Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц)

Приносящая смерть

СЦЕВОЛА

– Идеальное место для допроса, – проговорил Сцевола.

– Но Ваша Светлость… это старая пыточная, – ответил ему худощавый тюремщик с лицом, изъеденным струпьями. – Её не открывали десятки лет.

– Принеси свечи. Желаем Мы видеть её красоту.

Охнув, он убежал на склад, беззычно стуча башмаками, пока и вовсе не растворился в конце узкого коридора. Подвесные светильники освещали его, но свет практически не проникал в пыточную, и казалось, один шаг за решётчатую дверь, скрипящую от малейшего шороха, и ты окажешься в первозданной тьме.

Будто слепой, протягивая руку, Сцевола дерзнул войти. Пальцами он цеплялся за беспросветный мрак, как за невидимую веревку, тащил её на себя. Преступники, когда-то умершие здесь, шептали в его голове признания. Некая женщина стенала от игл, впившихся ей в живот, красивая и холодная, как осенняя ночь; сотни лет не видевшая покоя. Она тянула обрубленные руки к Сцеволе, называя своё имя. Имя, которое его сознание отказывалось запомнить. Проглоченный созерцанием темноты, забитый, как гвоздь в бездонную расщелину, отнятый от причудливого света надземного мира, магистр прошёл так далеко, что на той стороне его держал тускло освещённый прямоугольник.

Его рука нащупала острую грань какого-то орудия пыток. Послышались шаги. Сцевола отдёрнул руку. Видения исчезли.

– Ваша Светлость! Вы уже там? – Примчавшись быстрее, чем Сцевола предполагал, тюремщик заглянул в помещение. Кипа свечей в его руке вдохнула свет, выветривая ту тьму, что десятки лет жила в камере. Обнаружив, что стоит около шипастой, похожей на дикобраза клетки, Сцевола разве что усмехнулся: «даже более идеальное место, чем Мы предполагали».

– Господин?..

– Приведи подозреваемых, – холодно приказал он.

У стены, смотрящей на входную дверь, покоился запыленный столик и два деревянных стула без спинки. Слева уже увиденный Сцеволой «дикобраз», справа вылитый из меди шкаф с печкой под ним, в двух метрах позади – чан, до сих пор садивший отходами.

На столе щипцы для вырывания зубов, ножницы и ветхий, затянутый клочьями пыли платок. Сцевола разместил свечи таким образом, чтобы помещение было хорошо видно не только ему, но и людям, которых он будет допрашивать. Обычно человек более разговорчив, когда наглядно видит, чем может кончиться его молчание. И Сцевола уже не раз проделывал это с казематами острова Инклит, ещё более мрачными, чем катакомбы под Аргелайном.

Когда свечи наполовину выгорели, тюремщик и отряд ликторов привели, верней сказать, приволокли группу подозреваемых. На каждого из них указали следователи Юстинии, но настолько бездарно, что им потребовался целый час, чтобы вспомнить, какие имена чаще всего Клавдия упоминала в письмах к сестре. Тогда Сцевола, в душе отплёвываясь от их некомпетентности, составил список тех, которые могли быть сообщниками Цецилия. Утром, после встречи с Юстинией, сон забрал его на три часа, и этого хватило, чтобы не повредиться рассудком от розыскных мероприятий. Когда он проснулся, всех до единого уже вытащили из уютных домов, кумпонов или святилищ, и бросили к ногам Бога Справедливости.

Если кто-то из них совершил похищение Клавдии вместе с Цецилием, он сознается и дело моментально закроют. Сознавшегося же и Марка Цецилия уведут на виселицу к вящей радости магистра оффиций. Такой поворот он расценивал, как возможность побыстрее вернуться к более важным проблемам: борьбе с приверженцами Старых Традиций и победе на выборах консула.

– Пусть войдёт первый! – кинул Сцевола в сторону двери, набравшись терпения для допроса. Пара ликторов в красных плащах-лацернах, с дубинками на поясах, ввели в пыточную сухого поджарого плебея в мешковатой тунике цвета оливок. Его глаза заметались от одного устройства для пыток к другому, осунувшееся лицо поблекло, когда он заметил Сцеволу.

