Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 35 страниц)

Нежданные попутчики

МАГНУС

Собранный, как породистый пёс на случку, трибун вышел из комнаты. К тому времени потешных острот, связанных с письмом Силмаеза, его воображение родило столько, что трава в Аквилании пожухла бы от зависти: «Сильная рука лидера? При слабых мозгах ей под силу только самоудовлетворять хозяина»… «Где взять деньги на отмену податей? С податей!»… «Большие перемены в твоих кишках после гарума». «Ты так говоришь о людях с длинными мечами, будто твой собственный клинок не длиннее пугио»…

Эту череду потешной бессмыслицы перебила встреча с Мальпием. Чем-то осчастливленный, он вёл двух человек в одеяниях, смахивающих на сенаторскую белую тогу, в которую Магнус и сам оделся пару минут назад, и тунику незнакомых оттенков. Всем известно, что цвет туники говорит о роде сенатора или месте, где он вырос – вот зелёный, скажем, цвет Ульпиев, но мужчина и женщина носили ярко-бурый, и такого в фамильных цветах не было. Юркнула мысль, что где-то он уже видел этих двоих, возможно, что память его бессовестно обманывала.

Тобиас его заметил.

– Господин трибун, вас-то я и ищу! Разрешите, какгрится, представить ваших коллег. Эркос Данбрен из Ярлакума и Феба Агро из Сегестума.

Названные поднесли к левому плечу руки. Старомодный жест приветствия закончился выставленной ладонью. «На севере ещё так здороваются?»

– Они приехали издалека, значит. Ищут человека, который бы помог им сориентироваться в городе.

Магнус присмотрелся. Эркосу Данбрену не дашь меньше сорока лет, волосы на висках с проседью, завязаны в узел позади – уникальная сегодня манера, подтверждающая, что в северной Эфилании забыли о пристойном виде; брови опущены и глаза цвета калённого железа.

Женщину, Фебу Агро, Магнус в первую очередь оценил как женщину – а иначе и быть не могло: такая, на любителя, с обрезанными по плечи дымчатыми волосами, неприлежно зачёсанными направо. Она хмуро кривила свои надбровные дуги – не брови, поскольку жалкие волоски величать бровями стал бы только слепой или влюблённый. Лицо, не созданное для улыбок, вызвало отвращение.

Его глаза быстро переползли на Эркоса Данбрена.

– Я вообще-то опаздываю, – с надеждой никогда их больше не увидеть произнёс Магнус.

– Мы тоже, – улыбнулся Эркос. – Поговорим в дороге, божественный трибун?

«Божественный трибун», хмыкнул Варрон. «Так меня пока никто не называл». Хотя, рассудил он, альтернатива, а именно тупоголовые стражники во главе с Воблой, нравилась ему гораздо меньше. «Ладно, лишнее ухо не повредит».

– Что стоите, спускайтесь. – Но перед тем, как сойти вниз, трибун обратился к Тобиасу с одной взволновавшей его мыслью. – Моему помощнику не разрешат войти в Сенат. Устроишь его до вечера? Привыкнет работать на себя. Ему скоро в большой мир.

Тобиас повёл себя как рыба в воде: привычно раскинувшись обещаниями, с тем же привычным заискиванием добавил:

– Ваше желание – моё желание, господин трибун!

Желательно, чтобы Ги послужил не абстрактному государству в вакууме, а доброму усачу, его сыновьям и гостям Привала, устроился и завёл семью, и был бы добропорядочным архикратором для своей маленькой амфиктионии из жёнушки, детишек и жуликоватой тёщи в качестве Люциуса. «И почему большой мир состоит из таких мелочных людей?» – мысли его принялись по новой скитаться возле личности Силмаеза, и Магнус призвал северян идти за собой.

Все пожелания он передал Ги – просиявший, юноша с улыбкой ответил, что будет ждать патрона с жалованием, первым за день и первым за свободную жизнь.

– А насчёт того разговора, – вдогонку сказал ему Магнус. – Ты родился свободным и умрёшь свободным, запомни.

