Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 35 страниц)

На Востоке

МЕЛАНТА

Волосы нагрелись. Ласковое, как дядины руки, тепло светового блика вытеснило сон, а катастрофу вчерашнего дня унёс безвременный грохот двигателей. Я так и не накрылась одеялом. Не помнила, как заклевала носом и как заснула. На животе лежала раскрытая книга. Суп с рыбным запахом остывал на столике у изголовья, принесли его недавно и сделавший это любовно положил рядом вазочку с гвоздиками.

Просыпаясь, я была так же тосклива, что и вчера, утерянные образы дома, дядюшки Тина и Луан не покидали, и было страшно думать о будущем.

И всё же история Лилии Аквинтар, навестившая мои беспокойные сны прочитанными сюжетами о храброй девушке, оставленной в чужой стране, облегчала одиночество.

Спасибо тебе, Серджо. Искренне, в самом деле. Хотя меня, как и прежде, смущало прибытие в Вольмер, от незнания, что за напасти предстоят и как с ними справлюсь… но если Лилия научилась выживать, получается, и мне тоже возможно выжить, верно? И я вытягивала эту надежду, как морс из соломенной трубочки.

Было утро. С супом расправилась до того, как солнце превысило круглое окошко. Оставшийся кусок рыбы я привередливо отодвинула на задний край тарелки. В дворцовой кухне его готовили отдельно, со специями, нежным, как пастила.

К цветкам, которыми бы любовалась дома, даже не притронулась. Точь-в-точь такие же росли в гинекее на подоконнике, «их подарила Луан на день рождения», с грустью вспомнилось мне. Не глядя, я спрятала вазу в прикроватном уголке, подальше от себя – я дала зарок быть сильной и храброй, как Дева Варидейна, и боялась, сильно боялась, что случайно зашедший варвар увидит меня хныкающей.

«Была цезарисса… подобна всем дочерям своего народа… несгибаемая… свободолюбивая…»

Время оправдало мой страх. Шестерёнки вращались в пятнадцатый раз, и на шестнадцатом повороте дверь, запищав, открылась. У полукруглого порога показался вызывающий омерзение красавец Тисмерунн со своей уродливой лютней.

Если он думает, что я забыла про вчерашнее, он ошибается. Я взялась за тарелку, приноравливаясь: расстояние позволяло кинуть в него и столик.

– Ради святого Солнца, – услышала я, – не порть дорогие вещи, ты не добьёшься этим ничего.

– А я попробую.

– Детские глупости.

Моя ладонь поднялась в дряблом замахе.

– Чего ты пришёл! Ты!.. ты!..

Кусок рыбы скатился на пол.

– Убирать сама будешь, – заметил Тисмерунн.

– Чего тебе надо?..

– Корабль идёт на снижение. Через час прибудем в Вольмер, поэтому, солнышко, не вздумай устраивать там скандалы. То, что тебе разрешили здесь, в Солнечном Граде считается дурным тоном. Мои… как это у вас называется… соотечественники, да?.. мои соотечественники не поймут, если девочка будет надрывать горло, как берсерк.

Я поставила тарелку и заглянула в иллюминатор. Мы парили над предгорьями, устланными пиками хвойного леса, с высоты ворсистыми, как прутья одёжной щётки. Трубадур не лгал, корабль незаметно снижался, и хвоя приобретала резкость.

Высоченные горные скалы затеняли собой солнце, пара неловких движений и летающий корабль столкнулся бы с заснеженными горбами ущелий.

От этого вида меня замутило.

– А если я тебя не послушаю?

– Как будто мне это нужно! – Тис жеманно согнул руки. – Я знаю обычаи своего народа. Твоего народа, кстати, тоже. Если ты меня не послушаешь, ты будешь выглядеть дурой, вот и всё!

Я медленно спустилась на кровать.

– Ваш князь меня встретит?

