Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц)

Хлеба, зрелищ и адвоката

МАГНУС

Ипподром гудел, как улей, растревоженный жаркой погодой. Будто пчёлы, толпы слетелись на знаменитые гонки на колесницах, со флажками в руках садились на длинные скамьи, разговаривали, судачили, делали ставки. Богатые гости поднимались выше плебеев и занимали верхние ряды, а под балдахином за происходящим наблюдали сенаторы.

Магнус сидел в их числе на кресле, рядом с цезариссой Мелантой. Осматриваясь, он искал старшего брата. Патриции презрительными взорами сверлили простолюдинов, сенаторы равнодушно, со скучающими минами, тихо вели беседы, но нет – во множестве лиц не нашлось лица Гая Ульпия Сцеволы. Магистр как будто бы предоставил Магнусу своими руками разбираться с известной ему информацией.

Значит, помощи ожидать не от кого.

На коленях у трибуна лежал тот самый свиток, который Гай дал ему в Храме Талиона; свиток, содержание которого вызвало сомнения, тревогу и на целое утро после того, как он вернулся в гостиницу, заставило пролежать, кукуя.

Сколько Магнус не вчитывался, сражённый любопытством, не понимал, то ли это действительно консульский эдикт, и зря он подозревал Гая во лжи, то ли невероятно правдоподобная подделка.

– ГРАЖДАНЕ АРГЕЛАЙНА! – велегласно прозвучал голос Люциуса и разнёсся по ипподрому через трубы и резонаторы. – ПОПРИВЕТСТВУЕМ ГОСТЯ!

Он назвал имя Шъяла гир Велебура, а затем раздались аплодисменты, народ заулюлюкал, словно посол был героем, известным всей Амфиктионии. Но толпе было безразлично, во имя кого устраиваются игры.

Люциус Силмаез стоял на десять ступенек ниже. Магнус с возвышения видел его гордую осанку, не убитую поступью старости, и седые волосы. Он и сам походил на одного из тех рысаков, гривы которых сверкали в афесисе, готовые выйти на ристалище и привести возничих к победе.

– СЕГОДНЯ МЫ УСТРАИВАЕМ ГОНКИ В ЧЕСТЬ НАШИХ ДРУЗЕЙ! НЕСКОЛЬКО КОМАНД БУДУТ СОРЕВНОВАТЬСЯ ЗА ПРАВО ПОБЕДИТЕЛЯ, НО ТОЛЬКО ОДНА ДОБЬЁТСЯ СЛАВЫ!

Забрунели трубы, напомнив Магнусу гром литуусов по прибытии в Аргелайн, и правая рука консула приподняла венок из настурций, уронив круглую тень на стенки ипподрома.

В предвкушении грядущего веселья толпа утихла. Возничие ждали сигнала, народ – зрелища. Солнце давно уж перевалило за полдень и рассекало перистые облака, но с ранних петухов именно для этого момента сюда собирались люди.

– ПУСТЬ БОГИ ДАРУЮТ ПОБЕДУ ДОСТОЙНОМУ!

Его пальцы разжали венок, и, теряя жёлтые лепестки, настурция истекла по ветру на дорогу. Следующим мгновением решётки афесиса высвободили колесницы. Народ закричал столь мощно, что цезарисса и сенаторы вздрогнули от сонорного ажиотажа.

Магнус не отводил глаз от консула. Люциус пожал руку толстому, как свиноматка, послу Вольмера и оставил его наблюдать за колесницами.

«Что если Гай прав? – думал трибун. – Как сказать Люциусу, что он поступил неблагоразумно? Просто ввалиться к нему в таблинум? Или тут поскандалить, на виду у всех?»

В воздухе застоялся дух конюшен, дешёвой еды и пивных изделий. Ещё час назад Магнус вдыхал ароматы специй, но после полудня в «Привал нереиды» заявился курьер и выдал пригласительную на скачки, подписанную Люциусом. Трибун обрадовался. Шанс заглянуть ему в глаза. Шанс увидеть раскаяние, страх или хотя бы сожаление о случившемся. Благодаря опыту, Магнус разбирался в людях, наделённых властью, но высокий седовласый консул не удостоил его вниманием и был прозрачен, как стекло.

