суд. Скульптуры бросили тень, обсидиановый стол поглотил её.

– Мы не будем препятствовать апелляции, – Сцевола и не собирался тратить время; если он победит на выборах, все ранее освобождённые получат по заслугам. Он покажет Магнусу всю радугу зла, носимую преступлением, и всю красоту правосудия. – Но из чувства долга отправим асикрита. И тебе советуем того же.

– Я взялся за дело – я его и закончу.

– Твоё право, любимый брат. – Магистр протянул ему аккуратно сложенные бумаги. – Возьми.

Небрежно взяв, Магнус вернулся к кафедре адвоката и забрал оставшиеся. Его худощавые плечи были распрямлены, но подбородок опущен. «Он думает», понял Сцевола, и молил Богов, чтобы они дали ему верный совет.

– Почему бы мне не выдвинуть свою кандидатуру? – спросил Магнус минутой позднее.

– Прости, дорогой брат?..

– Я спрашиваю, – повторил он, – почему должен поддерживать тебя, а не наоборот? Мы оба братья, и так ли важно, кто меняет Амфиктионию? – У Сцеволы были бы все основания беспокоиться за его рассудок, если бы не потухшие глаза и вымученная улыбка. Мимика брата врать не умела.

– Очевидно, – сказал Сцевола. – Тебе не нравится власть.

– Хотя я и народный трибун, но тоже имею власть, кое-какую.

– И что скажет народный трибун в ответ на Наше предложение?

– Обещаю подумать. – Магнус направился к выходу. – Кого я хочу меньше видеть с кольцом и в лавровом венке, тебя или Люциуса Силмаеза.

«Да подарят тебе Боги разума, младший братик!»

– Когда дашь ответ?

– В День сбора урожая, – бросил он, и добавил, когда уже скрылся в арке. – Не ранее, Гай!

Комициум опустел. Магистр остался в одиночестве за кафедрой обвинителя, и больше минуты глядел на выход, полемизируя с самим собой: добился ли он цели или потерпел неудачу. Внутренний голос заверительно утверждал, что согласие Магнуса – вопрос времени. Но зная, на какие сумасшедшие поступки способен младший брат во имя плебеев, Сцевола мог представить себе и его выдвижение в Сенате, наихудший из вариантов.

Он уже примерно представлял, что скажет, когда казни продолжатся: без вердикта Архикратора у него не достаёт полномочий или, предположим, для полной отмены казни требуется время. Магнус взбесится, но остынет, поразмышляет и примет как должное. Так ли поступал Валент Аверкрос с Камрондом Аквинтаром истории неизвестно, но Сцевола не собирался лишать Магнуса власти, он займёт место квестора или легата, когда всё закончится, ибо такова воля Четырёх. «Два титана показали Нам боги: у одного в руке меч, у другого – свиток».

Цецилий погибнет в любом случае. Возможно и Тимидий. Такие люди не должны жить в новой Амфиктионии. Они – ветка в колесе порядка, помеха, дай волю которой и она утянет за собой всю страну. Ради братской любви Сцевола сделал бы скидку, заменив преступнику смерть оскоплением, но Юстинии была обещана месть. Тот, второй вид мести, что Сцевола был вынужден чтить.

Деревья за портиком раскачивались. Густые серебристые облака выдворялись свинцовыми тучами. Новый предосенний ливень надвигался на Аргелайн, как прощание с уходящим летом.

Чтобы не застать его под открытыми небесами, магистр устремился к дверям. Он думал, какими словами утешит бедную девушку, думал про Магнуса, которого любил. Ему мерещился Валент, протягивающий руку. И впервые за долгие годы хотелось услышать голос Богов в голове – без посредников, ясно, как белый развод на чёрной ткани, как он слышал когда-то в начале карьеры. Голос, говорящий ему, что делать.

Он открыл дверь и… застыл.

С улицы приближался человек.

Мимо проехала повозка, пробежала стайка собак, таинственный гость ничего не замечал, взирая лишь ему в глаза. На нём была кожаная рубашка, волосы покрыты грязью. На поясе – ятаган, а на спине – арбалет.

Он шёл к комициуму, и Сцевола боялся, что по его душу.

В страхе закрыв двери, магистр поискал другие выходы. Комициум Сцевола изучил вдоль и поперёк, однако, точно вспомнить, где была запасная арка на случай пожара, ему оказалось сложно. Пришла мысль бежать через портик, там дальше кустарниковое ограждение, но с принятием решения Сцевола опоздал.

Странный человек уже хлопнул дверями.

– Что же вы бежите от меня, магистр?

Сцевола повернулся, держась бодро и горделиво.

– Кто ты?

– Я из Чёрной Розы.

– На тебе нет плаща, – магистр был озадачен. – Нет знаков.

– Это вас не должно волновать. Ваше задание выполнено.

– В самом деле? И где же доказательства?

– Остался только я. – Голос убийцы был ледяным и жестоким, как буря.

– Что случилось?

Сцевола взыграл духом. Если первосвященник мёртв, Старые Традиции побеждены, осталось подарить раненому зверю лёгкую смерть, опустошить до основания остров, и Боги насытятся.

«Вернем ли Мы те Голоса, что сопровождали Нас?»

– Мортэ послал меня за золотом, магистр.

– Разве Мы не заплатили три жизни?

– Заплатили, – медленно кивнул ассасин. – Но обещали нас озолотить.

– Мы обещали… и Мы заплатим. – Розе всё равно, кто ты, патриций или плебей, они требовали и они получали. – Приходите на Нашу виллу вечером. Наш ключник, Прокруст, будет ждать с мешком квинтов.

Уста убийцы разверзлись кровавой ухмылкой:

– С вами приятно иметь дело.

– И Нам желается узнать, – примолвил Сцевола тактично, – что случилось на деле? Как вышло, что шестеро лучших убийц Эфилании погибли от руки пастуха и беззащитных овец?

– За ответы вы не платили.

– А если Мы заплатим?

– Прощайте.