– Есть две вещи, которые ты должна знать наизусть, – сказал Тисмерунн. – На нашем языке слово «князь» будет дерр. Это слово равносильно вашему «Архикратор», поэтому будет правильно, если ты отдашь ему честь в такой форме. Только не говори дерр Арбалотдор, это чушь… то, что ты называешь титулом, у нас всегда привязано к фамилии, поэтому дерр Ѯрехдовор[1].

– Варварство, – равнодушно ответила я.

– Но ты же хочешь себя выставить в хорошем свете, правильно? Должна примерно представлять, что делать.

– И что дальше?..

– Во-вторых, перед встречей с дерром Ѯрехдовором тебя отправят в Солнечный Зал. В нём ты пройдёшь очищение лучами нашего Божества, – в его полуулыбке было что-то скромно-набожное и мечтательное. – Тебе ритуал покажется скучным бездействием, но его все гости Вольмера проходят! Займёт это какое-то время, и тебя проведут на встречу с женихом. Может даже я составлю компанию.

– Не говори так.

– Как? Про жениха? Про меня?

– И то, и другое, – я уложила волосы на шею.

– Согласен, приятного мало.

– Долго я буду в Вольмере?

Он вздохнул так печально, как если бы не насмехался надо мной.

– Об этом и о многом другом ты узнаешь у дерра Ѯрехдовора, – он причмокнул губами, после того зашёл в коридор и на варварском языке позвал кого-то. Подошли женщины. Молодые, как ни странно. Одна из них держала платье на локте. Он указал на меня – женщины, повернувшись, посмотрели на меня взглядом оценивающего новёхонький камень скульптора. Тисмерунн дал по кошельку каждой и по-эфилански поклонился мне:

– Оденься, солнышко. Они помогут сменить эти тряпки. А мне пора, я передам гир Велебуру, что наша загорная цезарисса в добром здравии. И не опаздывай, ведь впереди новая жизнь!

Его смех и он сам – ушли. Я осмотрела надетое на меня платье, местами рваное и грязное, и неохотно согласилась, что в таком виде появиться перед дерром Ѯрехдовором не могу.

Всю работу сделали эти женщины. Продевая меня в исподнее, наряжая в рубашечку, поверх налагая красную шубку с отсутствующими рукавами, они болтали без умолку, галдели, как воробьи. Мою внешность обсуждают, да?.. Волосы мои вымыли в растворе с разящим луковым духом, подвязали их ленточкой. Глаза подвели зелёным.

Завершающим штрихом были бархатные чёрные башмачки.

К моменту прихода трёх варваров во главе с Толстым Шъялом, внешне я была полностью готова – внутри тем временем сжимались плохие предчувствия.

Свою книжку про Лилию Аквинтар я захватила с собой.

– Прекрасна, вы прекрасна! – бухнул жирдяй. – Ступаем.

Летающий корабль накренился. Затрещали механизмы в стенах, зажглась сеть огоньков, которые раньше только мигали. Мне помогли выйти на палубу и удержать равновесие. Из труб вырывался пар, судно окутал ветер, а Тисмерунн как ни в чем не бывало музицировал, сидя на жестяных ящиках, обвитых канатами.

Они облетели отрог, врезающийся в лесной массив, словно топор в дерево, и, подлетая к каменной площадке на скале высоко-высоко над землёй, дали сигнал зеркалами. Огромное выщербленное в горе солнце встретило их, плавно снижающих свою скорость; на причале – размером, по сравнению с которым Шъял казался жуком, затерявшимся в пустошах – искрился вечный снег.

Дышалось свежо, но мороз забирался под одежду. Вид, захватывающий дух, на время отвлекал, в считанные секунды медвежастый корабль начал опускаться, и меня обложило паром со всех сторон. Трубадур запел, варвары заухали, заскоморошили, подпевая ему. С причала откликнулись колокольчики.

– Это так… волни… тельно! – прожевал Толстый Шъял.

Как громоздкое насекомое из сказок, корабль осел на площадку с шумом и треском, его шар устремлялся к вырубленному солнцу и, словно пропадая кончиком в воздухе, не доставал покатых отшлифованных глыб – настолько размашистым был причал.

