Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

Мастер над мастерами

ДЭЙРАН

В какой одежде первосвященник нашёл свою смерть – в такой внесли его в крипту могильщики. Его симметричное, морщинистое, с кудлатой бородой и впалыми щеками лицо окаменело. Руки сложены, и Дэйран мог видеть, как белеют пальцы в разрозненном свете факелов.

С того момента, как убийца выстрелил владыке в сердце, прошло несколько часов. Залитый солнцем день прогнал страшное утро, и лоргир вновь заработал, как раньше; его сила стройным звоном осенила разум, и первым узнавшим был Орест.

Корабел удивился – и опечалился – когда услышал, что первосвященник мёртв. Эту скорбную весть он передал жителям Агиа Глифада, и спустя два часа в Дэйо-Хаваэр прибыли отшельники, книжники, около сотни священников из народа Аристарха, приурочив похороны ко дню поминовения предков.

Убийцу так и не нашли. Хионе и Неарх охраняли двери, высушенные поражением, безрадостные и растерянные. «Я почти спас его», лезли в голову мысли, «но Лахэль была права, никто не уйдёт от смерти».

Не уйдёт… как же цинично, бесстыдно и грубо это звучало, хуже того, его голосом. Казалось, ему удалось сделать всё. Но если был другой выход, а Дэйран его не нашёл?

«Ты не отомстил за Беаргена» – корила его совесть голосом Велпа.

Больше всего ему хотелось отбрехнуться, ответив сознанию, влекомому сомнениями, что жертвы были необратимы, обстановка – патовой, да и все, включая него, готовы были умереть при первой возможности. «Не правда ли, как иронично? Час нашей смерти выпадет на праздник усопших!» – говорил тем утром священник-флейтист, ныне тоже погибший. Но чтобы он сказал, если бы остался жив…

У Дэйрана не было клятвенных обязательств перед владыкой Авралехом – он не Архикратор, не кровный родич Аквинтаров, всего лишь мудрый смертный, живущий на острове, о котором помнят, но которого боятся, как ночной тати. Да, он приютил Сакранат в гонения, да, предоставил кров и пищу, и длинных пятнадцать вёсен жили они, забыв о потерях, но… «Остров умирает».

Но – нет, он был одним из последних осколков Старых Традиций. А разве эти крохотные обломки Прошлого не стоят того, чтобы их сохранять?

Наверняка, если бы он спросил Неарха, или Хионе, существует ли в его сомнениях разумное зерно, они бы с доброй улыбкой сказали, что, если ошибка и привела к гибели Авралеха, то только потому, что совершена была всеми, с молчаливого одобрения самого владыки. В юношеских годах такое объяснение могло бы вернуть Дэйрану расположение духа.

Но когда тебе шестьдесят лет, и ты живёшь на блаженном острове воспоминаниями о победах, и когда уже столько раз повторял уроки великого Медуира в надежде, что никогда не забудешь их, и успел, гуляя в садах, раскрыть тайны его самых энигматичных наставлений, разве такое простое и лёгкое обоснование не смутит тебя?

Поэтому, безвольно опустив руки, он наблюдал, как несут Авралеха через крипту к его каменному гробу и как шепчут слова расставания.

Потом он почувствовал прикосновение на плече. Орест подошёл сзади бесшумно, как летний бриз, и Дэйран услышал его голос, вобравший журчание воды:

– Вы в порядке?

– Да, в порядке. – Дэйран попытался соврать, но последнее слово произнёс вполсилы.

– Как ваш бок?

– Прекрасно.

Ткань с целебной мазью остановила кровь и смогла снять боль, Дэйран бы расплылся в благодарностях, но его занимали боли совсем другого характера.

– Могу ли я чем-то ещё помочь? – осведомился Орест.

«Увы, корабел, даже я себе не могу помочь!»

– Мне ничего не нужно.

– Хорошо. Я осмотрел тела… – Он проговорил с задержкой, словно размышляя, стоит ли продолжать разговор.

– Это ведь язычники?