– Тимидий, Ваша Светлость. – Ликторы предъявили подозреваемого и ушли, защёлкнув за собой решётку. Сцевола показал на стул.

– Ты из Цефории, верно?

– Д-да, – промямлил, заикаясь, Тимидий, и с видом мученика сел за столик.

– Был сервом[1] при дворе Минервы, по неизвестным причинам тебя изгнали из виллы госпожи Юстинии… и ты оказался в столице. – Сцевола наизусть изучил биографию всех подозреваемых. – Ты садовник или кто?

– С-садовник, В-ваша Светлость.

– Ты всегда заикался или это потому, что тебе есть, что скрывать?

– Н-нет, В-в-ваша Светлость, мне н-нечего с-скры-скрывать. – Тимидий обхватил себя руками. – Брр, здесь х-холодно.

– Ты Нас знаешь, верно? – Сцевола показал на себя. – Верно. Мы видим это по твоим выпученным, как у осла, глазёнкам. Ты знаешь, что за лжесвидетельство Мы имеем право подвергнуть тебя наказанию на одном из сих гениальных орудий дознания.

Тимидий огляделся, задрожав, словно клёклый лист, и несколько раз кивнул, поджимая губы.

– Знаком ли ты с Марком Цецилием?

– Д-да.

– Он появлялся на вилле у Клавдии, где ты работаешь?

– Н-нет… я н-не помню, но в-вроде, нет…

– Разве Клавдия никогда не пользовалась услугами торговцев?

– Л-лишь т-торговцев п-пряностями, В-ваша…

– Без «ваша»! – рявкнул Сцевола и замолчал, оценивая его мимику, жесты, копаясь в его уме, словно золотоискатель, ищущий сундук с драгоценностями. Его пристальный взгляд смутил Тимидия, он попытался дополнить свой ответ, чем несказанно обрадовал магистра оффиций:

– Она б-была з-знатоком кул-линарных из-з-делий. Ч-часто её п-посещали р-разные л-люди, может с-среди них б-были и т-торговцы п-пряностями, в-вот я о чём.

– Марк Цецилий подозревается в похищении и Наша задача, – кратко напомнил Сцевола, – поймать его с поличным и спасти Клавдию. Если тебе известно о чём-либо, выкладывай, Тимидий.

С грехом пополам он рассказал ему, что последним человеком, которого он видел на вилле перед похищением был рыжеволосый жрец Лефон, гадатель анфипатиссы, и что Клавдия часто вращалась в обществе мужчин, в числе которых могли быть и видные плебеи из Флосса. Однако Тимидий клялся своей матерью, что не знал об этом больше ничего, и что будучи торговцем пряностями, Цецилий не появлялся за порогом их дома. Всё эти, казалось бы, не взаимосвязанные между собой детали Сцевола бережно сохранял в памяти. Их предстоит записывать в протокол.

Прошло какое-то время. Тимидий заикался сильнее, испуг его возрастал, и Сцевола, не в силах больше терпеть его спотыканий, отпустил садовника восвояси, обязав ликторов следить, даже если тот справляет нужду. «Все виновны, пока не доказано обратное».

Следующего подозреваемого ввели сразу же после того, как Тимидий покинул пыточную. Сгорбленный человек, с накинутым через голову балахоном, передвигался медленно, словно ноги не подчинялись ему, но с бесстрашной невозмутимостью озирал как Сцеволу, так и пыточные устройства, и морщил нос от пыли. Его лоб, щёки и подбородок время изрубило на складки, не пожалело и тонкий рот, высушив и искалечив герпесом его губы. Сцевола поборол желание помочь ему сесть, и первое время мешкал с вопросом. Ему не доводилось допрашивать жрецов.

– Для чего вы отвлекли старого Лефона? – прокряхтел старик, явно недовольный.

«И жрецы совершают дурные поступки», убедил себя Сцевола, чтобы оставаться рассудительным и беспристрастным.

– Как вы знаете, недавно похитили знатную деву по имени Клавдия. До нас дошли слухи, что вы занимались с ней колдовством и хиромантией, не так ли?