Тисмерунн закончил музицировать, когда к борту летающего судна поднесли сходни.

Возвращаясь на землю, я прижимала книжку к груди, старалась не оборачиваться на Шъяла и думала о том, как быть с правителем Вольмера, что говорить ему, а что лучше держать при себе. Холод быстро добрался опять, я уже вытирала нос, когда мы с послом, трубадуром и другими варварами вошли под укрытие скалистого козыря над входом внутрь горы.

Он был хитроумнее Орлиных дверей в Обеденном зале. Я заинтересованно следила, как поворачивается более маленькое солнце, отпуская свои лучи, и, сделав круг, иссекается на две оранжевые половины, как апельсин. Вот я вхожу в просторный зал с каменными колоннами и витражным окуляром на потолке. В пределах падающего света поставлены ложа. Когда зашла – хитрые двери объединяются с усталым надтреснутым шорканьем.

Я насчитала семь ложей по количеству цветов радуги. Меня подвели к синему – тому, что смотрело на две лестницы, это был единственный путь за вычетом главного входа, и я предположила, что потом поведут на одну из них.

Переговорив с Тисмерунном, Шъял дал распоряжения:

– За круг не уходить. Кровать не покидать. Ждать, пока не прийти сопроводитель. Ясно?

– Да, – сказала я.

– Точно? – спросил Тисмерунн.

– Не ясно зачем.

– Солнышко, давай подсоблю. – Попросив подержать лютню, трубадур помог мне снять шубку. «Не знаю, о чём ты думаешь, но этой любезностью я уже сыта», думала я. Инструмент был тяжёлым, и я предпочла поскорее его вернуть. Осталась в длинной рубашечке, стянутой на талии. – Чтобы не было жарко!

– Сколько это займёт времени? – спросила я.

– Не больше часа.

– А как узнаю, что прошёл час?

– Никак. Солнечные часы в Вольмере считаются кощунством, поэтому учись воспринимать течение времени интуицией. Пока ты здесь лежишь, мы объявим дерру Ѯрехдовору, что его невеста прибыла.

Я легла. Что значит воспринимать время интуицией? Не могут же они жить без отсчёта суток, астрономии и календаря.

– А вы, ерхорунна[2], чего ждете?

На красном ложе возлежала какая-то женщина. Она была жилистой, худосочной, как прутик, но выше меня на две головы, с очень длинными пепельными волосами и желтоватой кожей. На вопрос Тисмерунна она повернулась, и вдруг я ахнула от удивления. Железная маска наполовину укрывала её лицо.

– Того же, что и она, – сказала гостья скрипучим и к тому же сонным голосом. – Мне поручено попасть к дерру Ѯрехдовору.

– Кто вас послать? – вмешался Толстый Шъял.

– Формовщик, – ответила она. И добавила что-то на языке вольмержцев. Шъял вытаращил глазки. Приосанился.

– Встреча не заставить вас ждать. – Развернулся на носках и вместе с Тисмерунном они пошли наверх. Остальные варвары спускались вниз.

Я и таинственная незнакомка остались вдвоём.

– Тебя зовут Меланта, верно ли? – спросила вскоре она, приподнявшись на локтях. Её искусственный глаз мерцал. Её настоящий глаз с белой радужкой, как у Ёнко, был прищурен.

– Вы из Амфиктионии?

– Я не принадлежу ни одному государству.

– Это же не значит, что у вас нет дома, – смутилась я.

– Дом у меня есть.

– Так откуда вы? – Неприлично было допрашивать незнакомых людей, но и сдерживаться трудно. «Вдруг эта странная женщина в курсе, что сейчас в Аргелайне?» – Вы так хорошо говорите на эфиллике.

– Меня произвели в Нарт-Юно. Это… далеко. Что касается эфиллики, я идеально говорю на пяти языках и хуже на трёх. – Её губа растянулась в неполной улыбке. – Ты мне не веришь?

– Не бывает так. Чтоб идеально.