– Вы от меня так просто не отделаетесь, – съязвил Ги.

– От некоторых людей вообще тяжело отделаться, – опустив взгляд, проговорил Магнус, имея ввиду Силмаеза. Готовность идти в Сенат и участвовать в выборах малость высохла, как тростник под палящем солнцем. Не поздно, подумал трибун, оседлать Пустельгу в конюшне и умчаться в Альбонт.

Где песен уютные звоны

И арф многострунных звучанья.

Или рвануть на фестиваль, где станцует Аспазия и где Ласточка заведёт речь о своём поразительном имени. А затем они вместе пойдут наверх – в небеса наслаждений.

Нет – к чёрту! «Если есть шанс спасти хоть одного, значит, твой долг сделать это». Шансы строптивы, кто их упустит – вовек не сыщет, и не для того наделили его полномочиями трибуна, чтобы забывать о плебеях, как только свобода, как блудливая девка, поманит его своими прелестями. «Тысячи нуждаются в тебе, народный трибун, и ты их подведёшь?»

Ждущие его с нетерпением стражи встали у входа и с любезно-неподвижными лицами держали дверь открытой. В чём тут любезность, Магнус не сообразил: он вообще был не в духе – в его дух кто-то испражнился, и кажется, это был Люциус Силмаез.

Уничижительно смерив Воблу и игнорируя зевак, повстававших с бравурными поздравлениями, он вышел из стабулы.

Ливень переоделся в морось, чёрные тучи побелели на один тон, снизились, напуская на Аргелайн волокнистую туманную пыль. Это разбудило воспоминания о том дне, когда они с Ромулом добирались по Тибериевой дороге до Аргелайна – прошла всего неделя, а казалось, минула вечность. Ни крики убитых, ни кровь на колёсах не выветрились, некто преградивший тракт оказался мудрее глупого сатира, ведь лучше не появляться там, где царствует беззаконие. Но Магнус уже не мог остановить бег времени, ноги понесли его прочь с улицы Тротвилла, предположительно к Старым торговым воротам – именно понесли, самостоятельно контролировать их было не под силу.

– Ну, что молчите? – Ему было известно, что Эркос и Феба идут за спиной и, честно говоря, эти стеснительные скромняги мало походили на горделивых патрициев. Магнус даже счёл это хорошим знаком. – Если есть, что сказать, сейчас самое время.

– Как вам известно, народный трибун, мы приехали издалека, – начал мужской голос. С Магнусом поравнялся Эркос. – И ещё не до конца понимаем, где оказались.

– Вы оказались в самой счастливой дыре мира.

– О чём вы, трибун?

– Зовите меня Магнус.

Он помедлил.

– Магнус… так что вы имеете ввиду?

– Сравните с Альбонтом, если ехали мимо, или с Каталумом, или с Лорендином, – Магнус раскинул руки, очерчивая ими круг, – это выгребная яма, где суды продажны, а пойло отвратительно. Если есть возможность уехать, уезжайте.

– Мы хотим, но возможности нет, – подтвердила Феба Агро его слова. Голос у неё низкий, нестерпимо вертлявый для сенатора. Магнус даже обернулся.

– Тогда вы меня хорошо понимаете. – И задал вопрос, который долго планировал озвучить. – Вы сказали, что приехали издалека, сиятельные, и для чего же?

– Как и все, участвовать в заседании, – поднял глаза Эркос. – Выборы не проходят незаметно ни в столице, ни на севере.

– Впервые слышу, чтобы посылали представителей от Сегестума и от Ярлакума. – Однако, о многом за минувшее время он слышал впервые.

– На заседании мы будем представлять интересы Восточной Фарентии, – к нему подошла Феба Агро. Они преодолевали узкий проулок, лысая образина вздумала сэкономить время и пройти к торговым воротам коротким путём. Было тесно и воняло дешёвой рыбой. «Вернее, дешёвой воблой…». – Вы ведь знаете о Фарентии?