Когда Люциус ушёл, Магнус перечитал свиток – в последней бесплодной надежде найти что-нибудь, что поможет признать указ недействительным.

Мы, милостью отцов народа консул Сената, выразитель Архикратора, пользуясь консульскими полномочиями, постановляем предать суду плебс из так называемой Банды Кречета, напавший девятнадцатого числа месяца Великого урожая на кортеж посла Шъяла гир Велебура. В своём решении руководствуемся подтитулом 4.8 Закона о преступлениях и судопроизводстве Кодекса Аврелия. Указ должен быть исполнен преторами не позднее трёх дней со дня его опубликования в изданиях Акта Дьюрна.

Кодекс в самом деле содержал такой подтитул[1]. Девятнадцатого числа Великого урожая[2] – это три дня назад. Проверить сам факт нападения невозможно, не расспросив обвинённых, но, искалеченные и лишённые языка, они унесут эту тайну в могилу…

Ощущая себя беспомощным, Магнус небрежно засунул свиток в футляр.

Некоторое время он следил, как пятеро колесниц кружат по ристалищу. Колесницу, изукрашенную перьями, он узнал с полувзгляда: она принадлежала команде Силмаеза и, как ни странно, держалась впереди всех. Второй колесницей управлял возничий родом из Фарентии – несмотря на погоду, на нём был шлем с лисьей опушкой. Этот суровый мужчина ни пяди не уступал проворному, как рысь, амхорийцу из Терруды. Амхориец склабился, гнал коней во весь опор, обгоняя отстающих. Пот на его светло-голубой коже вскипал на солнце. Хотя он и с легкостью выдержал поворот, ему не удалось превзойти фарентийца.

Следом ехал доброволец из Кернизара. Его кони будто дряхлые ослицы, и было удивительно, как вообще он уловчился обойти юношу в красной тунике, что тянулся в хвосте – но не прошло и минуты, как забег всё расставил на свои места.

Каким бы завораживающим не казалось зрелище гонок, Магнусу оно наскучило в один миг; если бы ему давали по фельсу[3] за каждое консульское мероприятие, где народный трибун – желательный гость, он бы уже выкупил всех рабов на землях амфиктионов.

Из острой потребности отвлечься Магнус обратился к цезариссе.

– Сколько уже я был на колесничных бегах, и не возьму в толк, чем столь опасное мероприятие, где возничие получают травмы и разбиваются, лучше старого доброго театра.

Девушка со светло-коричневыми волосами украдкой взглянула на его лицо.

– Думаю, – продолжал он, – развлечения лучше комедии наша Амфиктиония так и не придумала. Как вы считаете, Ваше Высочество?

– Ага, – донеслось с её стороны. Её губы зашевелились, она ещё что-то сказала, но толпа охнула и её голос потерялся. Все увидели, как колесница возмущённого фарентийца приподнялась на повороте и, не удержавшись, её наездник перевалился через кузов.

Колесо передавило ему шею, амхориец же на полном ходу кланялся зрителям и посылал воздушные поцелуи.

– Что и следовало ожидать, – сумрачно прокомментировал Магнус. – Жаль, что у него не хватило ума стать актёром…

Цезарисса ответила ему лёгким кивком головы. Веснушки на её щеках загорелись розовым. «Я ляпнул чего-то лишнего?» – подумал трибун и отвернулся, чтобы не смущать девочку.

Мальчиком он гостил у её матери в амфиктионе Белтор. Это было давно, но память сохранила воспоминания о лице сиятельной Валерии: острые изящные контуры, где, как на картине, в идеальном порядке располагались густые брови, маленький заостренный носик и втянутые губы. Меланта унаследовала от матери почти всё это, кроме аристократичных чёрт лица – оно было округлым, полноватым; кажется, будто коснёшься его и, как нежнейшая ткань после стирки, оно потеряет лоск.

Пахло от девочки мятой и пальмовым маслом.

Вслед за фарентийцем ристалище покинул выходец из Кернизара. Бедолага не справился с управлением и выпустил из рук поводья, остальное довершил песок и разбитая голова. Но он выжил – удача его не покинула, в отличие от тех, кто сделал на него ставки. Хмыкнув, и больше не в силах терпеть сцены насилия, Магнус поклонился цезариссе Меланте и зашагал к выходу с ипподрома. Отдельные вельможи поступили по его примеру – кого-то звали дела, кто-то проиграл ставку, кому-то просто надоело сидеть. Только Шъял гир Велебур и сторонники Люциуса Силмаеза продолжали взахлёб таращиться на колесничные гонки.