– Было дело, – бросил старик.

– Расскажите о ней и о ваших занятиях.

– Ну что сказать… – Пыхтя, старик поднял глаза к потолку, раздумывая, и позже улыбнулся Сцеволе широкой улыбкой, потерянной в гущине рыжей бороды. – Старый Лефон присматривает за маленькой Клавдией много лет. Она способная ученица, но иногда не слушала старого Лефона и привечала у себя мужчин. Старый Лефон разочаровывался, но не ругал её, видят Боги, из неё вышла бы прекрасная жрица, если бы… если бы не это ужасное событие.

– Она изучала жреческое мастерство?

– Старый Лефон может в этом поклясться.

– Жрицей какого бога она хотела стать?

– Богини. Магистр оффиций знает Ашергату?

«Хранительница вожделений и принцесса любовных страстей…»

– Мы знаем всех Богов, – сказал Сцевола, опираясь подбородком на сомкнутые руки. – Но это не относится к делу. Кто из тех мужчин вам больше всего запомнился? Был ли среди них северянин с медными волосами по имени Марк Цецилий?

– Старый Лефон запомнил Тимидия, её садовника, и её любовника Реюса, мерзкого мальчишку. Но и гюнры могли приходить к ней.

– Торговцы пряностями?

– Бывали и такие.

– Почему Реюс – мерзкий?

– Он не уважает и не чтит Богов, он холоден к святыням, не читает мудрых книг и не ищет советов.

«Страшное, но пока не наказуемое преступление», подумал Сцевола, и вспомнил Магнуса с его убеждённостью в отсутствии Божеств. И тем не менее Реюс и Тимидий одни из подозреваемых, стоит прислушаться к словам жреца.

– Быть может, он осквернял святыни?

– Только Боги ведают, – признался Лефон. – Мальчишка глупый он, но не самонадеянный. Старый Лефон не раз видел, как он делал Клавдии противные Богам комплименты, называя её именами звёзд, святым цветком, более прекрасным, чем сама Ашергата!

– Увы, комплименты разрешены законом.

Лефон глянул через плечо на дверь.

– Старый Лефон может идти, Ваша Светлость?

– Вы куда-то спешите?

Из его уст вырвался влажный кашель. Почти осиплым голосом жрец пролопотал:

– Нет, кхе-кхе… но у старого Лефона уже не то здоровье, чтобы дышать такой затхлостью.

Долго задерживать этого человека Сцевола не имел права, но, не ожидая, что добьется чего-то большего, рискнул задать контрольный вопрос.

– Мы заметили, что вы не удивились, когда зашли. Вы не устрашились орудий, и не опечалились, когда узнали, что ваша дорогая ученица похищена и, быть может, уже мертва. Вы… не лжёте? – Сказав это, магистр наклонился к нему. Жрец, ленивый, как старый кот, греющийся на печи, лишь моргнул.

– Если Боги желают, чтобы её нашли, – сказал он, – то её найдут. Кто такой старый Лефон, чтобы противиться воле их?

– Никто, – вздохнул Сцевола. «Если жрец что-то недоговаривает, смертному не по силам узнать – что». Он протянул левую руку ладонью вверх. – Погадайте Нам, о жрец. Как закончите, можете идти.

Крякнув то ли от досады, то ли от удовольствия проявить себя, старик схватил его руку, но глаза – поблекшие янтарные круги с расширенными до предела зрачками – уставил на Сцеволу.

Пальцы его безошибочно коснулись чувствительных кожных нитей на ладони.

– Неужели у Вашей Светлости нет своих гадателей?

– Мы хотим посмотреть, на что вы способны. – Гадания не относились к протоколу допроса, но из любви ко всему непостижимому Сцевола решил узнать, что Боги покажут ему теперь, когда на горизонте громкое дело.

Старик закрыл глаза.

– Давно не доводилось старому Лефону обслуживать магистров оффиций. – Его палец скользнул к линии сердца. – Старый Лефон видит Предателя, Лжеца и Убийцу, идущих рука об руку. Связано ли это с Клавдией, старый Лефон не знает, но знает, что линия сердца пересекает линию ума, и однажды вам придется сделать выбор.