– Да, безусловно. Но никогда там не был, – наслышанный про холод и разгульство северных традиций, Магнус не сомневался, что ему нечего там делать. Когда в Альбонт приезжали гюнры или их далёкие родичи фарентийцы, не было недостатка в вестях, слухах и байках. – Это правда, что медведи залезают в дома и похищают невинных девушек?

– Нет, – скудно рассмеялся Эркос.

– Я всегда знал, что байки для дураков.

– Иногда они помогают.

– И чем же? – удивился Магнус.

– Без баек жизнь не интересна.

– Не знаю, на мой взгляд, в жизни достаточно лжи.

Трое полуголых рабов тащили над собой ящики, надзиратель подгонял их, хлестая по спине плёткой. Магнус со спутниками приникли к стене, пропуская их, Вобла заворчал что-то о плохой безопасности этого места.

– Что будет на заседании? – спросил Эркос.

– Полагаю, ничего хорошего.

Его ответ мог повиснуть в воздухе, когда они завернули на Рыбную Площадь, но Феба Агро своим низким голосом предотвратила такую возможность.

– Мы слышали о Люциусе Силмаезе и о магистре Сцеволе, – она ещё несколько раз обернулась, провожая надзирателя испепеляющим взглядом. – Кто они?

«Те, кому не стоит носить лавровый венок».

– Гай Сцевола – мой брат. Вы успеете с ним познакомиться. Хотя мой вам совет, сиятельные… не стоит. Нет более безумного человека, чем слуга закона.

– А Силмаез?

– Хитровыйная сволочь, – улыбка сама появилась на его губах.

– И за кого же нам голосовать? – спросила недоуменно Феба.

– Если от вас ничего не зависит, не голосуйте вовсе.

– Это неправильно, – возразил Эркос.

Магнус пожал плечами.

– Зато по-честному.

– Держитесь рядом! – грохнул Вобла. На Рыбной Площади толпился народ, и дворцовые стражи расталкивали людей, крича: «Пропустите трибуна! Пропустите во имя Амфиктионии!»

Повсеместно кружил послушный ропот, как в пчелином улье, если пасечник потрясёт его в межзимье, но проглоченные покупками эквиты очень неохотно уступали дорогу, чтобы не терять очередь и не жаться к торцам. Кто-то даже заехал в сенатора Эркоса палтусом, Феба кинулась выяснять кто, но Данбрен остановил её взмахом руки.

– А вы спрашивали, – поддел Магнус, – почему я такого мнения об Аргелайне! В Альбонте люди по праздникам сидят дома с жёнами и детьми…

– Нет, вы видели? – негодовала Феба.

– Наслаждайтесь. Если в афедроне вы, неважно, как глубоко.

– Скоро мы покинем это место, – сказал Эркос.

– Вы уже бывали здесь, Данбрен?

– Легион выучил меня ориентироваться.

– Тьфу! Не говорите «легион» в моём присутствии. – Преувеличенно красивое название для сброда.

– Почему?

– Это слово в Аргелайне не стоит ничего.

– Оно является для вас оскорбительным? – угадал Эркос.

– В той степени, в которой солдат исполняет приказы начальства.

– Понятно, – он протянул букву «я». Магнус не понял, упрёк это или особенность его выговора. – А приказы идут против совести?

– Они, как правило, всегда идут против совести.

Предчувствие северянина не обмануло его. Стена в два фрона, не меньше, отгораживающая Деловой квартал от Сенаторского, завершилась воротами, что в тесном соседстве с новенькими башнями из белого камня разваливались, как мёртвое тело в отстроенной гробнице.

Что-то в них было и от пещеры: точно корни изломана решетка, а пролёт – с широким размахом – как река грязи, поднятая не одной повозкой. Магнусу и это место было в радость – люди, проезжающие мимо, узнавали его, улыбались. Благодаря им, на кратчайший проблеск он ощутил некое подобие желания – желания преклониться перед Люциусом, чтобы защитить их от Закона. Но и сей проблеск безвозвратно потух.

– Вы сказали, против совести… как это? – вернулся к теме Эркос. – Против богов?

– Я не верю в богов.

– Что же тогда совесть?