На лестнице Магнуса ждал Ги. Покорившись судьбе, как у Храма Талиона ночью, он сидел, обхватив колени, и мирно посапывал. Около минуты Магнус раздумывал, нужно ли будить юношу, он и сам еле стоял на ногах.

Услышав его шаги, Гиацинт захлопал щемотными глазами и вскочил на ноги.

– Господин Варрон! Только не злитесь! Я прикорнул малость, но готов идти, куда скажете. Мы возвращаемся? В Привал?

Магнус отдал ему футляр со свитком.

– Почему ты здесь?

– Я думал… – его рука в растерянности поскребла шею, – думал, надо проводить вас…

– Ги, я ценю твою службу, но ты уже не раб и имеешь право идти, куда хочешь.

– Даже если у меня важные новости? – усомнился Ги.

– Новости?

– Некто хочет с вами встретиться. Просил передать, что дело касается вашего брата. Ну, самую малость. Но он…

– Этот человек что-нибудь знает про недавний указ Люциуса Силмаеза? Скажи, что да! – Магнус потряс Ги за плечи. – Да?

– Кажется… нет, какой-то судебный процесс, или вроде того. – Он неуверенно замотал головой, избавляясь от дремоты, и слегка шокировано добавил:

– Стража его не пропустила, и я думаю, он всё ещё внизу.

Огорчившись, трибун разжал пальцы, отпустив Ги, и с безысходной яростью уставился в выхолощенную стену. «Нет, так не пойдет, я либо забуду об этом… либо сойду с ума».

– Если это ликтор, то я не собираюсь давать ответ.

– Нет, – ответил Ги, потирая лоб, – это не ликтор уж точно.

– Кто тогда?

– Давайте спустимся и узнаем.

«Надо было расспросить его, а не дрыхнуть!» – чуть не выдал разозлённый Магнус, вовремя осекшись. Не стоит винить Ги за то, что он сделал бы сам, приключись возможность.

Голова откликалась болью. Тело ломило от напряжения. «Как-нибудь, но я заставлю Люциуса ответить. А что до меня… мне не помешал бы отдых», – посудил он, когда они миновали лестницу и подошли к выходу – «но отдых подождёт!»

Стражники с копьями наперевес ругались с безоружным человеком в плаще. Его подбородок и щёки закрывала всклокоченная медная щетина, узкие блестящие глаза выдавали в своём хозяине разъярённого гюнра, басистый голос устало пытался доказать правоту, а руки тщились сорвать со стражников фибулы.

Магнус и Ги явились вовремя: секунда и мужчина валялся бы в тюрьме.

– Эй! Пропустите его! – велел Магнус.

– Господин трибун? – На полнолицые мины стражников осело удивление, брови сердито сдвинулись. Его нахрапистое появление помешало им расквитаться с гюнром по-солдатски.

– Хотите сказать, этот с вами значит, да? – Мышцатый охранник, выглядевший храбрее других, ткнул в гюнра копьём.

– Ты угорел на солнце? Сделал, что сказано.

– Да как мы это сделаем, господин! У нас есть приказ в людные места не пускать никого, кто в чём-либо подозревается.

– Раз так, оставьте его в покое, и позвольте нам выйти.

– Лучше мы его уведём, посидит в яме, подумает, может гонора-то поубавится!

Но Магнусу было не до полемики.

– Разве я сказал вывести его? Я приказал оставить в покое!

Тут, кажется, до них дошло, что не выполнив приказ сенатора они рискуют оказаться там раньше гюнра. Магнус и Гиацинт вышли на открытую всем ветрам улицу, и рыжебородый с удовольствием отблагодарил их поклонами.

Он назвался Марком Цецилием – в диковинку для жителя севера, и потому наверняка не настоящим именем. Его лиловая туника видала виды, но покрой говорил, что в прошлом он был зажиточным мужем, какими-то неизвестными судьбами потерявшим своё состояние. Не только деньги, но и вкус у Марка Цецилия отсутствовал напрочь: от него разило можжевеловыми духами, дешёвкой, которую можно купить на грошевых прилавках, а на голове золочённая диадема с первыми признаками потемнения.

