Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 35 страниц)

– Пойдёшь со мной? – спросил Люциус.

– Зачем? Победа ваша, а если я понадоблюсь, вы найдёте меня в Привале нереиды. – Он, томясь, взглядом протачивал дверь.

– Сцевола пристально изучит каждую пластинку, – заупрямился Люциус. – Засвидетельствуешь – чтобы не придрался. Это не займёт много времени, и потом, я внакладе не останусь.

Если бы его глаза могли что-то говорить, они бы сказали: «это тоже часть твоих обязанностей». Но голова ленилась искать аргументы, чтобы уклониться от них; Магнусу пришлось последовать к кафедре с бывшим, но скоро и будущим консулом, и там его взгляд встретился со взглядом Сцеволы.

Трибун пожалел, позволив слабости возобладать над рассудком.

– И ты с ним, брат? – спросил Гай, зловеще, как неясыть, парящая в тёмном небе. Магнус промолчал и снова озрился на дверь. Ги, может быть, в эту самую минуту моет полы гостиницы или выносит мусор, делает первые шаги во взрослую жизнь. Как он завидовал мальчишке! Как хотел бы оказаться на его месте! Зря – зря думают, будто простые радости жизни хуже, чем роскошь правительств!

У Феликса было две урны – в каждую из них он складывал по пластинке, в зависимости от рода кандидата, а его асикрит архивировал результаты в книгу. Он опускался и вынимал пластинки, кладя их в нужное место и, снова опускаясь, заставлял сердце биться чаще на один удар, не веря, что скоро всё закончится. Сенатос Палациум упал в молчаливое ожидание, которого не видел со времени начала заседания.

Приглядывая за пластинками, Магнус случайно понял, что его взор скрещивается со взором Сцеволы в то непродолжительное время, когда Феликс передаёт пластинку писцу. Но старший брат следил не за пластинками, а за ним – его мимикой, его жестами, прохаживаясь в поисках чего-то.

Гай вёл себя холодно – ещё холоднее было его лицо, на котором рассеялись блики наступающего вечера. Подёрнутый дымом свет плавил его силуэт на краешке глаз Магнуса, из образа магистра как бы освободился ревнительный новичок, использующий свой талант предугадывать и исследовать для эксперимента над друзьями.

Закончился сей дешёвый досмотр не без участия сенехаментора:

– Что же, по всей видимости, это последняя, – присовокупил Феликс. – Готовы услышать результат голосования, уважаемые кандидаты, сиятельные патриции и патрицианки Сената?

Магнус приготовился пожертвовать узами крови.

Патриции придвинулись к кафедре.

Сидящие встали, словно в приветственном жесте.

Зашуршали свитки.

Зазвонил колокол.

– Итак, новым главой Сената станет…

– Гай Ульпий! – опередил Сцевола, выхватив книгу подсчётов, как победный трофей. – Истинно прекрасная новость. Слава Богам, слава милостивым Богам!

В среде сенаторов загулял ропот. Феликс выразительно прокашлялся.

Снежная лавина будто навалилась на плечи Магнуса. Пока брат искрился гордой мужской радостью, он безрадостно представлял их ссору.

– Как ты смеешь?! – У Люциуса заиграли желваки на лице. – Что за дела, сенехаментор! Немыслимо!

– Ахаха, бесполезно! – довольно проворковал Гай. – Восславьте Богов, кольцо ждало нового консула, и оно дождалось его!

– Феликс, что происходит?! – Люциус затряс старика.

– Сто двадцать против ста двух, – с горечью отвечал Феликс. Его изумление граничило с титаническим спокойствием, он словно бы знал, что так выйдет.

Для Магнуса эта новость не значила ничего хорошего.

Он подался к дверям.

– Варрон, Варрон скорее! – остановил его Люциус. – Вето!

Гай напрягся. Глаза блеснули надеждой.

– Брат, совершишь ли ты глупость? – спросил он почти с детской уверенностью. – Встань рядом! Брат!..

