Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 35 страниц)

Близилась долгожданная встреча с городом.

«АРГЕЛАЙН» – передавал указатель на рунах эфиллики[4]. Под надписью было выщерблено оставшееся расстояние. Десять стадий[5] – всего-ничего. Всадники подхлестнули коней, а Магнус – допил флягу. «Мало…»

Аргелайн не просто так называли Священным Городом. С его высоких иззубренных стен Амфиктиония диктовала волю зарубежным странам, следила за морскими просторами, бдительно охраняла мир. Сюда отец, бывало, возил их с братом на мероприятия. Будущий трибун пропадал в скриптории, зачитывая до износа книги. Пока Сцевола стремился в политику, Магнус мечтал о приземлённых вещах: астролябия или старинные карты.

– Предлагаю кумпон «У старого винодела». – Шорох мыслей развеял голос Гиацинта. Магнус посмотрел на курносого мальчика, отметив его схожесть со Сцеволой, когда брату было примерно столько же, сколько Ги. – Или, как вариант, есть пандокей «Аквинтар». Мы бывали там в прошлом году, помните?

«Надменности не достаёт, а так вылитый Гай…»

– Я бы предпочёл что-нибудь среднее. Кумпон хороший выбор, но обслуживание оставляет желать лучшего, как и во всяком постоялом дворе. – «Один ворчливый конюший чего стоит!» – Пандокей? Не хочется разбазаривать деньги.

«Входишь туда сенатором, а выходишь нищим».

– Тогда… э-м… стабула «Привал нереиды»?

– Подают мидии с луком?

– Не знаю, как насчёт мидий… – пожал плечами Ги. – Самое главное, не так дорого, как в «Аквинтаре».

– Значит, решено. Привал нереиды!

– Патрон… эм…

– Что? – Магнус сдвинул брови к переносице. В глазах юноши пропала искра беззаботности и веселья. Они, не моргая, нацелились на какой-то объект над головой Магнуса. Тонкий рот приоткрылся.

Трибун проследил, куда смотрит Ги.

Тень пала на его лицо.

Испещрённое шипами колесо опиралось на балки, врытые в землю. Спицы ловили лучи света. К ободу был прибит человек. Он умирал от жажды. Его губы двигались бесшумно. Его тело сотрясала агония. Шипы впивались в спину сотнями игл, причиняющих невыносимую боль. Магнус остановился, всмотревшись в алые рубцы на щеках. Вид умирающего вызвал бы ужас у самого ярого садиста.

Но колесо было не единственным. Разные виды колёс, подчас что ни есть изуверские, выстроились на левой обочине дороги, подступая вплотную к Восточным Вратам Аргелайна. Кто-то ещё был жив, кому-то вспороли живот и намотали содержимое на стержни, иных по кускам нацепили на гвозди, так что даже ливень, прошедший недавно, не скрывал кровавые натёки.

Ги вырвало. Секундой позже Магнус тоже нагнулся, чуть не сверзившись с Пустельги – завтрак быстрее ветра покинул его желудок. Не так трибун представлял себе приезд в Аргелайн. Всюду играла трагическая мелодия стонов и завываний, вздохов, плевков, болезненных немых молитв, и больше не было ни пересудов, ни разговоров – солдаты затихли.

Придя в себя, Магнус слез с лошади.

– Освободить… – С трудом давался каждый вдох. – Освободить!

Ромул ошарашено посмотрел на него.

– Трибун, это не наши проблемы.

– Вот, я говорил об этом, центурион! Посмотрите! – Магнуса бросило в дрожь. – Пропади оно всё… Под мою ответственность приказываю снять их!

– Безумие, – слетело с его уст.

Мгновением позже солдаты принялись снимать людей с колёс и оказывать им, кому могли, первую помощь. Центурион молча повиновался.

– Нам сегодня везёт на неприятности, – с кислым выражением заметил Ги.

Из тринадцати выжило не больше пяти, снимать их приходилось буквально отрывая, и глухие стоны резали слух. «Я найду того, кто это сделал… я сделаю всё возможное! Я найду… найду…» Пятеро доживших до его появления благодарили за спасение короткими движениями голов и рук, ибо на «благодарю вас» недоставало вырванного палачами языка. С осуждёнными трибун разделил запасы еды и воды, не желая выслушивать на редкость смирное брюзжание Ромула.