– Они из Амфиктионии, но не жрецы. Чёрная Роза, если вы понимаете, о чём я.

– Да, роза на их плащах. – Иногда Дэйран гордился своей эйдетической памятью. Иногда, потому что обычно это была тяжкая ноша. Ты видишь прошедшее, как настоящее. – И кровь. И тени. Кричит женщина. Её муж умер. По моей вине.

«Надо найти её… надо попросить прощения, сказать: я не справился, это моя вина, моя личная вина!»

– Вот дело в чём. – Смутная улыбка раздвинула уголки губ Ореста, на щеках высветились желваки. – Я думал, в рану попал яд. Вот оно что. Пожалуй, вы напрасно себя гнетёте.

– Ты не видел того, что видел я, – бросил Дэйран, повернувшись к нему спиной. Первосвященника освобождали от скиадия и украшений. – На благословенном острове подобного не случалось… сколько? И бывало ли раньше, чтобы колдовство проникало на священную землю? А ты говоришь, напрасно!

– У меня нет ответов, – честно ответил Орест. – Но кое-что мне известно. Роза – секта убийц и работает, беря заказы на выполнение. Я подумал… нам неизвестно, кто заказчик.

– Заказчиком являются амфиктионы.

– Или кто-то, кому владыка мешал. Имеет ли смысл обвинять амфиктионы, если заказчик – одиночка?

– «Если» ключевое слово, – усомнился Дэйран. – Но даже так, какое это имеет значение, когда Авралех мёртв? Он уже не выскажет свои идеи, ни кем был заказчик, ни зачем кому-то понадобились убийцы. Он и живой не был разговорчив.

– Вы правы. – Сзади донёсся смешок. Дэйран посмотрел через плечо на корабела. Его глаза, цвета морских водорослей, уставились на погребальный обряд и, притаившись в таком устремлённом положении, блестели факелами. – Я слышал о людях, которые созерцают вечный свет, храня слова для молитвы. И когда я спрашивал его, правда ли, что ты дал обет молчания, чтобы видеть светлых духов, испрашивать у них совета, он улыбался, будто не понимал, о чём я спросил.

Первосвященника положили в гроб. Накрыли. Сопровождающие его в последний путь встали на колени. Дэйран тоже преклонил их, ощущая прохладу кварцевого пола.

– Думаешь, он знал, что умрёт?

Орест набрал воздуха, как если бы хотел ответить, но его нерешительное сопение не обратилось в слова.

«Естественно, ты не знаешь…» – скупо засмеялся этериарх.

Тело ощущалось, как мешок, взваленный на плечи. Возникло чувство, будто его придавили: плечи ломило, колени тряслись, рана в боку кольнула, напоминая вереницей боли «не забывай то утро, а если забудешь, кольну ещё сильнее».

Могильщики поднялись с колен и вернулись с похоронными лицами. Дэйран и Орест повременили уходить. Дождавшись, пока работники выйдут из крипты первыми, они взошли по ведущей наверх лестнице, и встретились там с Хионе и Неархом. В них отображалось то же ощущение, которое претерпевал воин: что, возможно, был другой выход, другой выбор.

Они открыли двери в Малый Дом Собрания. Тот, кто никогда не жил на Агиа Глифада, при упоминании этого слова мог представить себе небольшое помещение со скамейками, уютными окнами и возвышением для говорящего, и удивился бы, увидев поистине впечатляющих размеров зал, увитые жёлтыми клематисами колонны, поднятые к плафону с голубыми красками. Скамейки отсутствовали, но было два трона – на пьедестале в дальнем конце зала. Один трон выше – предназначался для Архикраторов, когда-то регулярно посещавших Агиа Глифада, другой ниже – для владык Тимьянового острова.

Пришедших людей насчитывалось больше сотни, они стояли в далматиках, плащах-аболлах и гиматиях, перешёптывались, ожидая заупокойную церемонию. Звуки их шелестящих разговоров блуждали по стенам.