Магнус выдохнул через губы.

– Отстаньте, меня не тянет философствовать.

– Меня тоже, – беззаботно ответил Данбрен.

Трибун нагнулся за камешком. Запустил его в Воблу. Камешек ударился о нагрудник лысого стража с глухим звуком.

– Эй, сиятельный, – зыкнул Магнус, – может через одеон? Так быстрее будет.

Вобла не обернулся.

– Как знаешь…

Эркос многозначительно прокашлялся:

– Ваш конвой неразговорчив.

– Это я, уважаемый Данбрен, и сам прекрасно вижу.

– Долго нам? – вышла из себя Феба.

– Вы сами видели, моя безопасность со мной не считается.

Её спутник заставил женщину остановиться. Он грозно зашептал ей на ухо, обветренные его губы шевелились упрекающе чётко. Затем Эркос указал на Магнуса, и той же рукой хлопнул её по спине с выражением братской любви на грустном лице. Очень странный жест – как будто имеешь дело с солдатами.

– Здесь, для того чтобы куда-то дойти, надо прежде всего идти, – свою не долетевшую до ушей Магнуса речь Эркос завершил громко. Они вновь сровнялись на дороге, и северянин распростёр руки в знак извинения:

– Мы не привыкли к большим городам.

– Заметно, – с улыбкой сказал Магнус. – Ну да, Ярлакум и Сегестум.

– Правда, далеко ли?

Трибун провёл рукой над плоской крышей, плывшей в утреннем тумане над парапетами маленьких домов.

– Нужное здание там, видите? Всего-ничего, мы выйдем на Триумфальный Путь, и как рукой подать до Сенатос Палациум. – Он предпочёл не говорить, что всем улыбалось протоптать чужие территории и, возможно, завтра один-другой горделивый фектон[1] подаст иск в суд за нарушение покоя.

А всё почему, дома прижимались и крышами, и огородами, скученно, как воробьи на ветке в зимнюю погоду. Нет чтобы пойти к одеону! Но настырной Воблой управлял приказ. И Магнус в очередной раз проникся ненавистью к приказам.

– Вы первый настоящий дворянин из тех, кого нам довелось видеть в Аквилании, – благодарность Эркоса разгладила морщины под нижними веками, но больше никаких выдающихся изменений, его физиономия была нечитаемой, как бумага с растёкшимися чернилами. – Но, прошу прощения за надоедливость, не могли бы вы выполнить ещё одну просьбу?

– Да пожалуйста. Валяйте.

– Мы потеряли свои бумаги по пути в Аргелайн.

– И что?

– Нас не пустят на заседание.

– Ах, вы об этом. – Магнус отмахнулся. – Да я проведу вас, не беспокойтесь. Хороших людей редко встретишь.

– О, это прекрасно. Что мы могли бы для вас сделать?

– Во-первых, мой вам совет, господа – не голосуйте. Во-вторых, я в общем-то ни в чём не нуждаюсь. Есть небольшое предложение.

– Деньги?

– А у вас их много? – рассмеялся Магнус. – Нет. Я собираюсь после заседания больше не возвращаться. Как смотрите, чтобы составить мне компанию? По пути в Альбонт могли бы о многом поговорить. И о совести, если хотите.

Они обменялись взглядами.

– Мы будем рады, – ответил Эркос.

– А если без обычных фраз?

– Если вам нравится запах выпивки, мы будем рады вдвойне.

– Ага… но вашей подруге эта мысль не нравится, верно? – С того момента, как он сказал «составить мне компанию», Феба Агро презрительно надула губы, и Магнус отнёс этот жест в свой адрес. «Не глупи, ты мне тоже не нравишься».

– У госпожи Агро, – объяснил Эркос, – стойкая неприязнь к Южной Эфилании. Это преходящая вещь.

– Не волнуйтесь, я родился в Восточной. – «Моим домом был и остаётся Кернизар, и его жемчужина – Альбонт».

– Выходит, между нами много общего?

– Если только вы не верите в богов.