– Но я умею и то, что не снилось сенехаристам твоей Амфиктионии. За эти способности я заплатила дорогую цену, – она провела рукой по щеке. – Но оно стоило того.

Тайком изучая её, я открыла, что маска эта вовсе не была маской в строгом смысле слова, а естественной частью лица, вросшей в кожу, словно ноготь в палец.

– Можно спросить… это как-то связано с вашим, ну, лицом?

– Когда-нибудь ты поймёшь.

Я и не спорила.

– Как вас зовут?

– Эшрани, – охотно отозвалась та.

– Вот как… Эшрани… – Я смаковала имя на языке, извлекая вкус чего-то восточного и незнакомого. Никто из эфиланских граждан, мне попадавшихся, не носил таких имён.

– Ты – сирт?

– Сколько глупых вопросов!

– Прости…

– Нечего отводить глазки! Жизнь строится на вопросах, а умение задавать правильные вопросы, как говорит Формовщик, и есть подлинный сенехар. – Я поморщилась от заумных речей. Эшрани заржала, как простушка. – Нет, я не сирт. Или не совсем. Может быть чуть-чуть. Иногда думаю, что я камень.

– Камень?..

– Или бревно, упавшее на склоне. Они вызывают камнепад, лавину. Они творят изменение, а мир дышит изменением. Ты тоже такая. У вас, Аквинтаров, великое прошлое.

– Правда, – ответила я. Серджо учил, что её предки были славными воинами, книжниками и поэтами. Но попадались и тираны. Так тянулось восемьсот лет.

– И приготовлено великое будущее.

Каких-то два дня назад мне легче было бы в это поверить.

– Ужасное будущее, – сказала я и погладила обложку книги про Лилию Аквинтар. Приятная частичка дома. – Если я не вернусь, кто займёт трон? А я не вернусь. Опекун продал меня этим дикарям, как я его ненавижу! И этот толстяк… этот извращенец… чтоб ему пусто было, чтобы… было…

Я села на колени, обвила их руками и бесшумно заплакала. Солнце нагревало волосы, как будто дядюшка Тин, обнимая, дышал на макушку.

Эшрани подложила руки под голову.

– Жаль, я не умею плакать.

_________________________________________________

[1] В словах на языке вольмержцев (Солнечное Наречие) могут быть использованы буквы расширенной кириллицы. В Наречии перед согласными буква ѯ читается как «зс», перед гласными «зси».

[2] «Ерхорунна» – «госпожа» на языке вольмержцев.

Сокамерник

ДЭЙРАН

Оживание пришло на пару с мучительной жаждой. С нечеловеческим хрипом Дэйран проглотил незадымлённый, хотя и затхлый воздух темницы. Рвотный рефлекс выплеснул наружу содержимое того немногого, что он ел у старины Тобби.

– Хионе! – позвал этериарх. Было темно, ему никто не ответил.

Его запястья ныли, стянутые кандалами. Цепи свисали с колец, и попытавшись натянуть их, чтобы проверить крепление, он зря потратил силы, это была не старая ржавая жестянка, а недавно отлитое железо. «Врагам государства только лучшее», подумал он с горькой иронией. Воин мечтал о чашке колодезной воды, но прежде всего хотел увидеть напарницу живой.

Глаза свыклись, и благодаря этому ему удалось различить очертания бездвижно лежащего тела в углу. Это, очевидно, и была Хионе – вопрос только, дышит она или уже мертва? К чьему-то дыханию прислушаться сложно, когда сам дышишь через силу, но Дэйран, логически посоображав, умозаключил, что ликторам нет резона бросать в камеру трупы, значит, она вероятно жива. Боялся он как ошибиться, так и оказаться полуправым, ведь если Хионе ранена, это лишь на йоту лучше смерти – но страх этот купировался нестерпимой жаждой.

– Мастер! – просипел он, взметнув голову.

Ему показалось, что два суровых глаза воззрились на него с потолка. Но это были круглые кольца для висячих цепей. Его разум просто бредил.