Ему принесли стилос и табличку с восковым покрытием. С равнодушием Магнус на них посмотрел. Потом поднял глаза на Гая. В очертаниях его скул зарделась обида. Его будто бы подменили, простой увлечённый мальчик, замкнутый в своих мечтах, он обезумел с возрастом, и Магнус жалел его, хотя пристало жалеть его самого – младшие братья редко повторяют успех старших.

«Гай, ты закостенел в своём безумии», подумал трибун, ища место на табличке, где от него требовалось поставить подпись. «Я не виноват, что… так выходит… прости меня!»

– Ты не посмеешь, – лживая улыбка расщерила его губы.

Все услышали его вздох. Магнус нашёл тот кружок в филигранном обводе.

– Брат!

И вывел инициалы своего имени.

Сцевола не произвел ни звука, смирившийся с поражением гладиатор и то бывал менее пассивен, да и весь Сенат, как умирающий муравейник, врос в невыразимую тишину.

Кивнув Люциусу, трибун с чувством выполненного долга стал уходить. Его путь пролёг к дверям Сенатос Палациум. Никто не препятствовал ему, никому он был не нужен больше, защитник униженных и обездоленных отправлялся к униженным и обездоленным. Он выполнил свою роль. Он предал старшего брата.

Прошлое – в прошлом?

Ещё он дьявольски проголодался. Магнус воображал, как закажет мидии с луком, и как они с Гиацинтом отпразднуют его первый рабочий день кубком вина, а завтра он примется за дело Цецилия. Рано или поздно оно подойдёт к концу. Он не останется, чтобы помогать Силмаезу добиваться интеррексата или пестовать цезариссу Меланту. Его жизнь в Аргелайне завершится.

«Что же до выборов консула… ну, главное участие, Гай, не так ли?»

До выхода оставался какой-то пас. Внезапно в дверном проёме показались люди. Он рассчитывал, что и они расступятся, но скучившись в плотную стену из человек семи-восьми, они воинственно выставили фасции, не как ликторы, оберегающие порядок на территории, а как легионеры при задержании особо опасного преступника, все при доспехах, со шлемами с белым султаном.

– С дороги! – потребовал Магнус.

Молчание.

– Я сенатор, разве не видно?!

Молчание.

– Дайте пройти!

Он пробовал протолкнуться. Его ухватили за тогу. Он выругался. Сзади закричали. Магнус обернулся. Раб с табличкой скатился с лестницы кубарем – окровавленный, и тут народный трибун понял наконец, отчего так спокоен, так пассивен был старший брат, даже не попытавшийся его задержать: «Ночь отступает, начинается день, золотой, как эфиланская корона, и жаркий, как солнце!»

Его бы поразил ужас, ноги понесли бы его прочь. Но повернувшись, чтобы позвать на помощь, трибун получил удар, от которого в глазах замерцало. Новый удар – чем-то твердым – выбил его из сознания, и теряя себя, он видел Альбонт, видел отца, видел мать.

Принцип Талиона

СЦЕВОЛА

Его, магистра, выставили на посмешище! Собственный брат переметнулся к врагу, десятки голосовавших оказались ближе, чем родная кровь!

Его же враг победоносно хмылился, позор рода людского!

Подчиняясь негодованию, нарастающему под давлением колючей обиды, Сцевола знал, что если он не сделает ничего, он потеряет всё. Долго он прятал в складках тоги свой меч. Дрожащим локтём прижимал его рукоять к подмышкам. И вот, наконец, не нашёл ничего лучше, кроме как, выхватив его, распороть живот бесполезному рабу и засунуть в его кишки ту проклятую таблицу, которой его надумали победить.

Наивные, надменные лица покрылись ужасом.

Ему кричали:

– Что вы делаете! Запрещено проливать кровь в Сенатос Палациум!