Орест попрощался и ушёл. Неарх и Хионе оставались на местах, словно изваяния, сторожа церемонию на случай, если убийца вернётся. Случай, впрочем, был маловероятным. Ассасин сделал грязное дело и, надо думать, мчится к заказчику за обещанным золотом. «Лишь бы он подавился этими деньгами!»

Гуляя взглядом по присутствующим в Малом Доме людям – священникам с жёнами, отшельникам, паломникам и юношам с девушками, которые по праву родства скоро примут священническое достоинство – Дэйран увидел знакомое лицо.

Лахэль. Бросалась в глаза её пурпурная хламида с синим гиматием и схваченные золотой диадемой волосы. Она держала окарину, как сегодняшним утром, и приглядевшись в её окружение, воин заметил и другие музыкальные инструменты: были там арфы, кифары, гусли, литавры, скрипки. За тронами высился дэлатрим – многоклавишный инструмент, помещённый в стене, напоминающий орган.

Уже много часов воин вертел мысль, что случилось в Дэйо-Хаваэр, когда Лахэль и её спутники заиграли, а потом владыка пропел на ллингаре песню. Его, никогда не видевшего, чтобы музыка так влияла на мир, охватило любопытство.

Более того, он нуждался в собеседнике. Товарищи по оружию молчали с утра, потушить солнце было бы легче, чем разговорить их – они либо кивали, либо смотрели в никуда. Лисипп ещё не скоро вернётся с обхода, а Орест отправился к гаваням, следить за кораблями, тайком приплывающими с континента.

Всё это время с Лахэль не удавалось поговорить: трудно было думать о чём-то, кроме первосвященника со стрелой в груди.

Заметив, что Дэйран на неё смотрит, музыкантка жестом приветствовала его. Обнаружив – к своему облегчению – что Лахэль и сама рада встрече, этериарх пошёл к ней, но в последний момент замешкал, когда кто-то коснулся арфовых струн. Этот мимолетный аккорд напомнил о заупокойной литании, которая должна начаться, когда в Доме соберётся весь священнический народ.

Лахэль улыбнулась, разгадав, о чём думал Дэйран, и пригласила его отойти за колонну. Улыбка эта выражала одновременно и добродушие, и снисходительность, и понятно почему – на торжестве этериарх был не участником, а гостем, не водителем, а ведомым. «Не защитником, а виновником?»

Уже через несколько секунд они стояли за резной колонной, и юная окаринистка спросила его, тем голосом, как и утром в усыпальнице Дэйо-Хаваэр – не по годам зрелым и глубоким:

– Вы хотите поговорить о случившемся, верно?

– Что-то вроде. – Дэйран не знал, с чего начать. – Хионе отнеслась несерьёзно к вашей задумке. Признаться, и я.

Лахэль изумлённо подняла брови.

– Задумке? Да нет же. Мы планировали умереть, и только-то.

– Как это – планировали умереть? – Теперь уже удивился Дэйран. – Разве музыка не должна была спасти нас?

– Не спасает нас музыка, музыка просит.

Она лишь орудье в умелых руках.

Она не забудет и не пропустит,

искуснее слов и драгоценней тиар.

И если то Мастеру будет угодно,

иссякнет отрава гибельных чар,

а песня невзрачнее всех, худосочней,

зазвенит даже в шуме сотней кифар.

Она небрежно покачала окарину в своей руке:

– Но если на маленькой окарине,

будешь играть, не с целью молить.

Это будет просто мелодия,

судьба которой – вас веселить.

– Мастеру будет угодно… Вы хотите сказать, Единому? – Этериарх слабо представлял себе, что говорила Лахэль; отчасти потому, что не имел понятия, как соединить молитву и музыку. «Будешь петь, забудешь о молитве, будешь молиться, забудешь о песне».

– Вы, эфиланяне, называете Его Единым, но мы – потомки Аристарха, зовём Его Мастером. – Она обвела взглядом людей в Малом Доме.

– Художник, писатель, музыкант и поэт,

Его во Вселенной разлит силуэт,

Он мир сочиняет, рисует и строит,

однажды Он Замысел нам Свой раскроет.