– Другого пути не было, Хионе, – промолвил он дрожащими губами, словно услышав, как она его укоряет. – Но правда твоя! Не помогло нам благословение Ореста.

«Ты не мог поступить иначе, – плеском свежей воды ответил ему внутренний голос, рождённый его помутнённым сознанием, – это был выбор, который ты сделал».

В память врезалась сцена из прошлого. Он бредёт около речки в папоротниковых вайях, и ему кажется, что в ногах извиваются змеи. «Змеи на острове тимьянов?» – диву дается. И вдруг слышит пение, не женское и не мужское, не человеческие и не птичье, оно висит над речкой, как пар горячих источников. Пленённый его красотой, Дэйран забывается. Какая-то каменюка попадает ему под обувь. Он падает, и чары песни разлетаются, будто потревоженные голуби. Возвращается прозрение: змеи ведь ползут, и он упал прямо на их дороге!

Но змей и не было. Трава обманула его, как первого человека, искавшего богов в цветных рощах. С тех пор не слышал Дэйран пения, и теперь вряд ли когда-либо услышит ещё – гнить ему в казематах до скончания дней. Теперь змеи реальны, теперь они повсюду. Скорее бы присоединиться к Медуиру на той стороне посмертной тьмы.

– Что… что случилось? – Хионе приходила в себя.

– Ты жива, – обрадовался Дэйран.

– Если только это не могила.

Он проглотил слюну. Хоть какая-то жидкость!

– Ты в порядке? Не ранена?

– Меня ударили, – только и сказала воительница. – Где мы?

– Тюрьмы, – он завертел головой. – Не знаю, на каком этаже. За решёткой должен быть коридор. – Свет достигал его с очень удалённого расстояния, и пространством за решёткой мог оказаться общий зал с камерами.

– Мы потерпели неудачу?

– Не знаю, – его и самого мучил этот вопрос. – Тебе надо было оставаться на острове.

– Чего, – не отступила Хионе. – Оставлять этериарха в беде, и где здесь согласие с природой, скажите?

– На острове тимьянов будут нас ждать, – сказал Дэйран. Он поймал себя на ощущении, что разговоры отвлекают от сушняка.

– Если мы сгинем, его уже не спасти!

– Отчего же? – Но Дэйран догадывался.

– Кто-то должен их предупредить.

– Нам неизвестно, кто победит на выборах, – проговорил он, не переставая глотать слюну. – Если магистр…

Хионе дёрнула цепь.

– Язычники все одинаковы! Они выродились в животных. Клянусь вам, я бы сожгла этих подонков на их же кострах!

– И тем самым тоже уподобилась бы животным.

– А как иначе?!

За решёткой взбесился мерклый огонёк.

– Они заслуживают мести, и наши предки понимали это! – в неистовстве продолжала она. – Если бы не эти цепи, я бы…

– Тихо! Слышишь?

Подбирались шаги. Бряцала сталь.

– Кто-то идёт, – опомнилась Хионе.

– Сохраняй спокойствие.

Огонёк продвигался, высветливая проход. Из полумрака выпала камера напротив, ага, значит коридор пролегает между ними. Если память не изменяла, такое расположение характерно для третьего яруса темницы. «Мы не так уж и далеко» – он припомнил все линии ходов – «Подвернись случай и можно сбежать».

– Кто это? – спросила Хионе.

Ответ требовал информации. Вслушиваясь в шаги, Дэйран различил и разговор, который вели обладатели факела:

– Он просыпается, – сетовал, возможно в испуге, мужской голос. – В какую камеру его?

– Иди в конец, – сказал второй голос.

– Там же эти… островитяне!

– Ты не понял? Делай что приказано.

Дэйран рисовал в голове черты строгого раздражительного центуриона, возрастом за тридцать, с шатким авторитетом и позабытыми мечтами о служебном росте.

– А вы, проверьте островитян. Не приведи Ласнерри сдохнут…

– Они и так подохнут, начальник.

– Про безрукую бабу слыхал? – спросил он.