Но они закричали громче, когда ликторы вошли в зал и по приказу Сцеволы выстроились на кафедре, а кто препятствовал, те были сброшены по ступеням. Топорики фасций резали вечерний свет, как шёлковые нити. Золотопанцирные слуги магистра были угрожающим оружием сами по себе, но подчинённые единой воле, единому хозяину и единой судьбе, они жаждали сеять справедливость безоговорочно.

В их защитном кольце оказались жрецы.

– Ты был прав, Хаарон! – сокрушённо молвил Сцевола. Его хватило бы на целую речь, но залившийся пожаром алых красок, с рассеянными мыслями и в состоянии невосполнимой мести, он едва дышал. «О, насколько мудрым был верховный авгур, и насколько глупым был магистр оффиций!»

– Дурак, – заявил Силмаез, отходя к своему электорату. – Выйди! Ты и твои прихвостни, дождитесь нового голосования!

«Сдаётся, он путает магистра с покупателем, которого можно обмануть, пересчитав деньги!»

– Львёнок, не хочешь ли склониться перед диктатором?

– Ты проиграл, – поддакивала Силмаезу грязнокровка Нинвара, – следующее голосование подтвердит это.

– Ха-ха-ха!

– Посмотрим, кто будет смеяться последним.

– Ты так ничего и не понял, Львёнок? – сквозь смех спросил он.

Ликторы заперли двери на засовы. Запасной выход тоже был перекрыт, воинам приказали убить любого, кто попытается выйти из здания без разрешения Сцеволы. «Мы сделаем это, – пообещал он себе и Богам, – с Нас довольно!»

– Вы не уйдёте, пока не признаете Нас своим диктатором!

Услышав эти слова, его сторонники-сенаторы тоже разделились во мнениях, одни присоединились к ликторам и жрецам, другие озлобились. Сцевола плевал равно на всех. Право сильного – вот единственное право, которому присягают народы.

Только горечь снедала его, состояние отчуждённости из-за того, что рядом не было младшего брата – но Магнус поплатится. Свой шанс он уже потерял, ему не держать Башню с истинным владыкой Амфиктионии, не для него начинается новый день. Но Сцевола позволит ему вернуться в Альбонт из последних капель любви к их общему детскому прошлому (и не ранее, как после отмены наложенного вето).

– Ты идёшь против Закона, Сцевола! – выступил Феликс. Сцевола обещал его наказать во вторую очередь, после Силмаеза. – Уйди, дождись результатов перерасчёта, заплати хозяину раба виру, и думаю, все сенаторы простят твоё временное помешательство!

– Феликс, безрукий ты глупец! – повысил тон Сцевола. Терять ему было нечего, предчувствие Сердца Богов зажглось, встречая его своим жаром. – Перерасчёт – это фикция, чтобы устранить неугодных кандидатов. Но Мы и есть Закон, отныне не будет повторных голосований и подложных голосов!

– Ты называешь меня безруким глупцом, когда у самого, при двух целых руках, нет мудрости.

– Да что говорить с ним! – выпалила Нинвара в зверином боевом запале. – Все всё слышали! – Она и её воинственная делегация вынули кинжалы, которые, как и Сцевола свой меч, они доселе прятали, потому что сенаторам воспрещалось носить оружие во время заседания. – Сбросим безумца с кафедры!

Сцевола дивился их лицемерию.

– И эти люди говорят Нам о нарушении Закона!

Призыв амхорийской правительницы сподвиг сенаторов занять её сторону. Сцевола попытался найти Феликса – желание убить его росло ежеминутно – но на прежнем месте его не было. Коварный сенехарист растворился одному ему известным способом.

Зато место рядом с Нинварой занял Силмаез – безоружный, как жертвенный барашек. Так умилительно было глядеть на него сверху-вниз, с высоты своего величия, и ждать, пока от слов враги перейдут к действию.

Боги благословили его сторону. Голоса ещё не услаждали его, однако Сцевола ощущал их присутствие, оно воодушевляло его, соком вдохновения разливалось по венам, заменяя кровь на амброзию, восполняя обиду неустрашимостью судьи перед вынесением приговора.