В юношестве что-то похожее ему говорил Медуир, только Дэйран никогда не замечал разницы.

– Единый – это неправильно?

– Правильно. Но Мастер не одинок.

– Как можно объединить музыку и молитву?

Тень озадаченности мелькнула по краям её губ, в неуверенно сжатой улыбке. Дэйран уже видел такое: когда Первый Щит объяснял ему, как работает лоргир. Он-то понимал на зубок, какими свойствами обладает фальката, парадокс в том, что эти свойства нельзя описать на словах – их чувствуешь интуицией, тратишь месяцы самопознания, чтобы найти связь между силой, заключённой в клинке, и разумом, который на него смотрит. Дэйран не ожидал, что вникнет, пока сам не попробует.

– Понимаю. – Он задумчиво потёр подбородок. – Но почему вы не предупредили, что одолеете врагов? Мы бы, в таком случае, не побежали в склеп, а расправились с ними на берегу.

Лицо Лахэль посветлело.

– Как учит ваш Орден: такова природа того, что мы творим. Представьте, что человека обвинили в преступлении, – произнесла она тоном задушевного рассказчика, Дэйран думал, что дальше пойдут её привычные стишки, но в этот раз слова облеклись в прозу. – Неважно, заслуженно или нет – но его ведут на смертную казнь. Никакие апелляции не помогли, приговор окончательный. Его выводят на центральную площадь, на плаху, и путь его лежит мимо архикраторского дворца. Последняя надежда этого бедного человека в том, что Архикратор сможет помочь. И он должен закричать: «Государь, спаси!», да так громко, отчаянно и сокрушённо, чтобы государь услышал его, и отменил приговор. Молитвенная песнь, впрочем как и любое другое творчество, требует той же надежды и того же отчаянья. А где их найти, если не на пороге смерти в доме усопших?

Дэйран вздохнул.

– Но первосвященник мёртв, и флейтист мёртв… не думаю, что это похоже на отмену приговора.

– Но вы живы! – воскликнула Лахэль. – И ваши друзья! Как и прочие люди, вы думаете, что могли что-то изменить. Но вы обманываетесь.

Нет в мире чернее и опаснее лжи,

ей всякий под небом давно одержим,

что будто бы Время можно унять,

овладеть, перестроить и с собой уравнять.

«Опасная и чёрная ложь – может быть».

– Жаль, я так и не узнал его имени, – пробормотал Дэйран и сложил руки на груди, уставившись в пол.

– Кого?

– Священника с флейтой.

Произнеся последнее слово, Дэйран услышал рыхлую, как песок, свежую, словно молодая трава, и приятную, как прикосновение любимой, мелодию арфы.

Церемония началась.

– Что сейчас будет? – тихо спросил этериарх, но Лахэль сделала жест, означающий «внимание!», и отвернулась, с немой почтительностью склонив голову.

Не зная, что ещё делать, Дэйран последовал её примеру.

За первым аккордом заструился второй, третий, четвёртый. Звук растворялся в пространстве, как солнечные брызги, перетекал из свода в свод, лобызал витражи. Воин исподлобья посмотрел на музыканта – старая женщина перебирала пальцами, будто ткала невидимый узор гладкими струнами.

Но вот к её бесхлопотной мелодии присоединились глухие и упругие, как выгнутый меч, литавры, зарделся огонёк кифары, вытянулся, будто кошка, пассаж скрипки. Минорную тему подхватил хор. В нём были мужчины, женщины и дети – их всех насчитывалось не свыше десяти.

Дэйран зашёлся потом, когда Лахэль, оглушив его правое ухо, неожиданно заиграла на окарине. Повторяя её мотив, певцы кристальным хором пропели бессловесный куплет, затем медленно стихли и, уторенное дерзкой игрой кифары, в хорал включилось женское пение.