– Как я рад, что мы встретились, сиятельный Магнус! Знали бы вы, сколько раз я мечтал с вами увидеться с тех пор, когда меня несправедливо обвинили!

– Вы из плебейского сословия? – Вопрос мог показаться бестактным, но если Марк не плебей, тогда народный трибун ничем не поможет ему.

– Ага, – гюнр утвердительно мотнул медной бородой, – и я надеюсь, вы восстановите справедливость, потому что без вас я пропал!

«Что-то не верится. Скорее уж разорившийся эквит…»

– Как вы меня нашли?

– Все городские знают, что сенаторы собрались на игрищах, вот я и решил, что могу застать вас прямо на ипподроме. И как нельзя кстати нашёл вашего… х-м, раба?

– Воспитанника, – поправил Магнус. – Допустим, я поверил. Кто вас обвинил?

– Жена! – пробухтел гюнр, вслепую кинув рукой. – А вот почему… поди угадай! Я был прилежным семьянином.

– Почему у меня такое ощущение, что вы выдаёте себя за плебея? Ваша туника… я бы сказал, вы бывший купец.

Марк обиженно посмотрел на него.

– Это мне повезло! – насупившись, сказал он. – Я родился в семье рыбака на архипелаге Флосс, но если бы не женитьба на анфипатиссе, клянусь, не за что бы не носил эти тряпки. Просто сейчас нечего надеть.

– Женившись на ней, вы автоматически получили бы благородство. Получается, вы не плебей. Вы анфипат.

– Так и было. Но я продал документы одному богатому горожанину, чтобы расплатиться с извозчиком и уехать в Аргелайн.

– Интересный расклад. Никогда не слышал, чтобы титулы продавались.

– Если они покупаются, то и продаются.

Трибун минуту оценивал ответ, и на сей раз спросил мягче:

– Как всё произошло? Почему обвинили?

– Чёрт его знает! – отозвался гюнр, вываливая перед Магнусом ту злость, что накопил. – Её мамаша, баба гадкая и мстительная, ни до, ни после свадьбы не смирилась с тем, что шум прибоя указал ей на бедного рыбака. Возможно она ожидала увидеть на моём месте архонта, а ей попался воняющий треской удильщик. Но как я обрадовался, когда узнал, что буду женат на анфипатиссе! Я думал, сами боги в коем-то веке ответили на мои молитвы. – Услышав о богах, Магнус усмехнулся. Гюнр недоуменно посмотрел на него, но трибун жестом велел продолжать. – Потом мы сочетались браком с Юстинией… ну, то бишь, с ней. Если разобраться, то не только потому, что шанс обрести деньги выпадает раз в жизни, я ещё боялся, что если откажусь, её мамаша бросит меня акулам за нарушение древних традиций. Это в лучшем случае, в худшем пошлёт куда-нибудь на рудники!

– Дальше – хуже, верно?

– Женитьба не принесла счастья, – признался Марк, – пущай я и получил титул, и забыл на время о том, как трудно было жить в деревушке, где постоянно бушевала гроза, мы с Юстинией частенько ссорились по всяким пустяковским поводам. Ну не умел я быть дворянином! Не умел говорить застольные речи, не умел пить из кубков, танцевать. И в конечном итоге эта сука наябедничала матери.

– Лучше бы ты жил в деревне, мужик, – сказал Ги.

– Твои бы слова да богам в уши, – проворчал Марк с удручённым вздохом.

– И её мамаша сейчас тебя преследует?

– Дослушайте, сиятельный. День ото дня кляузы эти росли, и тёща нашла какой-то обычай, позволяющий разорвать брак. Бред, как я думал! Скоро Юстиния сказала мне, что между нами всё кончено, а потом меня и мою семью начали запугивать. То пакостили, то хотели привлечь к суду. Старая карга! Забрав семью, я свалил из архипелага. Но первым делом, как я уже говорил, продал титул, чтобы расплатиться за корабль. Ещё хватило, чтобы открыть небольшой магазинчик в Деловом квартале, исключительно, замечу, кулинарный. Так какое-то время я жил, и даже забыл о Юстинии, о её мамаше, и что меня ищут по всему архипелагу, как какого-то сбежавшего раба. Но это продолжалось недолго. Намедни в лавку ворвались люди с мечами и давай допрашивать: ты кто такой, как ты оказался в городе, не ты ли похитил некую Клавдию. Я в начале опешил. Думаю, какая ещё Клавдия? Вспомнил, что именно так звали помешанную на светской жизни Юстинину сестру, которая безвылазно проживает в Аргелайне. Как думаете, на кого повесили собак? На меня! Я, видите ли, подозреваемый номер один!