– В тех богов, в которых не верите вы, мы тоже не верим. И как фектоны живут в этом месте? Теснее, чем на рынке…

Эркос переменил тему так ловко, что Магнус лишь позднее пришёл к мысли, что в словах его какая-то деталь осталась недосказанной.

Его риторический вопрос завершил цепь разговоров. Они с трудом перебрались через фектонские частные владения, красивые и вычурные снаружи, внутри – за палисадом – заставленные настолько, что узкая тропинка была границей между одним и другим домусом. Жителям обочин Триумфального Пути была отнюдь не по духу эта теснота, из окон на Магнуса взирали завистливые лица владельцев.

Сенатос Палациум был последним, что видит триумфатор, когда движется во главе церемонии. Это венец всех его мечтаний – дворец из золотого мрамора с рифлёным лесом колонн, имитирующих посеребрённые инеем кипарисы, в окружении обелисков с надписанными на них именами сенаторов (где-то на их бычьекровых[2] подножиях борются с забвением слова «Магнус Ульпий Варрон»). Днём Сенатос Палациум светится ярко, как драгоценность в оправе, ночью же тонет во мраке, чтобы восстать из тумана утром, передавая символизм капризных перипетий – смена чёрных и белых полос в жизни государства, как если бы сенаторы не владели и крохами от неумолимого Времени.

Улицы Аргелайна были замусорены в той или иной степени, но около Сенатос Палациум не валялось ни листочка. Общество с остервенением поддерживало эмблему государственной власти в чистоте, с его территории выметались даже нищие.

Эркос и Феба молчали. Молчал и Магнус. У ступенек Вобла перестал навязывать свои представления о безопасности и отошёл – а Варрон, претерпевая небывалый упадок сил, взобрался по лестнице. Блуждающие в терпеливом ожидании начала сенаторы, если замечали его, то замечали народного трибуна, важного, но не исключительного сановника, а не усталого гостя, желающего домой.

Как кульминация плохих событий этого дня, в бронзовых воротах он столкнулся лицом к лицу с героем своих анекдотов. Сегодня Люциус надел тогу без единой пылинки с вишнёвой туникой и без кольца-печатки консула на пальце, что могло бы читаться, как знак смирения, не имей он уж слишком самоуверенный вид.

– Ты пришёл участвовать, – произнёс Силмаез удостоверяясь, будто цель появления Магнуса была неочевидна. – Приветствую.

– Не хворать и вам.

– Готов дать ответ, Варрон? Готов изменить Амфиктионию?

– Уже скоро, – накинул сомнений Магнус.

– Всё, сказанное в письме, правда.

– И где же найдёте финансирование для своих поистине циклопических планов? – Его вопрос не предполагал ответа, потому что Магнус догадывался где – у плебеев, конечно.

Но Люциус ответил:

– Слышал о Вольмере? Кладезь для наших с тобой реформаций. Из моего выступления ты узнаешь детали, а затем, если будут вопросы, сможешь их задать.

– День выйдет незабываемым, – если можно было бы сказать печальнее, Магнус бы так и сделал.

Но Силмаез жил в своём мире.

– О да! После этого дня Амфиктиония не будет прежней, – сказал он. – В следующий раз крестьянин посеет зерно не для префекта, а для себя. Сенат возродится – в духе истинного народовластия. Отовсюду, с северных земель до южных пустынь, от восточных виноградников до западных горных цепей, поменяется уклад жизни. И человек, живущий в Аквилании, станет вестником нового времени.

«Что на это скажут Данбрен и его коллега?» – он обернулся, но фарентийских сенаторов и след простыл. Должно быть, они присоединились к алаондийской делегации.

– Прекрасны ваши мечты, Люциус.

– Но достижимы, мой дорогой Магнус!

Грянул колокол. Сенаторы заходили в Палациум.

– Кто, если не мы, так? – И зная, что пожалеет о своём выборе, Магнус пополнил их число. Чем бы ни кончился пленум, Силмаез прав, ничто уже не будет прежним.

_________________________________________

[1] Фектоны – титулованные представители среднего класса.