Этериарха бросило в дрожь. Песню, которую исполняла старушка, он уже слышал – давным-давно, в детстве, её напевала мать, когда, возвращаясь с жатвы, они садились за трапезный стол. Дэйран знал её, как «Поэму об Искусстве», но девушка исполняла её более торжественно, чем матушка, и на ллингаре – языке певцов древности. Перевести её можно было следующим образом, хотя на Древнем Наречии она звучала куда красивее:

Был вечен свет в объятьях тьмы,

Подобен чистому листу,

И солнца блеск, и край луны

Искал там чёрный ветер.

Художник даровал холсту

Сиянье утренней звезды,

Сказав: «Я миру принесу

И снегопад, и шум листвы,

Он будет чист и светел!»

В Его руках родилась жизнь

Сначала заискрил поток,

В палитре Духа собрались

Те краски, что Он получил,

Творя прекраснейший цветок,

Так появился юный мир,

А вместе с ним удел и рок,

Светлейшей музыке вручив

Сей жизни пламенный исток.

Но вот настал творенью срок

Как звонкий утром соловей,

С любви и памяти дверей

Художник удалил замок.

Из нарисованных зверей,

Он выбрал племя кочевых,

Живущих у лихих морей,

Суровых, мудрых, молодых.

И будто королей, Троих

Он разукрасил, умягчил,

Переселив в дома благих;

Им хну и мелос подарил.

И каждый впредь из них творил —

Поэт, художник и флейтист,

Искусством многих одарив,

Эсон, Лаома и Праис.

Их голос был велик, речист,

Их руки высекали свет,

Роняя флейты звонкий свист,

Они глядели на рассвет.

Вдруг на выси блаженных лет

В раздумьях сидя на холмах,

Они услышали завет

Творца картин; в волнах, лесах.

Он рассказал о чудесах;

Что через смех и счастья плач

Должны они собрать в мирах,

Укутавшись в дорожный плащ:

Воителей, чей топор разящ,

Пахарей, трудящихся в полях,

Отроков, знакомых диких чащ,

И тех, кто не скорбит о журавлях.

Герои – с лютней на плечах —

За горы в дикий край ушли,

В чужих гуляя бытиях,

Природу их превозмогли.

И вот за днём бежали дни,

Их песня нотами цвела,

Людей увлéкли журавли,

Судьба к обóженью вела.

Когда казалось, что светло,

И мир во благе процветал,

Свернул Единый вретено,

Им испытанья нить соткал.

Нежданно час его настал,

И странник, к дому подойдя,

Ударом грозным постучал,

У их святой двери стоя.

Святых тем временем семья,

Храня любовь длиною в жизнь,

Ваяла в доме у себя

Картину солнечных равнин.

(Художник детям поручил:

«Создай своё Творенье,

Искусством зверя излечи,

Избавь от наважденья!»)

Но слыша странника стучанье

Открыли дверь певцы эпох;

Он рёк, что ищет ублажанье

В узоре нот и в рифме строк.

Напев густой, весьма глубок,

Великим бился вдохновеньем,

И словно от небес пророк,

Стоял он в птичьем оперенье.

«Хочу и я лечить творенье!» —

Изрёк с улыбкой на устах;

И видя образ восхищенья,

Его приветили в сердцах.

Он предложил им на словах

Участья помощь в добром деле,

Что в меньших молодых творцах

Возбудит сон больших изделий,

Зверолюдей от тьмы отделит,

И каждому за труд воздаст,

Их в ризы светлые оденет

И посох царский им отдаст.

Тогда уж больше не предаст

Природу зверя истощенье,

И больше вопля не издаст

Язык их – духа заточенье».

И приняли его ученье,

К стихам, картинам допустив.

Но вопреки их назначенью,

Когда Лаома и Праис

Ходили за другой кулис,

Он лгал, и извращал творенье,

В обитель света зло впустив.

Напрасно Мастер рисовал им

Знаменья в небе и в земле,

Не верил Человек сомненью,

И добровольно отдал тьме

Он всё, что делал к наполненью

Себя в божественном добре.

Заиграл дэлатрим – величайший из клавишных – загадочно, как движение луны по небосводу, как мерный полёт мотылька; подобно ворону, летящему в тусклом мерцании звёзд, что сияют над покинутым краем.