В это время решётка поднялась, чёрными толстыми зубьями застыв у основания арки. С высоты свергся возглас труб. В проходе Восточных Ворот, как панцирь броненосца в норе, мелькнули щиты.

_____________________________________

[1] Таблинием называется кабинет.

[2] Квинт – золотая монета.

[3] Амхориты (или амхорийцы) – голубокожая раса жителей коралловых городов Юга, по легендам потомки Народов-вышедших-из-Моря.

[4] Эфиллика (в прошлом – эфилли) – современный язык эфиланян. Их предки, по преданию, прибыли из Иномирья, принеся с собой два языка. Позднее эти языки объединились, однако, из-за рецепции местными народами утратили буквенную письменность, заменив её рунической. По всему Вэллендору считается lingua franca.

[5] 1 стадия = 190–200 м.

Девочка из дворца

МЕЛАНТА

Последний раз посол Вольмера бывал в Аргелайне три года назад. Мне было двенадцать, и дядюшка, сидя за столом переговоров, по обыкновению держал свою племянницу при себе. Так я могла слышать, о чём они говорили, и – жадно поглощая каждое слово, ловко слетавшее с уст Его Грозного Величества – воображала себя его помощницей.

Хотелось быть такой же, как дядя Тин. Говорить о союзе против враждебных племён, о священной миссии двух народов, верных общему делу. Голос посла был измучен акцентами, но у дяди он глубок и мудр. Я впитывала его музыку без остатка. Когда переговоры кончались – а они проводились до трёх раз в месяц – то копья фейерверков вспыхивали, как флажки, лиловым, румяно-жёлтым и иногда пёстро-бирюзовым, и я не могла уснуть от бури полученных впечатлений. А потом дядюшка Тин уезжал. Он писал письма. Что скучает и рад бы скорее вернуться, но много забот, и у него, Архикратора, ищут совета – его везде ждут.

Никогда не знаешь, вернётся ли он. Заглядывая в голубой горизонт, силишься увидеть белые паруса галер. Или разглядеть на мосту стяги с трёхглавым орлом. И вот, с началом следующей седмицы, дядя Тин возвращается в вихре труб; тогда снова, как будто из глубины, рождается его голос, вознаграждая мучительное ожидание.

Вечерами он пел «Маленький листок», я засыпала под его песни, провожаемая криком чаек. Прошло каких-то три года, подумать только, словно минула вечность, а я уже не могла вынуть из памяти слова этих песен.

– Вам не здоровится? – Луан наклонилась ко мне. Её волосы пропитались амброй и мускусом. Я попыталась вспомнить, как пахли волосы дяди Тина, когда он возвращался в последний раз. «Дымом? Оливковым маслом? А может быть морем». – Вы бледны… Выпейте, полегчает.

Но предложенное Луан вино только туманило печаль, которая находила другой удобный случай, чтобы застать меня врасплох. Накрытый стол, пиршественные ложа, делегация Вольмера, хрустальные блюда, звенит мелодия форминги, поют не спеша рапсоды. Годами казалось, что ничего неизменно, но всё изменилось, опротивело, без дяди Тина в Обеденном зале царила пустота, хоть и пришло много гостей, а за столом возлежали сенаторы, мир потерял краски.

Почему только цезарисса всем должна! Почему бы немного не дать ей отдыха? Я предпочла бы трапезе с ними крохотный ужин в своей комнате, и потому молчала, сидя на курульном кресле во главе стола. Кроме единственной подруги, Луан, никто пока не заговаривал со мной… пока.

– Вы очаровательны, – подбодрила служанка. – А как смотрит посол…

А как он смотрит? Как любой варвар. Шъял гир Велебур, вернее, Толстый Шъял (или Жареный Шъял, какое лучше прозвище ему дать?) в коричневой одежде и с выпирающим пузом похож был на обжаренный ломоть теста. Жареный (нет, всё-таки, Толстый) периодично наведывался во Священный Город, тогда как дядя Тин не появился ни разу. Не справедливо.

– Я хотеть произнести речь! – сказал Толстый Шъял, и Обеденный зал потонул в тишине. – В честь Её Высочества, чья красота может сравниться с красота её города! Ей и всем остальным я быть благодарным за этот ужин!