– Между умом и сердцем? Как это?

– У вас также длинная линия наследства. – Он развернул его ладонь и ощупал область около мизинца. – Вы запомнитесь потомкам. Вашим, или тем, кто продолжит ваше дело.

– Что до Нашей судьбы…

– Линия вашей судьбы кривая и извилистая, – ответил старик, – вы шли к своему пути так долго и так тщательно, что обходили почти все преграды, и старый Лефон думает, что вы единственный за целую эпоху, кто достигнет высот.

– Теперь, если позволите, Мы погадаем вам. – Сцевола быстро перехватил его морщинистую руку и ткнул пальцем в случайную точку на озяблой ладони.

– Это линия жизни, не так ли?

– Да… – На лице старика читалось недоумение.

Не позволив ему сказать, Сцевола провёл тем же пальцем вправо и вниз.

– А это линия судьбы и линия здоровья?

– Да, но зачем…

Сцевола зажал его ладонь в тиски и вгляделся в распахнутые глаза.

– Если Мы узнаем, что вы обманывали Богов своей ложью о похищении Клавдии или о Нашей личной судьбе, то в каждое место из указанных Нами вобьют по гвоздю. Свободны!

Ничего не ответив, жрец высвободил руку и, дождавшись отпускающего жеста Сцеволы, поплёлся к решётке. От старческой слабости он пошатывался, его колени тряслись, дыхание хрипело и надрывалось, как у затасканного мула, но ничего из этого, ни один мускул, не помог Сцеволе глубже узнать Лефона или хотя бы понять, испугался он угрозы или проигнорировал её.

Ликторам было велено следить за ним чуть менее пристально, чем за Тимидием, предоставив ему свободно гулять по городу, но – в обязательном порядке доложить, если хиромант решит покинуть Аргелайн.

Перед тем, как вызвать третьего подозреваемого, Сцевола подождал, собирая разрозненные мысли, убегавшие из него время от времени, и отдохнул от служебного долга. Упёршись в край стола, он думал о Юстинии – почему-то его разум наотрез отказывался порождать иные образы, кроме женщины из Флосса, ранимой, как котёнок и упорной, как дубовый ствол, ничего не обещавшей ему, попавшей лишь единожды в его таблиний. Вновь и вновь она молила магистра о помощи. «Ну пожалуйста, пожалуйста!» – Сцевола хорошо запомнил её мягкий, задушевный голос, близкий к звучанию гобоя, и держал пари, что её сестра, ежели и отличается чем-то от Юстинии, то немногим.

Итак, последний подозреваемый. Сцевола дал указ. Ликторы ввели Реюса Фаузиния Норбана-младшего – беспокойного юношу, которому шёл, вероятно, двадцатый год – и дотащили его до стола. Отбивался он, будто пойманная в сачок летучая мышь; стоило его усадить, как он завопил, что никто из находящихся в «этом проклятом тараканнике» не имеет права его, «сына достойного дворянина с большим семейным состоянием», тащить сюда, «как кролика на разделку». Магистр стукнул по столешнице кулаком, призывая молчать, но Реюс секунды три продолжал бросать угрозы, пока оплеухой не был приведён в чувство.

– Реюс из Эфлодии, четвёртый сын Кальвара Фаузиния Норбана, двукратный победитель гладиаторских боёв, а ещё известный распутник и любитель азартных игр, – продекламировал Сцевола. – Биография потрясающая.

– И именно потому я требую, чтобы меня отпустили! – закричал он, и получил ещё одну пощёчину.

– Вы с анфипатиссой Клавдией когда-либо общались?

– Какая разница…

– Отвечайте! – надавил Сцевола.

– Общался, – отозвался он почти шёпотом.

– И не более того?

– Я люблю её, – сказал он твёрже. – Это хотите знать? А теперь отпустите меня, пока мой отец не пришёл.

– Нам нет дела до вашего отца, Реюс. Это вы похитили Клавдию? Если да, то лучше сознаться сейчас.

Он снова вышел из себя.