Лахэль убрала окарину, литавристы извлекли ритм, будто призывали к военному маршу, через несколько секунд женщина продолжила:

Настал Вселенной чёрный день

Собрáлись звери у холма.

Из всех забытых деревень

Пришли, оставивши дома.

И молча ждали перемен:

Что скажет им искусства плен?

Каким уроком в этот раз

Сорвут певцы томленье с глаз?

И был их трепет вдохновен,

Священ, блажен и вожделен,

Племёна вслушались в мотив,

Что муж, супруга и Праис

Сыграли в предваренье сцен,

Тех нот серебряных отлив.

Их начал старший из семьи

Искусник слов, поэт Эсон,

И рассказал о тайнах сил,

В их душах, в сердце породил

Мятеж и горький, тяжкий стон.

Его был стих заговорён:

И на колени пал Эсон,

Прокляв, что горячо любил.

И поднялáсь, прекрасней ив,

Лаома, брезжащий родник,

Псалмов талантливых ночник,

Что был небросок, но велик.

Она пропела новый стих,

Был вдруг жены ужасен крик,

Когда прозрение пришло

И пеплом с кровью изошло,

Когда взмолился человек,

Глотая тьмы чернёный снег.

Шутливо следом, тьме назло,

На холм взошёл младой Праис,

И флейты белой тонкий свист,

Прорезав жизни чистый лист,

Разбился злом и умер сном,

И смертью пал святой флейтист,

Под плача шум и ветра – стон —

Семьи!

К голосу женщины присоединился гробовой мужской бас, скрипачи полоснули смычками вдоль струн, понукая скрипки плакать о судьбе Первой Человеческой Семьи, и роке, что задел их, когда Рейнос был ещё юн. На этом моменте маленький Дэйран уже бы заплакал – даже сегодня, спустя много зим, его сердцебиение сточилось, как галька.

И вздрогнул мир, объятый злом,

И сбросил странник сто личин,

К народам обратился он,

Лицом красив – умом мрачён.

Он так воззвал к людскому роду:

Се, каждый должен королём

Быть, использовав свободу,

Забыть о дне том роковом,

Когда велел Художник им

Творить, мечтать и огранять,

Мелодий невмы чудно шить

И хной картины рисовать.

Враг бранил и увлекал их,

Пеняя на бессилье тех,

Кто их учил слагать стихи,

Но жаждал больше, чем умел.

И говорил, чтоб каждый впредь

Судьбою мог своей владеть,

Должны оставить бремя власти,

Оков порядка строгий гнет,

Такой во имя беглой страсти

Безумный дать Семье ответ:

Что Мастер в Небе – только бред,

Выдумка земных напастей,

Он старый призрак первых лет;

Слеп, ужасен, безучастен

Тот властелин мирских сует.

Как такому на колени,

Вставать, забыв, во что одет?

В ризы цезаря творенья —

Неужто это просто плед?

Вот меж зверей поднялся ропот

Но вдруг слетел фени́кс с небес,

И их спросил: зачем вам шёпот,

Что заглушает звон сердец?

Вы были рождены – как боги,

Лишь только Богом вам не стать,

Вас, неразумных, колченогих,

Он строить научил, играть.

Зачем вы слушаете Лжеца,

Сулящего владенья?

Вы попадетесь на живца,

В ловушку – в мира тленье,

И смерть, мучительней конца

Не видеть вам, пока плетенье

Узоров рока будет жить,

И станет всё творенье

Седым, сухим, как древо, гнить.

Тогда промолвил громче Лжец

К отцам людским, что у холма,

Он посулил им тот венец,

Который обретёт земля,

Когда и меньших человек,

Сложив в бессмертии свой век,

Рабов слепых в миру творя,

Желанный станет знать успех.

Иных же всех богов навек

Сразит величьем человек.

«И если вы хотите взять

Принадлежащее по праву,

Сломайте флейты, книг печать!

В свою немеркнущую славу

Сожгите холст, свой прежний труд!

Мечите камни в ясный пруд!