Брошенные на меня взгляды приковали язык к нёбу. Как не старалась запихнуть смущение глубоко внутрь, туда, где никто не смог бы узнать, о чём думаю, и выглядеть отстранённой – как, казалось, выглядела обычно – сделать это не удавалось. И Луан знала. Луан шептала «всё будет хорошо» и почему-то эта фраза дарила покой, словно спасительное заклинание, отзывающее страх на его законное место – в ничто.

Застолье залилось аплодисментами, вскоре после чего взоры сенаторов, Толстого Шъяла, делегации Вольмера, слуг и рабов начали медленно отрываться, потом уже никто не смотрел на меня, все ждали, что скажет Ллерон Марцеллас, долговязый опьяневший мужчина.

– Кхм-кхм, минутку внимания, уважаемые господа! – «Дядя Тин считал Ллерона дураком, но почему?» – Вольмер и Амфиктиония многое сделали друг для друга с тех пор, как наш Архикратор и благороднейший из правителей Загорья, князь Арбалотдор, заключили договор о дружбе, торговле и военном сотрудничестве. От лица Сената хотелось бы поприветствовать многоуважаемого посла Шъяла гир Велебура и представить ему скромный театральный подарок. Мы надеемся, что он ознаменует готовность Амфиктионии помочь Вольмеру, и нашу надежду на экономическую помощь со стороны богатейшего Арбалотдора!

– Да здравствует союз! – Хором отозвались возлежавшие.

– Слава мудрости Архикратора и князя!

– Долгих лет нашим друзьям!

«Скорее бы уйти».

Музыка заиграла нотами. Рассеивая задорную мелодию, в ход вступили бубенцы. В середину зала вышли актёры, щеголяя в исчерна-красных кафтанах. Без прелюдий они закружились с другой группой, в тряпичных кирасах и лошадиных хвостах. То были воины царства Дьюс. Их царёк должен был выглядеть тупым, как пещерный медведь, но такими я видела скорее вольмержцев.

Целуя ноги подчинённым, царь то хвалил их за верность, то умолял не лишать головы. В то время как Арбалотдор – единственный скоморох в волчьем плаще – обладал выразительной молодой мимикой и являл собой пример благородства, бесстрашия и добродушия, дьюсиец унижался и лебезил, роняя остатки гордости.

Выхватив деревянные мечи, они устроили сценическое кровопролитие. Красные, чёрные, коричневые цвета засуетились в центре Обеденного зала, как всполохи света.

Ожидаемыми победителями вышли (естественно) вольмержцы, не потерявшие ни одного солдата и получившие гул аплодисментов. Громче всех хлопал и хохотал Толстый Шъял. Побеждённый царь Дьюса, склонившись перед князем, залепетал что-то невнятное и его нечленораздельную речь Арбалотдор оборвал ударом меча, водрузив над «трупом» голову вольмержского медведя. «Выжившие» шуты, «сражавшиеся» на стороне Арбалотдора, встали в ряд и поклонились послу.

Развесёлая музыка перелилась в гимническую, так как князь Арбалотдор отправился навстречу новым победам, и ряды его воинов шли за ним, пока не скрылись в орлиных дверях приёмной.

– Да! Всё верно! – Посол смеялся, похрюкивая, как свинья. – Дьюс заплатить за свое предательство. Да. Наш властелин уверен в этом. – Не вставая, он взял свой канфар. – Ещё я хотеть выпить за долгие отношения между Амфиктионией эфиланян и княжеством Вольмер. Мы союзники. Да! Об этом нельзя забывать. Властитель Арбалотдор также верить в скорейшее возвращение блаженнейшего Тиндарея!

Свет ярких свечей не мог высветить искренности в пухлом лице Толстого Шъяла. Мне казалась наигранной эта маленькая улыбка и эта почтительность, которая не могла закрыть равнодушный взгляд капибары, греющейся на солнце лести.

Чем знатнее был дворянин, тем ближе находился к архикраторскому креслу. У левой части стола возлежал Ллерон Марцеллас, около него вручивший жизни порядка пятидесяти лет цензор Хогус Декастр, ещё ближе к курульному креслу три его сына, после – легат Квинмарк Фалько, квестор Горий Аламус Денелон, перед ним голубокожая амхорийка Нинвара Кинази и, наконец, консул Люциус Силмаез, или как его называют при дворе – Чёрный Лев, хотя он не был похож на льва, скорее на тигра, одетый в жёлто-чёрную тогу.