– Твоя светлость, если Чёрный Лев хочет получить консула, пусть забирает, – обратился к нему Хаарон, так зычно и оглушительно, чтобы услышали не только ушами, но и всем своим безбожным организмом. – Довольно ему этого поста, ибо змей никогда не взлетит. Ты же достоин бóльшего. Да признают они тебя, твоя светлость, их новым цезарем и грядущим Архикратором, Гаем I из рода Ульпиев!

В зале восприняли это как шутку.

Он заколебался.

– Мы… х-м… верно! Верно! Истинно так! – Но уверенность взяла своё. Богам нужен Избранный, он с честью возьмёт на себя ношу власти. – Что ж, Силмаез, что ж, Сенат, Боги ответили вам. В силу того, что Тиндарей умер, а Меланта выходит замуж за варвара, Аммолитовое Сердце Богов вакантно, никого, кто мог бы претендовать на него по кровному родству, не осталось. Но остались Мы – помазанник самих Богов, Избранный Четырьмя! И Мы берём его по праву избрания Всевышними, а пост консула, так уж и быть, оставим Львёнку!

Почти все сенаторы, что некогда его поддержали, его покинули, по их коллегам прошёл волнительный гул, сменяющийся кличем. Звучали призывы казнить его без правосудия, обвинения в узурпации власти при действующим монархе – не одна уже Нинвара Кинази точила зуб, но многие, и Силмаез возглавлял это сборище шакалов, которых Сцевола когда-то считал патрициями.

Но история всех рассудит. Те немногие, в том числе Марк Алессай и цензор Хогус Декастр, что остались с ним, в новой Амфиктионии займут ключевые посты.

Ибо право сильного – за ними.

– У нас есть Архикратор, и имя его – Аквинтар, не Ульпий! – раздался чей-то щенячий визг.

– И ты ещё смеешь говорить про богов! – вспылил Квинмарк Фалько. – Ты сам безбожник!

– Вы были когда-то разумным, – с глупой миной сказал простак Ллерон. – Сойдите с кафедры, пока не поздно!

– Уже поздно, – подвёл итог Силмаез. И это казалось единственным, в чём Сцевола мог бы согласиться с Львёнком. – Его преступление умрёт на подмостках! Как исполняющий обязанности консула Эфиланской Амфиктионии, я прошу всех, у кого осталась честь, поддержать меня и схватить узурпатора Сцеволу!

– Поддержим! – выкрикнула Нинвара. За ней повторила её делегация и другие сенаторы. – Вперёд! Вперёд!

Толпа надвинулась на кафедру. Некоторыми правил страх; Сцевола был уверен, что пара-тройка смертей отобьёт у Силмаеза как минимум с полсотни сторонников. Ему не хотелось убивать всех. Родственники убитых постараются ему отомстить, и чем меньше таких создаст ему проблем – тем лучше для нового мира.

Сенат из совещательного органа превратился в поле сражения. Когда на верхних ступенях завязалась драка, безоружные с виду сенаторы накинулись на ликторов так, что ценой смерти нескольких человек обзавелись их оружием. Сцевола повелел не щадить никого из нападавших. В отношении трусов он не ошибся – некоторые и правда дрогнули, и сгрудились около выхода, моля выпустить их и обещая уехать из Аргелайна, но Сцевола не мог позволить им выйти и позвать городскую когорту на подмогу. Без легионов, без своих наёмников и вооруженных рабов сенаторы – просто обычные смертные, а над смертными верховодит бог!

Амхорийцы напали на ликторов в лоб, справа рванулись сенаторы из Талаты и Кернизара, слева белторцы и скаваллонцы, сзади – гюнры, варварски злые и так же варварски свирепые, с ними шли и степняки-мозиатцы, не боявшиеся фасций. Все делегации накинулись на ликторов, но те успешно отражали атаки; обагрялись белоснежные, как лилии, сенаторские одежды, вытьё и страдания накрывали проклятья. Хаарон улыбался. Сцевола снимал тогу. Жрецы пели. Вознеслись воскурения. Кровь мертвецов будто окрасила дымчатые полосы света в красно-розовые оттенки.