– Вы что, тупоголовые придурки? Да, я люблю её! Эй, слышите?

Ликтор занёс руку в третий раз, но Сцевола придержал его рвение послужить правосудию. По-хорошему следовало бы вырвать язык этому зазнайке, позорящему благородных предков, и Сцевола мысленно взмолился богу Талиону, чтобы однажды Реюс совершил преступление и попался с поличным. Но магистр, как ни хотел, не имел права казнить по первому желанию, и отсутствие такого права бесило его – одна из причин, по которым Амфиктиония нуждается в переменах.

Реюс не производил впечатление убийцы: хорошо сложенный, с красивым скуластым лицом, подстриженные и подкрашенные волосы, окольцованные филигранным золотым обручем, и дорогая оранжевая туника с декоративными пуговицами в районе горла. Сцевола давно зарубил себе на носу, что настоящие преступники редко выглядят, как преступники.

– В ночь перед похищением Клавдии где ты находился?

– Около её дома.

– Правда? Что ты там делал?

– Ох! – Он всплеснул руками. – А то вы не знаете!

– Ты пришёл домой к деве, чтобы обесчестить её?

– Я люблю её. Люблю, потому что… не знаю, почему. Это вы верно сказали, я тот ещё распутник, – он усмехнулся, поведя бровью, – и покорил немало сердец. Но здесь другое, я действительно полюбил Клавдию, и не мог бы представить, что с ней что-то случится…

– Вы что-нибудь видели?

– Я им уже сто раз говорил. – Реюс качнул головой в сторону ликторов. – Я смотрел в окно. Там были какие-то люди. Но когда я вошел в её гинекей, ни моей прекрасной Клавдии, ни этих людей и в помине не было! Я не знаю, что произошло.

«Отлично! Первая зацепка за целый час!»

– Люди? Как они выглядели?

– У одного была белая маска и волосы такого, знаете, медного оттенка, от другого я заметил только тень.

– Медные волосы. – «Как у Марка Цецилия…» – И все?

– Больше ничего! Не верите мне, спросите её садовника.

– Знаком ли ты с Марком Цецилием?

– А это ещё кто?

Сцевола вздохнул. Всё и так было ясно.

– Когда меня отпустят? Я требую, чтобы меня отпустили! – Реюс положил руки на стол, будто вообразив, что он хозяин положения, и с высокомерной снисходительностью посмотрел на Сцеволу. – А не то вам придется отвечать перед моим отцом, а я этого не хочу… я ведь вижу, что вы хороший человек.

Магистр не сдержал смеха. Во-первых, он никогда не считал себя хорошим человеком, и уж точно не принял бы подобного комплимента от ничтожества, во-вторых, самодовольная рожа Реюса выбешивала его сильнее, чем заикание Тимидия.

Ему пришла интересная мысль.

– Ты правда покорил много женщин? – спросил Сцевола.

– А что? Хотите, чтобы я поделился своим опытом?

– Ты угадываешь Наши мысли. – Из натянутой улыбки и сдвинутых в недоумении бровей Сцевола нарисовал маску дотошного отрока, ожидающего от как будто бы старшего и более опытного Реюса наставлений в любовной науке. Имея особую страсть ко лжи, магистр не раз повторял себе, что вся его жизнь – танец среди слепцов и масок. И ещё он был отличным художником, поэтому на картине его мимики Реюс увидел только то, что должен был видеть.

– А я с самого начала знал, что вы не тот, за кого себя выдаете! – сказал он, похваляясь напускной проницательностью. – Я обязательно дам совет вам и вашим… хм, друзьям, если вы отпустите меня. И не расскажу папе, что вы били меня и удерживали в этой грязной клоаке. Идёт? Так что у вас там?

Весь во внимании, он уставился на Сцеволу. Магистр, продолжая изображать из себя неискушенного в любви человека, пояснил, что есть одна женщина, которая красива, как луна, и он желал бы, чтобы Реюс передал ей анонимное послание, в котором Сцевола признался бы, что так и не запомнил её имя при первой их встрече, и очень жаль, потому как проникся её обликом и хотел бы повторить их свидание.