По правую сторону лежали в следующем порядке – в дальнем конце сыны Вольмера, их было трое, одетых в кафтаны, затем главный счетовод Марк Алессай, ближе престарелый сенехаментор Феликс Страборион, ещё ближе консульский референдарий Адамус Хавар и уже совсем близко ко мне – Толстый Шъял, коему полагалось почётное место на уровне самого консула.

Низкий стол, лишь у архикраторского кресла начинающий своё возвышение, поровну уставили блюдами. Богатство всевозможных кушаний сыны Вольмера расхватывали, как голодные собаки, пренебрегая приличиями, рыгая, обхохатываясь, если с чьих-то уст слетала скабрезная шуточка. Прочие же терпели упрямую и невежественную делегацию, отвечая натянутыми улыбками.

– Хочу уйти, – сказала я.

– Но как же просьба консула, Ваше Высочество? – вопросительно взглянула Луан. – Помните, что он сказал…

– Ну и плевать, – закусила губу. – Он не дядя Тин, и зачем я должна здесь сидеть, разве у меня дел нет? Пожалуйста, Лу, пошли…

– Прошу, моя цезарисса, потерпите немного, – умоляющим тоном ответила та. – Это скоро закончится, смотрите, гости уже осоловели.

Она положила руку на моё плечо.

– Всё будет хорошо.

– Обещаешь, Лу?

– Обещаю.

Диадему, вплетённую в волосы, приходилось поправлять, так как она сползала на лоб – для этого я поглядывала в зеркальце, которое держала в рукаве, но так, чтобы никто не видел: если ухаживала за собой на людях, то чувствовала себя неуклюжей, а нет ничего хуже, когда понимаешь, что все поглядывают и примечают разные мелочи, оставляют их в памяти, делают выводы. «Возможно, дядя Тин испытывал что-то похожее, когда находился в окружении своих подданных».

Я убрала за ухо выбившуюся прядь пшеничного цвета, и почему-то вспомнила, что у дяди волосы были седые и длинные, схваченные в узел. При дворе ходили слухи, что он унаследовал каштановую шевелюру Камиллы Силмаез, своей матери, двоюродной тётки консула Силмаеза, но рано покрылся сединой. «А что если и я так же быстро состарюсь?» – подумала, во второй раз глянув на себя в зеркальце.

С грустью я упрятала зеркало в тайный карманчик хитона, в беглом проблеске ненависти осмотрев лежащих – этих чучел, которые пируют, пока дядюшка на Юге! Меня будто бы приковали к креслу. Становилось труднее шевелиться, не привлекая случайных взоров, осуждающих усмешек или глупых подмигиваний. Время от времени я поднимала взгляд, чтобы казаться увереннее или прочёсывать ряды застольников, как на разведке, но стоило одному-двум посмотреть в упор, глаза слезились и надо было опять прятать их.

С тех пор, как дядюшка ушёл, я ненавидела каждый день, когда приходилось играть его роль, не по-настоящему, а так, понарошку. Я хотела быть такой же, как дядя, с одним парадоксальным исключением: чтобы из жизни ушли все, кроме близких – его и Луан.

На самом деле родственников было больше. Сиятельного Люциуса Силмаеза, к примеру, называли моим опекуном, главным образом благодаря своему статусу консула, он формально считался также отчимом – из-за непродолжительного брака с Валерией Аквинтар, моей мамой, погибшей при невыясненных обстоятельствах. Обоими словами он усиленно пользовался при удобном случае. Но при упоминании слов «опекун» или «отчим» я только морщилась.

Основную часть времени он проводил за работой, и я, как и свою мать, совершенно не знала его: ни как он познакомился с дядюшкой, ни каким образом стал консулом. Люциус казался загадочным лесом, в который боишься идти, ибо неизвестно, кто выйдет навстречу.

Я не сразу заметила, как Силмаез поднял руку. Форминги прекратили игру. Музыканты уложили авлосы на колени. Голоса стихли, и под сводами Обеденного зала, до сих пор расцветающего бурным весельем, вкняжилась тишина; жест консула впитал звуки.

– Цезарисса Меланта, – я вздрогнула, услышав своё имя, – гости ждут…

Я потянулась к Луан.