Пособники Нинвары разодрали тоги и вклинились в порядок ликторов. Их кинжалы со змеиной хитростью находили доступ к самым незащищённым местам противника. Несколько голубокожих мерзавцев проникло на кафедру, Сцевола к тому времени остался в одной тунике, ему понадобилась вся быстрота движений, чтобы успевать отражать атаки проворных амхорийцев.

В образовавшуюся брешь влетела и сама Кинази.

– Сбросьте их! За Богов, за Богов! – вдохновлял Хаарон.

Ликторы, заделав брешь двумя людьми, сошли на ступень ниже. Сенаторы отпрянули. Были те, кто оступился, наступив на складки своей же тоги. Сцевола обменивался ударами с амхорийцами. Пали замертво два жреца, до Хаарона не добрались, верховного авгура хранили Боги, как и Сцеволу, танцующего с молниями амхорийских атак. Он поразил одного в пах. Другой женщине отрубил голову. Третьего лишил руки и заставил корчиться в муках. Дым, поглощаемый им, одурманивал и делал его сильнее, Сцевола не заботился о жизни – ведь его жизнь принадлежала Богам.

К нему подступила Нинвара Кинази. На её шее звякнуло ожерелье из костей.

Лезвия схлестнулись. Чужие крики заглушил рокотавший в груди барабан сердца. Меч Сцеволы едва сдерживал натиск её кинжалов. Грязнокровка кружила вокруг него, как оса. Возможно, она бы и победила Сцеволу, но шаровая молния, созданная волхвованием Хаарона, спалила её в пепел и едва не коснулась самого магистра.

«Увы, увы, потеряна Терруда!» – Сцевола отпнул от себя обожженное тело. Число нападающих значительно уменьшилось. Ещё часть трусов бросила затею воспрепятствовать новому властелину. Люди гибли, ликторы уставали, сенаторы не отступали. Квинмарк Фалько – Сцевола ждал от него героических подвигов, свойственных военачальникам – призвал сплотиться вокруг себя. Оружием служило всё, что угодно, включая книги, стилосы, перья, палки для курения, брошенные кинжалы, фасции и мечи. Ликторы тоже оступались, падали, их забивали, у них отбирали оружие.

Дым поднимался к потолку клубами. Им Хаарон отравлял воздух для врагов и очищал его для божьих слуг. Нечестивая удача помогла Фалько окружить и перебить часть ликторов, Силмаезу и нескольким его прихлебателям удалось взобраться на кафедру. Чёрный дым, что плутал в потолке, низвергнулся на головы предателям и безбожникам. Чёрный Лев вышел последним защитником мёртвой эпохи.

– Колдовские фокусы! – произнёс он, тыча в него ликторским гладиусом. – Я думал казнить тебя завтра, когда надену кольцо и квестор осудит твоё безумие, но у меня есть один недостаток: я не умею ждать.

Никто не смел так говорить с ним.

– Преклони колено, Нечестивец, и Мы отправим тебя на остров Инклит, – фальшиво ответил Сцевола. – Ты доживёшь там остаток дней вместе с Фалько и остальными, как подземные боги в Лаэр-Элла.

Силмаез засмеялся. Этот смех так разозлил Сцеволу, что забывший про своё предложение, он рубанул клинком наотмашь. Мир завертелся, бывший консул сделал ему подножку. Боль. Сцевола встал, избегая удара, атаковал сам, был отбит, переступил, надвинулся слева, ударил снизу, мимо, Люциус чуть не схватил его руку, он отклонился, полоснул по горизонтали. Его союзником был дым, нагружавший его силой, он кашлял, но слегка. Мышцы, органы чувств, нервы возымели целью победить Львёнка. Боги говорили с ним образами – ведь дым застилал глаза.