– Тссс, её нельзя поминать…

– Его Светлость посватает безбожников ей.

– А если и нас вместе?

– Говорят, у Его Светлости с этой бабой общие цели, – хмыкнул этот властвующий голос. – Тащи аккуратнее.

Разговор загнулся. В коридоре возник рослый человек в золотой лорике сегментата с красным плащом. Он беззаботно опустил на плечо фасцию, его же спутник держал человека, которого Дэйран сию секунду узнал, это был Магнус Ульпий Варрон, народный трибун. Были ещё люди, но их заграждала стена.

Ликтор открыл решетку. Варрон простонал что-то невразумительное.

– Скорее, он очухается! – сказал рослый.

Его бережно разместили в камере. Положили котомку с едой и заперли.

«За что его сюда отправили?» – Дэйрану поплохело. Ликторы покидать коридор не спешили, и он притворился, будто до сих пор в отключке.

Снова начала донимать жажда.

– Остальное отнесите островитянам, – распорядился ликтор.

Лязгнули шарниры. Решётка отворилась. Дэйран, сквозь прорезь век, исследовал вошедших. Хионе тоже застыла в таком положении, но думали они наверняка об одном и том же: противник подойдёт близко, они его задушат и заберут ключ.

Этой идее не суждено было воплотиться. Ликтор демонстративно играл с ключом, стоявший в коридоре – он был вне досягаемости. Внезапно кто-то больно ударил Дэйрана по щеке. Воин сделал вид, что просыпается. Забормотал невнятно – якобы едва соображал. Щёлкнуло кольцо. Цепь ослабла, и этериарх ощутил короткое падение. Через секунду он уже лежал на полу.

– Не завидую тебе, – насмехался стражник.

Ему поставили кувшин и какую-то собачью миску с куском хлеба, но Дэйран не выказал слабости и не бросился утолять жажду, словно оголодавшая тюремная крыса. В целях соблюсти иллюзию своей свободы хотя бы в чём-то, он ждал, когда язычники уйдут. Глупо, наверное. Но свою гордую честь Дэйран унесет в Незримый Мир незапятнанной.

– Отступник, эй! – свистнул ликтор.

Воин воззрелся на него, проникнутый омерзением.

– Чего тебе? – спросил он.

– Ты знаешь, кто такая безрукая баба?

– Это твоя мамаша, Руфио, – трибун очнулся и, приторно улыбаясь, подполз к решётке.

Названный обернулся:

– Что ты сказал?

– Освободи меня.

Голос его казался жестяным:

– Ваш брат не велел.

– Освободи, болван!

Руфио подбоченился.

– Уважаемый, хоть вы и занимаете большой пост, но закон и вас касается, помните? Сидите…

– А то что, архиликтор? Убьёшь меня? – засмеялся Варрон.

– Это решать вашему брату.

– Ты знаешь, что будет, если я отсюда выйду?

– Что? – черёд Руфио смеяться.

– Я смешаю тебя с потрохами.

От Дэйрана не укрылось, как Руфио сжал бока.

– Вы же известны своей миролюбивостью, – голос жёсткости не поменял.

– Для тебя я могу сделать и исключение.

Его помощники вышли из камеры Дэйрана. Архиликтор, закрывая решётку на ключ, отвлёкся от беседы с народным трибуном, а вскоре вообще потерял какой-либо интерес к её продолжению, разве что буркнул под нос и сунул большие пальцы за пояс, выказывая полное самообладание.

Его подчинённый повесил факел на стену, и все заторопились выйти из коридора. Достаточно было шагам удалиться, как Дэйран накинулся на кувшин с водой и опрокинул всё его содержимое в рот, не пренебрегая ни каплей.

Он пил и пил, словно высох, как растение, и глотая – воздавал хвалу Мастеру за милость, которую Тот ниспослал, позволив этому его «растению» прожить сегодняшний день. Потому живой, лесной и божественно вкусной показалась ему запыленная вода, набранная вероятно из поилки для лошадей.

Чего нельзя было сказать о народном трибуне.