– Что… что гости ждут? – Губы дрожали. Немая публика томительно ожидала. Я старалась не смотреть никуда, тихо выпрашивая у Луан совета.

– Скажите, как вы рады видеть… – подсказала Луан. – Им нужно всего пару слов… Давайте. Всё будет хорошо.

«Мамочки, мамочки!» Отодвинув кресло, я сцепила руки на животе.

– Я… я очень рада… – Язык отказывался подчиняться торопливому движению мыслей и слова выходили неуверенными шажками. – Вольмер… он… то есть…

– Её Высочество день и ночь скорбит по Его Величеству, – вставила Луан, когда я осеклась, испив чашу колких издёвок от сынов Вольмера. – Это невероятно тяжкая ноша, не иметь возможности обнять родича, взрастившего её с пелёнок. Вне сомнения, Её Высочество рада видеть таких друзей, как вы, господин Шъял, и просит не таить обиду на её душевные муки, а понять, как чужую дочь.

– Да, мы все тоскуем по Его Величеству. – Консул, взглянув с отеческим разочарованием на меня, молчаливо пристыдил, после чего нарушил короткую паузу. – Он остаётся нашим владыкой, и мы верим, что однажды война закончится, и Архикратор вернётся домой.

– Давайте поддержим Её Высочество, – добавил, сев на ложе, беспечный Ллерон Марцеллас. – Авлеты! Лирники! Сыграйте «Именины у Лилии». – Он хлопнул в ладоши. – Объявляю танец!

Я вернулась в курульное кресло, изнывая от жара. Из-под ног уходил мир, он катился в бездну, пятнами отражаясь на щеках и вползая обжигающим теплом на лоб, и мерцающий в зале свет по-прежнему гасили предательски заслезившиеся глаза, подёрнутые громким сердцебиением. Луан приговаривала «всё будет хорошо». я повторяла эти слова, как мантру. Того и гляди распадусь, пламя без жалости спалит меня изнутри. Всё, чего я хотела, это поскорее уйти.

«Когда же наступит это „ещё немного“?»

Переливчатый мелос форминги и дыхание авлоса, отуманенное глубиной, будто раздули Обеденный зал, как парус корабля, сделали его шире. Свадьбу звуков вынесло к сводчатому потолку и песня, рождённая певицами, оплеснула людей россыпью нот. Все, кто трапезничал, покинули ложа, собравшись в центре. Разделившись, мужчины выбирали в пары девушек.

– Лу, останься со мной, – Я прикусила губу сильнее, когда легат Квинмарк подал руку моей подруге – на меня он даже не взглянул.

– Скоро вернусь. Обещаю.

Подмигнув, она шагнула через стол изящной бабочкой, не потревожив посуду и не испачкав яства.

– Нет! Лу! – сокрушённо кинула ей вослед я.

Осталась одна. Без тени довольствия взирая на происходящее, я прижалась к креслу. У пьедестала мир вальсировал мне назло.

Белые ручки патрицианок в ладонях мужчин скользили по воздуху, как сабли, ниспадая, вырисовывая дугу, закладывая обороты в вихре серебряных платьев, облекающих партнёра шёлковой нежностью. На поясах прислужниц бесились кисточки в такт переменчивым движениям, сопровождаемые шорохом тканей. Улыбки. Я не видела столько улыбок. Улыбалась Нинвара Кинази, порхая вокруг консула Силмаеза с полуобнажённой грудью; улыбалась милая Луан, покрывая светловолосого легата завертью пеплона. Дворяне, танцовщицы, рабы и рабыни. Все они забыли обо мне. Все, кроме одного.

Он привалил к креслу и вытянул раздутую руку.

– Я приглашать вас, – изрыгнула пасть Толстого Шъяла и его тонкогубый рот вытянулся, слепив на лице гримасу надежды. Надежды, что на приглашение я отвечу взаимностью.

– П-почему я?

– О, пожалуйста, – причмокнула пасть, и снова раздавшаяся улыбка наползла на щёки. – Танцовщицы… ни одна из этих не быть достойной!

– Пожалуй, нет…

Обливаясь потом, я встала, но подвёл необдуманный шаг – запнулась о ножку стола, и упала бы на сердолик, если бы пальцы Шъяла не схватили меня за плечо. Его маститый локоть навис над десертом. Тело упёрлось в столешницу. Дыхание моё вышло из-под контроля. «Как же так!» – меня держали крепкие клешни и не думали разжиматься. Стоило уравнять положение, я с хрустом отдёрнула руку.