«А ты легко отделался…»

– Я отправлю к тебе асикрита[4]. Ему расскажешь заново всё. Где твой дом?

– Асикрита? О нет, нет, уважаемый трибун, – Марк протестующе поднял руку. – Ваши асикриты – ораторы что надо, но против меня, говорят, выйдет сам магистр оффиций! От одного его вида мне уже хочется признаться в чём угодно.

– Гай Сцевола лично займётся твоим делом? – От этой новости Магнус пришёл в изумленье. Впервые, сколько он себя помнил, брат снизошёл до семейного скандала. Интересно, почему бы.

– Моя жена угрожала им, если я не сознаюсь. Точно вам говорю, она из кожи вон вылезет, чтобы привести его на суд.

– Она тоже в городе?

– Прикатила, надо думать, как только узнала! – Марк развёл руками. – Ещё бы!

«Будет весело».

– Из твоего нынешнего или прошлого окружения кто больше похож на преступника? Кому выгоднее тебя подставить?

Марк огляделся. Будто убедившись, что его никто не слышит, он выдал единственное имя, неуверенно пришедшее ему на язык:

– Тимидий. Но поклясться не могу. Он, как и я, из деревни, но уж очень обидчивый.

– Почему он?

– Он подглядывал за нами во время… ну, вы понимаете чего, да? И Юстиния однажды это заметила. В таком бешенстве я никогда её не видел! Она выбросила его на улицу без еды… короче, я его пожалел. Слуга он хороший, да и плебей плебея в беде не оставит, потому мы с друзьями отправили его в столицу, подальше от моей благоверной, будь она неладна. Что с ним сталось, без понятия. Может работает, как и прежде, садовником.

– Мне бы поговорить с ним. Где он ра…

Но ему не дали договорить. Кто-то толкнул Магнуса с такой силой, что он упал ничком, ударившись о базальтовый бордюр. Марк чертыхнулся. Трибун не успел и сообразить, что случилось: грохот прокатился по площади, воздух заполнился жаром, дым перехватил дыхание.

Открыв плавающие в тумане глаза, борясь с тошнотой и слабостью в коленях, он различил Ги, помогающего ему прийти в себя. Прохожие стремглав бросились к ипподрому. Бурлящей рекой толпа выскочила оттуда, пожираемая огнём, будто всё тот же гудящий улей, но уже опалённый пожаром. Кричали мужчины и женщины. Пыхтели старики. Верезжали дети. Пепел взвивался к небу. Городская стража слетелась на пожарище и из бесчисленных приказов, повторённых в тот день её командирами, лишь один поразил Магнуса иглами страха:

– Спасите Её Высочество!

____________________________________________________

[1] Титул – в Эфилании то же самое, что и статья нормативно-правового акта. Подтитулом именуется часть статьи.

[2] Месяц Великого Урожая – один из 10-ти месяцев эфиланского календаря, заключительный летний месяц перед наступлением осени, названный в честь Дня сбора урожая.

[3] Фельс – серебряная монета, равная 100 лантов.

[4] Асикрит – служащий, помощник, обычно при сенаторской должности.

Господин в зелёной тунике

МЕЛАНТА

Так и не удалось поговорить с опекуном. Вчера Люциус Силмаез пропустил ужин на приеме у казначея. Сегодня, сидя за обеденным столом, я начала было пересказывать встречу с Толстым Шъялом, рассчитывая, что слушают, но никаких признаков интереса опекун не проявил, а потом и вовсе вышел из-за стола, сославшись на плохое самочувствие. Досадно…

Ещё раз я встретила его в дверях ипподрома, когда вереница зевак толпилась снаружи в томительном ожидании впуска. Но и здесь он избежал разговора. Достаточно было подойти к нему, как его обступила группа сенаторов и, обсуждая очередные государственные дела, консул исчез в чёрном ходу.