– Да это запросто! – отозвался Реюс.

– Спасибо, – улыбнулся Сцевола, затаив в уголках рта насмешку. Дождавшись, когда Реюс отведёт взгляд, Сцевола переглянулся с ликторами. Уже давно натренированные без вопросов распознавать его приказы, те поняли, что должны делать.

Не успев пересечь и половины комнаты, Реюс упал навзничь. Всей тяжестью тел ликторы навалились на него, скрутили, как бесноватого, и ударили в живот. Оторопевший, он заорал. Его засунули в «дикобраза». Он плевался. Нечаянно задел шипы. Не замечая крови на рукавах, возобновил попытки отбиться – руками, ногами – и кусался. Его туника в течение ближайшей минуты превратились в свисающие клочья. Сцевола лично захлопнул клетку и повесил ключик на стену так, чтобы Реюс сумел достать его, только высунувшись и изуродовав себя порезами. Но Реюс, захлёбываясь чёрными словами и грозя судом, не спешил жертвовать красотой.

Порезы на лице заживут, а порезы на самооценке – вряд ли.

Сцевола не открыл ему, что женщина, ожидающая анонимного послания, находится совсем рядом, и он не соврал, когда говорил, что она прекрасна, как луна. Красоту луны можно увидеть лишь ночью, потому он потушил свечи, погрузив старую пыточную в темноту, и вышел, оставив открытой и велев тюремщику стеречь её. Рано или поздно дрожащий от страха, изрезанный и понявший, что значит прекословить магистру оффиций, пижон выйдет оттуда, и будет рассказывать небылицы про безрукую деву. Побежит ли он к папочке? Расскажет ли, что Сцевола натравил на него саму ночь? Или напьется в таверне, как бродяга, заглянувший в глаза смерти?

«На то воля Богов!»

Теперь, когда трое подозреваемых опрошены, можно поговорить и с самым главным подозреваемым. Сцевола шёл по тускло освещённому коридору темницы, составляя новые планы допроса.

«ХВАТИТ! НЕТ! УЙДИ! ААААА!» – донёсся из пыточной крик, столь громкий, что магистр закрыл уши.

Поток его мыслей сорвал бегущий человек, в котором с трудом узнавался архиликтор Руфио. Коротко стриженный, с опалённой верхней одеждой, он дышал сухо и надрывисто. Добежав до Сцеволы, бухнулся на одно колено.

– Магистр! Как хорошо, что я нашёл вас! Там наверху ужасные дела творятся. Боги разгневались, Ваша Светлость…

– Где твоя фасция, Руфио? Не знаешь, что обязан носить её на службе?

– Но господин! Там пожар!

– Считаешь, что это оправдывает тебя? – Сцевола бесстрастно пожал плечами. Загорелась по-видимому камера, такое уже бывало, когда заключённые кончали жизнь, сжигая себя в масле для ламп. Но глава ликторов отрицательно помотал головой и сказал, что огонь возгорелся в одном из самых людных мест города, ипподроме. При этом добавил, что высшие чины Сената находились там в момент взрыва. Среди них и Магнус Ульпий Варрон.

В другой ситуации Сцевола бы с утолением вздохнул. Такого шанса избавиться от противников уже не будет. Но, услышав об опасности, угрожающей младшему брату, он переменился в лице, оттолкнул Руфио, и ринулся наверх, на бегу созывая стражников, собирая вигилов[2], веля рабам наливать вёдра и снаряжать колесницы, ибо смерть Магнуса не входила в замысел Богов.

Где-то далеко Реюс продолжал звать на помощь. Его крики терялись в стенах, запутывались во тьме, исчезали в объятьях мёртвой женщины, получившей его послание. Женщины, чьё имя Сцевола вспомнил, когда вспрыгнул на колесницу и обвёл взглядом крылатых гарпий у ворот городской тюрьмы.

Когда-то её звали Фаната Ландарус.

Приносящая смерть.

_____________________________________________________________________

[1] Серв – плебейская профессия, то же самое, что и слуга, работающий за деньги.

[2] Вигилы – отряд, занимающийся пожаротушением.