Я таки сделала это. Я выбежала из-за стола, но страх, саднящий нутро и всё естество гонящий прочь, не позволил вернуться, чтобы нажаловаться консулу на этого жирного увальня. Который, была уверена, продолжал небезразлично глядеть вдогонку, пока я покидала Обеденный зал, переполненная и счастьем, и злостью.

Заказ на убийство

СЦЕВОЛА

– Воля Богов привела вас к Нам, – не думая, ответил магистр, кинув мимолётный взор на верхний этаж. «Делаем ли Мы все правильно, о Хаарон?» – Быть может, вы не откажетесь от вина?

– Я предпочитаю не пить в столь важный момент. – Он заметил, что Мортэ смотрит на него, не моргая. В его ушах золотые кольца, над левым веком косой шрам. – Итак, в чем заключается дело, вы расскажете?

– Да…

Сведя руки за спину, Сцевола подошел к «Опалённой».

– Но сперва… можем ли Мы рассчитывать, что об этом никто не узнает?

«Ведь если узнают, Наш план провалится, и тогда никакие свершения не спасут Амфиктионию от верной гибели!»

– Определённо, – донеслось из-за спины.

– Тогда вот каково будет Наше поручение. Отправляйтесь на Тимьяновый остров. В окружении прихвостней там живет сквернейший враг Богов, последнее дыхание Старых Традиций. Отправьте его к праотцам, и возвращайтесь, как только добьетесь своей цели. – Сцевола повернулся и бросил короткий взгляд на мечи мастера Мортэ. – Доставьте мне голову змеи.

Через минуту он поймал себя на том, что глядит в глаза наёмного убийцы из могущественнейшего клана, зная, какую цену заплатит, чтобы клинки Чёрной Розы выполнили миссию.

– Сделаете это, и Мы озолотим вас, – приобщил Сцевола, и в холле водворилась тишина. Где-то у двери на верхнем этаже за ним наблюдает авгур, и надеется, что его ученик последует клятве до конца. Данное на костях отца обещание невозможно нарушить. Если это сделать, ни одна живая душа не упокоит тебя.

Первым нарушил молчание Визэнт Мортэ.

– Три невинных за одну жизнь.

– Три? – холодея, переспросил он. – Мы думали, одна жертва.

– Души трёх за душу одного, – без эмоций повторил наёмник.

– Мы с вами служим одним Богам, мы сумеем найти…

– Такова цена моих услуг.

«Убийца не намерен торговаться», понял Сцевола, его руки оставались за спиной, чтобы Мортэ не увидел, как пальцы едва уловимо подрагивают в испуганном предвкушении.

– И торговаться, Мы видим, бессмысленно. – Его воображение уже рисовало картину убийства: рукоять ритуального клинка сливается с ладонью, лезвие пронзает три горла, поселяя на устах три крика. – Хорошо, Мы заплатим цену.

Мортэ, ничего не ответив, щёлкнул пальцами. Музыка шкатулки сорвалась и заглохла. Как магистр и ожидал, убийца был не один – в дверь по сигналу вошло ещё несколько человек. Коренастые мужчины вели исхудалых пленников, на головы которым набросили мешки, чтобы последнее, что увидели перед смертью несчастные жертвы, были глаза Гая Ульпия Сцеволы.

Ему чудилось, что сердце скукоживается, как сушёное яблоко, а колоссальное самообладание рухнет, и он не выдержит этого испытания, сорвётся и откажется, чем посрамит себя. «Может надо было стать народным трибуном, как отец и младший братец? Нет… Наша судьба у Нас под ногами. И Хаарон наблюдает… он знает, что Мы чувствуем, и знает, что Мы должны!»

В детстве он так сильно боялся крови, что даже соседские дети временами над ним посмеивались.

Когда жертв опустили на колени, Мортэ протянул ему свой кинжал. Дол блестел, как осевшая звёздная пыль – и блеск этот так безумно неуловим, что заметить его мог лишь когда-то уже уплативший кровавую цену. Левая рука магистра стиснула черенок.

Он нагнулся к первому пленнику. Сорвал мешок с его головы.