Скульптуры бейте, цвет столетий,

Сады корчуйте, ветвь соцветий!

Из арф чудесных, нежной лютни

Создайте грозные оружья!

И пусть кто недостоин риз

Погибнут, как младой Праис!»

Так он сказал, Владыка Тьмы,

И внемлем мы его речам,

Вот мчатся снова журавли

К другим озёрным берегам,

Тогда идут людей отцы

На холм, где дева и Эсон

Печалью воли лишены,

Ждут дела вражьего итог.

И всяк, от мала до велика,

Берёт обломки ясных арф,

И как велел ему Владыка

Наносит роковой удар.

Убив, попрали то, что чтили,

Озлобив юные сердца,

И начисто детей лишили

Блаженства – счастья мудреца.

И поздно каялись они,

Пеняя на ярмо судьбы,

Просили: феникс, нам верни

Былые радостные дни.

Но гром закатный им ответил:

«Нет, испытанье не прошли!»

Поняв, что сотворили,

Стенали песнями в лесах.

Октавы арф восстановили,

Но их – увы – зашла звезда,

И Лжец, что к бунту призывал,

В гробу земном их дух терзал.

Захлестал ливень – это дэлатрим, сменив загадочный мотив, собрал ноты страха, отчаянья и боли, и обрушил на всех, кто стоял, ужасы минувших событий, и поселил воспоминания о страданиях, что ждут, о червях, съедающих плоть и остатки сознания, о костях, лежащих в земле; о болеющих родных, умирающих детях, язвах на челе, о войнах и слезах, ненависти и пытках.

Однако мажорный ветер кифар, арф и флейт растворил хмару, угнал непроглядные тучи, воспламенил золу и стегнул по вратам подземного царства звонким колоколом свободы. К мужскому и женскому голосу прибавился хор, пели уже священники Агиа Глифада, отшельники, паломники, и даже Лахэль – громче всех, возвышаясь над хоревтами, как Асулл над Рейносом.

Дэйран не заметил, как тоже стал частью Пения – и свой кряжистый, неприспособленный для того голос втянул в ассонанс.

Но не закрыл Художник

Благой надежды ясный лик;

Не отнял Дар Творенья

И не подвергнул разрушенью

Искусства жар, премудрость книг.

Был так Единый милосерден,

Что предсказал далёкий миг,

Когда однажды человек

Столь будет в доброте усерден,

Мольбы заложит в сердце крик,

И Мастер наш, творенью ввергнув

Себя, природу исцелит.

В тот день конца – кто в склепе спит,

И кто скитается в морях,

Кто под землёй, и кто в словах,

Восстанут вновь и будут жить.

Огонь Искусства ослепит

Глаза Лжеца, что их учил;

Исчезнет смерть, страданий вид,

И взявши снова в руки Кисть,

Художник Новый Мир родит,

Его навек благословив!

Дэйрану потребовалось время, чтобы понять, что поэма кончилась и Малый Дом утих в послевкусии. Ещё минуту спустя мелодия играла в голове, суета спугнула её, но не поглотила. Что будет дальше? Он хотел спросить Лахэль. Никогда ещё Дэйран не бывал на погребальных литаниях, и, хотя обычно хорошо ориентировался в незнакомых местах, был сбит с толку тем, что пережил. Но будто услышав его мысль, один из священников пригласил своих братьев и сестёр совершить во дворе жертву, для чего юноши пустились раздавать нуждающимся молодых ягнят.

Одного предложили и Дэйрану.

Это была традиция, символ искупления ошибок, совершённых людьми. «Стоит ли и мне взять ягнёнка?», поразмыслил он, мысленно вернувшись назад: истошно кричит возлюбленная священника; роковой дротик заглушает дыхание владыки Авралеха, его тело откидывается на пол; и вот убийца безнаказанно сбегает, словно живая насмешка над чужой болью…

Дэйран уже взял ягнёнка, когда Лахэль удержала его за плечо.

– Флейтиста звали Элкасэ, – молвила она. – Когда будете вкушать агнца, не забудьте!