[2] «Бычьекровые» – окропленные кровью жертвенных быков, в переносном значении так называют в Эфилании нечто важное, почти сакральное.

Власть Богов

СЦЕВОЛА

Колокол ударил второй раз. Час, к которому готовили его Боги, близился, ещё один удар языка кампана, висящего у потолка – и воспоёт магистру хор сенаторских оваций.

Хаарон не покидал его: его электорат, его уверенность. Текст выступления – написан в голове и на устах. Он не станет пользоваться свитком… он никогда не пользовался свитком. На кафедре Сенатос Палациум зачнётся будущее, и его надлежит соткать страстными рацеями, выходящими из глубин сердца.

Кто более достоин этого, чем потомок славного рода Ульпиев, веками служивших Амфиктионии? «Никто не сравнится с Нами под звоном колокола», возглашал в сердце Сцевола, «ибо это Наше предназначение!»

В подтверждение его мыслям явился брат – богоравный Магнус. Поддержит ли он его, магистр терзался сомнениями, но чего бы не говорил Хаарон этим утром, в освящённом Талионом союзе с любимым родичем они одолеют весь мир.

Но даже если не случится этого, если Умеющий-Говорить-На-Языке-Сердца в праведности своей будет прав – и безбожник не обратится к истинной вере, как это поколеблет троны Богов? Сцевола продумал всё, его план был гениален, как мироздание. И вот колокол ударил в третий раз, и сенаторы расселись по курульным креслам.

Наподобие водоворота, представлявшего собой мироустройство, зал заседаний состоял из колец, расширяющихся к потолку, и дна – высокой кафедры с монолитным мраморным пюпитром с позолоченными орлиными крыльями и головами. Сцевола сел в середине, шесть аммолитовых зениц трёхглавого орла смотрели на него – казалось, будто еще секунда, и они склонятся перед новым правителем Эфилании.

У правого плеча читал заклинание Хаарон в одеждах из дикого шёлка, у левого Марк Алессай в бирюзовых цветах Флосса общался с Квинмарком Фалько, другие члены верхней палаты рассаживались, кому как было удобно, но Магнус – Его Светлость следил за ним с особой пристальностью – выбрал ярус, наиболее удалённый от него и от Люциуса Силмаеза, у скульптурных фризов. «Думаешь, о любезный брат, что этим ты избежишь выбора между нами?» – Магистр не обиделся, но и не нашёл причин радоваться.

Ещё мгновение назад текло обыкновенное в преддверии великих событий обсуждение. Но пересуды угомонились, только встал за пюпитр Феликс Страборион, представлявший Силмаеза, уже бежавшего, как неуклюжий львёнок, за кафедру. «Львёнок, а не Чёрный Лев!»

У сенехаментора не было тоги. На узких плечах лежала мантия жёлтых оттенков, перевязанная коричневым поясом, на запястьях медные браслеты с символами, незнакомыми ни ему, ни Хаарону – одна из рук являла собой протез, в большей степени скрытый за рукавами и браслетом, где и когда сей благородный муж потерял её, никому неизвестно, как неизвестно было, сколько он заседает в Сенате на посту сенехаментора (Сцевола был ликтором, а Феликс Страборион уже возглавлял сенехаристов и входил в список почёта Сенатос Палациум).

«И что нашёл он в презренном Силмаезе?» – кольнул вопрос.

Призывая ко вниманию, самый таинственный сенатор сложил пальцы в букву «о».

– Почтеннейшие, достославные! – Ниже чем двойной авлос; как жужжание шмеля внутри вазы, раздался его голос, открывающий Выборы. – Три весны прошло, когда, как и сегодня, в последний день месяца Великого урожая, я открывал заседание, пользуясь вашей благосклонностью к моим трудам, и выдвигал своего бессменного кандидата Люциуса из Скаваллона. Поэтому, как солнце совершает свой путь от востока до запада, повторяя свой бег, так и я хочу повторить незыблемые на мой взгляд истины. Fermere[1], день голосований – день перемен. Эфиланский Народ собирает урожай пшеницы и ячменя, запасаясь на зиму, эфиланский же Сенат должен собрать урожай голосов и реформ – чтобы запастись стабильностью и порядком на грядущее троелетие. Xadere[2], опыт дебатов с этим дворянином, – его механическая рука устремилась к выправленной фигуре Силмаеза, – доказал мне, что он достоин вновь выдвинуться на пост консула, как то позволяет Закон. Считаю, что нет лучшего кандидата, чем опекун Её Высочества!