Слепой мужчина – Сцевола дал бы ему сорок зим – вертел головой из стороны в сторону. Глаза, затянутые бельмом, пытались разглядеть комнату, а челюсть, охваченная бородой, приподнималась и опускалась, тщась разомкнуть зашитые губы. Перерезать ему глотку было проще простого – сначала мужчина заныл, дёргая связанными за спиной руками. Но вскоре закатил глаза и ткнулся в пол, так и застыв в коленопреклонённой позе.

Первое мгновение Сцевола не ощущал ничего, кроме тёплой крови на щеках. Через секунду вернулось желание отказаться от цели – но он не забывал, что Хаарон стоит наверху, что Боги проверяют своего Избранного на прочность; дойдёт ли магистр оффиций до конца, довершит ли дело.

«Один позади, осталось двое…»

Он освободил от мешка голову второй жертвы. Женщина. Пепельно-серые волосы. Зрячая! Она уставилась на него с тупой ухмылкой, как обезьянка, не соображающая, что расстанется с жизнью. В секунды прозрения её васильковые глаза скользили по кинжалу, но эти секунды не возвращали ей страха и не сдавливали её горло в крике. Она взирала на Сцеволу, истомленная и зажатая в тисках иллюзий. Так действует секрет сиггуса, в начале обездвиживая человека, после чего наводя эйфорийный бред. И когда лезвие кинжала пронзило ей сердце, ни одна мышца не дрогнула на лице – наркотик не дал ей почувствовать смерть.

Сцевола вобрал в лёгкие побольше воздуха и, выдохнув после короткой задержки, отошёл назад. Завтра ночью ему приснятся кошмары. Люди-без-глаз зааплодируют его смелости. Нечестивец отступит в страхе. Но вместо знакомых лиц он увидит белёсые глаза мужчины и тупорылую ухмылку его жены. Запомнит их навсегда. И увидит третью жертву, которая в этот момент дрожала и хныкала у тела женщины. «Что они совершили, если Мортэ привел к Нам именно их? Должно быть, очень страшное преступление… да, так и есть, безусловно. Мы всего лишь делаем своё дело – двумя преступниками меньше».

– Еще одна жизнь и цена будет уплачена, – произнес Мортэ.

Стянув с последней жертвы мешок, магистр оффиций с ужасом отпрянул. На него смотрел отрок. Девять лет, не больше. Веснушки и грязные рыжего цвета волосы. Если его родители провинились, то ради чего здесь он?

«Нет… нет… не может быть…»

Мальчик всё видел, всё слышал, всё понимал.

– Кто… кто вы? – донёсся голосок. Глазки случайно упали на труп девушки, и мальчик заплакал, повторяя «мама… мамочка…», плач его перешёл в рёв, когда он заметил обезображенное лицо отца.

– Мы так не договаривались, – встревожился Гай. – Боги запрещают убивать невинных детей.

– А если бы я сказал тебе, что он поносил Богов, ты убил бы его без колебаний? – сурово спросил Мортэ.

– Но он…

– …слишком мал? – Брови наёмника поднялись. – А Архикратор Николас уже был взрослым, когда в узилищах Эсморнии развращал девиц вдвое старше его?

– Нет, – признал Сцевола, угадав, куда клонит Мортэ.

– В любом случае ты уже убил, вопрос лишь в том, достойно ли Избранному Богами падать в дактиле[1] у финиша…

«Хаарон… Наш верный Хаарон… если бы ты знал, как жалко Нам это бедное существо, не познавшее вкус жизни! Но может ты и так это знаешь, и намеренно свёл нас? Пусть будет по-твоему. Если Мы поклялись богу возмездия, то не можем иначе».

Возможно, Сцевола справился бы без помощи Мортэ. Но Агиа Глифада – неприступное убежище, и приверженцы Старых Традиций ни за что не сдадут его без боя. Только если умрёт их лидер, будет шанс уничтожить их.

Вину аристархидов не измерить законом – её можно лишь омыть кровью. Вину в том, что долгие годы они лгали, алчные до власти софисты. В том, что недостойные называли себя слугами небес и говорили о Любви, когда руками Архикраторов несли огонь и разрушение. Плодили слухи о Четырёх Богах, будто те суть демоны… Их религия – религия преступлений, фальшивая маска, оправдывающая вседозволенность. Но истинная справедливость всех рассудит. Аврелий положил этому начало. Его, Сцеволы, предназначение – довершить начатое.