И вот, наконец, он появился в последний раз – уже на высоте кафизмы[1], где открыл колесничные гонки. Предполагая, что улучу момент, я снова обманулась в ожиданиях. Люциус отошёл от трубы, перекинулся словечками с Толстым Шъялом и, не удосужившись даже попрощаться с любимой опекаемой, взял и покинул ипподром. Вот так просто, без всяких прелюдий!

Рано или поздно я поговорю с ним, я готова ждать столько, сколько нужно.

Рано или поздно…

Столько, сколько нужно…

Около получаса я сидела рядом с господином в зелёной тунике, с волосами цвета соломы, слёгшимися, будто недавно вымытыми. Он теребил свиток, и я заглядывалась, пока мужчина не видел. Было жутко интересно узнать, что он держит и почему так задумчиво посматривает на меня время от времени.

Спустя некоторое время он спросил. От нечего делать. Вроде того, что лучше: ипподромы или театры? Голос – низкий, ровный, но слегка неестественный – мне не понравился. От ответа неожиданно спасла толпа, взревевшая, да так, что глубоко в груди ёкнуло сердце, а тело вжалось в мраморную спинку трона.

«Почему им нравится? Разве это интересно?»

Мчались колесницы. Кто-то с кем-то соперничал.

«Нет, не интересно». Как и театры, где собирается целая прорва людей и всегда происходит одно и тоже – суматоха, колгота, фарс.

Начисто потеряв интерес и к господину в зелёной тунике, и к колесничным бегам, я окунулась в небо, разглядывая перистые облака, воображая, как их белые корабли забирают меня в гинекей, а Толстого Шъяла уносят прочь.

Но собеседник, казалось, хотел выговориться. Возникающим тоном он пожаловался на жестокость гонок, потом, задев изучающими голубыми глазами, замолчал в ожидании. Однако, озабоченная мыслями о замужестве, о варварах и об опекуне, я была далеко.

Не прошло и минуты, как господин ушёл. Думала, что на освободившееся место усядется Шъял, стоящий слева, облокотившись на трость, или кто-нибудь из его подручных (увидеть симпатичного менестреля уже и не мечталось). Но, слава богам, этого не произошло. Я поправила непослушный локон и перекинула ногу. От долгого сидения болели ягодицы.

Когда на ипподроме осталось две колесницы и можно было понять, что гонки подходят к финалу, явилась Луан. Я не видела её со вчерашнего ужина. Её растрёпанные волосы выбились из длинной косы, неряшливые, совсем как у простолюдинки, глаза же стреляли по сторонам.

В них угадывалось беспокойство.

«Луан, Луан!» – встретила её искренней улыбкой. Луан подошла к трону, тревожно оглядываясь, словно преследуемая лиса.

– Ваше Высочество, нам пора идти, – сказала она шёпотом, наклонившись. Тон её прогнал мою улыбку, всю мою радость – прогнал.

– Идти? – Ослышалась, ради бога. – Куда?..

Не ответив, Луан выпрямилась, адресовав своё обращение и сенаторам позади.

– Прошу, величественные господа, послушайте! Нам нужно сейчас же уйти с ипподрома! Если мы не уйдём, то все погибнем. Все! Это не шутка, господа!

Я перегнулась через подлокотник и заглянула за спинку. «Величественные господа» не разделили странных опасений Луан. Напротив, они зашептались, посмеялись и назвали её дурной служанкой, которую, видимо, давно не пороли. Нашлись и те, кто вообще не обратил внимания.

– Поверьте, я говорю правду!

Усатый счетовод Марк Алессай посоветовал Луан не мешать следить за ходом игры, иначе – пригрозил он – из служанки Её Высочества она вмиг превратится в рабыню. Я, хотя и не улавливая пока, что всё это значит, встала, уверенная, что если Луан чего-то боится, значит, стоит бояться всем. В поисках источника её тревог я оглянулась, но… увидела только оживлённый, как и прежде, народ, две колесницы на финишной прямой, вихрь разноцветных флажков, Толстого Шъяла в недоумении и трепыхающийся над ним балдахин.

Луан не сдавалась.

– От того, как быстро мы покинем ипподром, зависят наши жизни! – Её голос дрожал. – Надо уходить!