И словно во сне безвидная пелена отдёрнулась, как занавесь театральный сцены. Маски пестрили, улыбались, смеялись и оскаливались. Он был среди них, люди-без-глаз падали, люди-в-масках сражались, играла шкатулка, чьи-то мечты разбивались. Дебют – о, сколь желанен он был – томился по своему протагонисту!

Нечестивец шагнул. Гай отскочил. Лев подходил гордо, как бог. Удар, разворот. Боль. Меч предательски выскользнул из рук, потерявшись во мгле за сценой.

Кафедра – как подиум. Они кружились между проскениями смерти и жизни, обагрёнными кровью лестницами. Как осенний ветер вальсирует с пожухшей листвой. Подшаг. Атака. Уклон. Потерявший клинок, Гай бился голыми руками, наступая, уклоняясь, близясь.

Люди-без-глаз поднимались. Вопли их были аплодисментами. Вошедший в раж Нечестивец ударил Гая по колену тыльной стороной клинка. Гай рванулся. Он и не заметил, как получил очередной удар, прервавший его убогую попытку совладать с противником.

Нечестивец поднял Бьющий-Больно в последнем замахе.

Он не повёл и усом, когда его рука вознесла сталь к небу, а затем с мощью булавы и со скоростью знойного вихря опустила её на череп магистра. В этот момент кто-то толкнул Нечестивца, лезвие отрезало часть уха и соскользнуло по плечу, срезая плоть. Его Светлость прикусил щеку, давя боль болью. Краем глаза он заметил, как падает тело Марка Алессая.

Приглушая обе боли глубокими вдохами, купаясь в воскурениях, как в исцеляющих ваннах, Сцевола сел, опираясь на свободную руку. Другой зажимал ухо. Кровь лилась по его щекам, тёплая, как взгляд Юстинии, и касалась губ, словно её поцелуй.

Нащупав меч, Сцевола вцепился в него. Силмаез, добив Алессая, вернулся к нему. Его Светлость размахивал по сторонам. Противник держал дистанцию, кашляя, словно чахоточный. Почувствовав себя на ногах, магистр отступил к Хаарону. Прилетел чей-то рык. Один гюнр выблёвывал лёгкие. Улучив секунду, Сцевола подобрал тогу. Бросил её на Силмаеза. Враг инстинктивно секанул её гладиусом. Меч завяз в ткани. Подоспевший Сцевола вывернул ему руку. Оружие со звоном ударилось об пол. Лев вскричал от боли, Сцевола – от триумфа. Он толкнул его к пюпитру; пока Силмаез приходил в себя, Гай налетел сзади и вогнал меч ему в спину.

«Отомсти, отомсти!» – вещал голос Хаарона в его голове.

Сцевола вырвал меч. Силмаез развернулся, недоуменно глядя на рану. Проступили черты животного страха. Сцевола ещё раз толкнул его на пюпитр. Полоснул дважды. Вывалились внутренности. Чёрный Лев ахнул. Сцевола отрубил ему руку. Вторую. Рассёк нос и уши. Гадкий мерзавец был уже мёртв – а Сцевола продолжал насмехаться над его телом, жестоко раздаривая удар за ударом, пока от прежнего облика консула Амфиктионии не осталось ничего, что уподобило бы его человеку.

Но даже тогда Сцевола не успокоился. Он бил и бил, пока бездыханное выпотрошенное тело не обратилось в ошмётки. Потом Хаарон развернул его к остаткам сопротивления, что во главе с Квинмарком и квестором Денелоном пробивались через главный выход. Сцевола поднял меч, кровь стекала к сандалиям.

– Да здравствует цезарь Гай из рода Ульпиев, будущий Архикратор! – изрёк верховный авгур громогласно. – Коронованный силой, ведомый правосудием!

Ликторы закричали дружно «славься, славься, славься», но так или иначе настоящая коронация была впереди. Его Светлость взял Сенатос Палациум почти играючи, но Базилика, символ и сосредоточие власти, будоражила его фантазии куда сильнее.