– Вы правы, Мортэ… вы абсолютно правы…

Севши около мальчика, Гай обнял его, безвольно поникшего над телом матери, и прижал к себе, крепко и нежно, как его когда-то прижимал к груди отец. Биение сердца отзывалось в затылке. Ему стоило огромных усилий утихомирить дрожащие пальцы. Мальчику же, казалось, было всё равно – он обливался слезами, вытирая мордочку о рукава магистра, пнуть или ударить Сцеволу не позволяли только утомлённость и страх, порождающие в его голосе надломленные мольбы. Одной рукой прижимая его к себе, другой Сцевола занёс кинжал над его правым плечом – дитя ничего не поймёт, когда клинок пройдет в его плоть, оно захлебнётся слезами и осядет на плечи Гая. «Ещё не поздно передумать», – шептал тот, другой Сцевола, получивший чин магистра оффиций, чтобы защищать граждан от преступников и охранять силу закона. – «Назад пути не будет».

Тот, другой Сцевола, забыл, что мосты сожжены.

Резко опуская кинжал на спину мальчишки, он закрыл глаза. Вот-вот парень напоследок всхлипнет и повиснет у него на груди, а Мортэ улыбнётся одной из коварных улыбок и скажет «твой долг уплачен», и Гай перестанет видеть людей-в-масках, его кошмары посетит лишь один маленький человечек. «Мама… мамочка… мама…» – как в бреду Сцевола слышал его завывание.

Что-то пошло не так. Мальчик кашлял, подавившись слезами, но был жив. Магистр открыл глаза. Запястье руки, державшей кинжал, схватил Мортэ, не разрешая клинку напиться юной крови.

Сцевола ничего не понимал.

– Долг уплачен, – промолвил Мортэ и громко рассмеялся.

– Но как… – Сцевола разжал пальцы. Кинжал выпал.

Не успел он произнести вопрос, мальчонка дёрнулся и, вывернувшись из его объятий, понёсся к двери. Ему никто не помешал.

– Полагаю, с вас достаточно, – подвёл черту ассасин. – Я выполню этот контракт, как договорились.

– Мы ведь должны были убить его… разве нет? – Сцевола встал, покачиваясь от волнения.

– Жертва уже принесена, – сказал Мортэ.

– Что вы имеете ввиду?

Собеседник больше не сказал ни слова. Повернувшись к собратьям, он направился к выходу, туда где исчез силуэт мальчишки, которому улыбнулось счастье остаться в живых. Боги смилостивились и над Сцеволой. Он не стал выставлять напоказ, сколько обрадован, что ребёнок не закончил, как его родители.

Подчинённые Мортэ подняли тела и последовали за своим главным. Проводив их спешный уход, недоумевающий Сцевола уселся на кресло, головная боль, нашедшая спустя пару секунд, сдавила лоб и стиснула мышцы глаз. «Почему Мортэ потребовал три жизни, а взял только две?» Догадка грозно твердила ему, что ассасин увидел его страх и волнение, и жизнь мальца была куплена его честью. Сцевола рассчитывал, что Хаарон прольёт свет на это странное недоразумение. «А что если Мы осрамили себя?»

В местах, где лежали мертвецы, ковёр запятнала кровь.

Придётся менять его, так просто уже не отмоешь. А жаль – его подарил брат при их последней встрече; маленький кусочек их семейной виллы в Альбонте, тот самый, на котором они играли фигурками легионеров…

С первыми лучами солнца, проломившими вериги дождя, в гостиную спустился Хаарон. Он хлопал в ладони, покрывая магистра довольными кивками. Гаю пришло в голову, что возможно авгур пропустил судьбу третьей жертвы и ещё не знает о его провале. Он поднялся медлительно и неохотно, глянув на авгура со многозначительным вздохом.

– Мы не справились. – «Ничего нельзя скрывать от жреца». – Мы не убили его, как должны были. Прости Нас. Всё кончено.

– Нет, – жрец подошёл ближе и заглянул Сцеволе в глаза. – Твоя светлость справилась. Я видел.

– Не понимаем… цена – три жертвы…

– С Богами не заключают договоров. – Хаарон раскинул руки и посмотрел сквозь потолок. – Им, в большинстве случаев, нет нужды потчевать себя душами смертных.