Кто-то позвал стражу. Едва охрана подошла к Луан, я собрала волю, перегородив им дорогу, и не позволила даже пальцем коснуться той, чьему мнению доверяла больше, чем самой себе. Вместе с тревогой, сжимающей грудную клетку, и смущением на лице, я ощутила незабываемый прилив храбрости, растворила это чувство стянутости в дыхании и готовности совершать глупые, но отчаянные поступки, и позволила единственной фразе сорваться с языка:

– Я согласна с Луан, надо уходить…

Как нелегко дались эти слова! Сенаторы направили удары своего возмущения – на того ребёнка, которого они привыкли не замечать.

Под шквалом колких взглядов, цоканий и раздражённых рычаний я попятилась. Луан взяла мою руку.

– Милая, вы не видите? Ваша служанка объелась белены, – сказал Марк Алессай, взвалив на себя ношу всеобщего негодования. – Если вы позволите, мы бы хотели продолжить. Осталось не так много времени, а я и мои коллеги сделали ставки и не собираемся уходить до того, как получим свой выигрыш.

– Вам выигрыш дороже жизни? – ответила Луан вместо меня.

– Откуда ж вы знаете, что нам угрожает?

– Я слышала разговор. Они хотят поджечь ипподром. Они… если вы, величественные господа, не предупредите людей и не уйдёте, вас похоронят в урнах!

– Кто – они? Крысы что ли? – И снова в рядах сидящих повеяло усмешками. Не скрыл улыбки и мерзкий Алессай. – Я не хочу лишаться своих денег из-за того, что придворной зости что-то померещилось.

– Она не врать, – добавил Толстый Шъял. – Я так думать.

Я повернулась к Луан.

– А правда, кто они?

На нижних ярусах народ закатился шумом: завизжали женщины. На той стороне ипподрома люди суетились, как встревоженные муравьи. По лицу Луан, побледневшему, будто она увидела саму смерть, я поняла – в этот самый момент что-то происходило. Медленно, но верно, и не без помощи Шъяла, до сановников дошло, что служанка говорит правду.

В замешательстве Луан рванула меня так, что ещё капельку и я вывихнула бы руку. Отбежав, мы встали у лестницы, ведущей в коридоры, и Луан показала на пролёт трясущейся худощавой рукой.

– Я иду первая. Не теряйте меня.

Её взгляд метался от лестнице ко мне и от меня к разбегающимся сенаторам. Мгновение – и часть ипподрома слева от кафизмы, разразившись огненными брызгами, взлетела на воздух. С противоположной стороны то же: все средние ярусы подорвались и превратились в груду щепок, камней и пыли, а народ, будто стадо в горящем загоне, заметался в панике.

– За мной! – сказала Луан.

Ужас охватил меня. Он вморозил мои ноги в пол. Я встретила страх, раньше не знакомый, и оцепенела. Голос, настаивающий бежать, пока потолок не обрушился, пролетал мимо меня. Я слышала замогильные крики и беспокойные шаги сенаторов по лестнице.

Погибну или выживу – не волновало никого.

Никого, кроме любимой подруги.

Если бы Луан не дёрнула к себе, приведя в чувство, я бы продолжила стоять, как бронзовая статуя, влитая в камень. И погибла бы, потому что третий взрыв произошёл на нижних ярусах, а языки пожара взобрались на кафизму. Скоро они опалили вход на лестницу и впустили в коридор горький дым.

Спускались, не оборачиваясь. С потолка сыпалась известь. Проступи дрожали. Луан вывела меня к плохо освещённому коридору, по которому бежали люди. Их становилось больше, как и различимее была едкая гарь пожара.

Объятые переполохом, они искали спасения. Бежали, куда глаза глядят. Толкались, сшибали с ног детей, пролазили через груду тел. Кто имел недостатки – слабость или сломанную конечность – валялись, брошенные на произвол. Я старалась не смотреть, как их вдавливают.

Огонь поедал верхний косоур. Ждать, пока зрители пробегут через коридор, не имело смысла. Всё вокруг кружилось. От страха голова отказывалась думать. Как пройдём дальше? Пожар уже близко. Как вырвемся? Как попадём домой…

Быстрым оценивающим взором Луан ощупала окружающие их стены.

Прижавшись к ней, я слышала лихорадочный рокот её сердца.

– Ваше Высочество… у нас другого выбора нет. – Взяв за плечи, служанка обречённо взглянула на меня. – Надо идти вперёд.

– Но… толпа!

– Держитесь за мою руку так крепко, как можете!

Я прикрыла нос лоскутом хитона: дым стелился у потолка клубами.

– Постараюсь, – обронила я.

– Отпустите – они вас задавят!

Пламя обожгло перила.

– Всё, пошли!

Пальцы хрустнули: так сильно Луан сжала руку и так отчаянно тем же я ответила ей. Мы потянулись к толпе, подождали, пока между стеной и гурьбой возникнет брешь, и протиснулись туда. Подхваченные потоком, побежали, не останавливаясь.

Людской поток плыл, как бурная река. Я ударилась о чей-то локоть – больно. Луан была впереди, движущимся маяком высвечивая дорогу, её рука держала мою железным хватом. То и дело попадались раненые.

Один раз я споткнулась и чуть не пополнила их число. Другой раз – какой-то полный мужик, внешне похожий на Толстого Шъяла, упал и увлёк за собой добрый десяток. Они распластались на полу, окружённые беспорядочной толкотнёй, удушенные запахом пота и крови…

Иногда количество бегущих уменьшалось: встречались комнаты, в основном склады, и люди туда забегали. Это время мы использовали, чтобы переглянуться и перехватить поудобнее руки, а после продолжали бежать что есть мочи… и коридор, казалось, растягивался, не желая выпускать нас из своей задымлённой утробы.

– Вон – лестница! Почти, уже почти!

Я знала, что ещё предстоит нижний ярус и только тогда можно сказать, что всё кончено. Но новость о том, что скоро мы спустимся вниз, где нас встретят стражники и выведут на улицу, придала надежды. Я боялась остановиться или, что ещё хуже, потерять Луан. Но всё оказалось не таким уж и страшным.

До той поры, пока не рухнула балка.

Горящая дровина оторвалась от потолка и преградила дорогу. Трёх бедняг убило её тяжестью, четверо получили ожоги и носились по коридору. Хуже всего было то, что и я упала. Поток людей затормозил. Все закричали. Потолок горел. Дым прорывался сзади и сверху. Вот-вот упадёт вторая балка. Я поднялась, ощущая неестественную пустоту в ладони.

Сердце упало, когда посмотрела по сторонам.

Когда поняла, что рука свободна.

– Луан!! Где ты?! – Студёный озноб пробрал меня до костей. – Помоги! Помоги-и-и!..

Но то ли иные звуки заглушали меня, то ли кричала недостаточно громко, Луан не пришла, и была, вероятно, по ту сторону горящей балки. Я осталась наедине с пожаром, лихорадочно соображая, как поступила бы Луан, что бы она сделала.

«Небо… боги… спасите!»

Вспомнила про складские комнаты. Одна из таких находилась всего в пятнадцати шагах. Паникующая толпа ринулась туда, но поняв, что там тупик, выбегала и неслась в обратном направлении – в пекло, и я свободно пробралась в помещение. Глаза слезились – уж лучше бы от смущения! Рот наполнился смолистым привкусом. Я прошла как можно дальше и села, вжавшись в угол.

Но дым был повсюду. Мир сузился до маленькой комнаты, а комната, в свою очередь, до одного-единственного угла, где сидела я. Сидела и плакала. Кашляла и задыхалась. Винила себя за то, что потеряла Луан. За плохо выученный поклон. За страх перед сенаторами.

И что позволила неудачам манипулировать собой.

Дым резал глаза. Лоб покрыла мигрень. Я перестала слышать запах гари, отчаявшись, поползла к выходу, понимая, что это ничего не даст.

«Я смогу… доползу… перепрыгну…»

Вместе с воздухом глотала чад.

«Лу… я… уже ид… у».

До выхода не добрела. Голова закружилась на полпути. Шаг – сознание помутилось. Полшага – мир таял. Из последних сил вытянулась, как куница, подбитая стрелой охотника.

Перед тем, как всё поплыло, я увидела господина в зелёной тунике.

____________________________________________

[1] Кафизма – укрытое место в зрительской части ипподрома, где восседает архикраторская чета, высшая палата Сената и гости.