«Мы были высокого о тебе мнения, Феликс Страборион, но ты такой же глухой к истине, как и твой железный обрубок, высокопарно именуемый частью тела!»

– Он поплатится за свои речи, – поклялся Сцевола.

– Истинно, – отозвался Хаарон. Уста Марка Алессая сдвинулись в мстительной ухмылочке, когда он повернулся оказать магистру моральную поддержку:

– Я своими руками прогоню его по волнам, не сомневайтесь.

Сенехаментор завершил речь. На его место встал бывший консул.

– Слушай и запоминай, – рекомендовал Хаарон. Сцеволу переполняла уверенность, что рекомендации ему безнадобны, ибо ничего дельного Силмаез выговорить не способен.

– Друзья, – он опёрся на пюпитр, – на прошлых выборах я говорил, что отъезд Архикратора нисколько не повредит нашей Амфиктионии, ведь испокон веков в отсутствии Его Величества ею правит Сенат под предводительством консула. Так был ли я хорошим консулом, друзья? Или, как думает мой оппонент, я не более чем заноза у него между бёдрами? – По рядам прогулялся приглушённый смех. Сцевола, напрягшись, скрипнул зубами: «Боги, прокляните его… ещё бы Мы сквернословили, нет!» – Прежде, чем подумаете об этом, вспомните, что принесло Амфиктионии троелетие моего консульства. На севере были проложены тракты; кипит работа в кузнях, где куются острейшие мечи для наших войск; некогда разрушенные форты отстроены и приведены в порядок, а служба в Легионе стала выгодной и престижной! Вы всё ещё не вспомнили? Не забудьте про последнее. Самое главное достижение за несколько лет – это наш союз с Вольмером. – «Глупец глупцов, ты ошибку принял за шедевр!» – То, чего с таким трудом добивался Его Мудрое Величество, наконец подходит к своему завершению, план реализуется, уже практически больше половины сработано! Нет? Вы не понимаете, о чём я? Вот, вижу, хмурятся те сиятельнейшие на пятом ряду. Марк Алессай, что вы повернулись? А что же ты, Гай Ульпий Сцевола, ты прямо проедаешь меня своим взглядом! – Силмаез хохотнул, магистр посмотрел на Хаарона, ища поддержки и утешения, но жрец продолжал смотреть, а Лев – говорить. – Когда мы встречали Шъяла гир Велебура, посла князя Арбалотдора, в Обеденном зале, многие были возмущены, если не на виду, то внутри… И я понимаю вас. И я разделяю ваши мысли! Но край за Ветреными горами всегда был бесчеловечно богат, люди, которых мы называем дикарями, строят города, дома и справляют праздники, как мы, эфиланцы, о бережливости Восточных Государств ходят легенды, и совершенно удивительно, какую злую шутку сыграла с нами история, не позволив полководцам Амфиктионии продвинуться дальше Скаваллона, к Долине Рохгадунн и к Дальним Землям. – Безмолвно выдержав секунду, Люциус Силмаез снизил глубину голоса и заговорил, как будто сам участвовал в этих бесплодных походах. Лжец и лицемер, подумал Сцевола. – Вселенная дрожала перед нашими войсками, и всё же добрая её часть нам и сейчас неподвластна!

– Ты забыл про альянс, Силмаез? – встал Марк Алессай, все взоры временно обратились на него. – Валент Аверкрос и Камронд Аквинтар владели миром, про это ты тоже забыл?

– Хорошо, что вы напомнили, – словно бежал говорящий, но это была очередная уловка, Сцевола расщёлкивал ораторские ходы, как пиниоли. – И к чему привёл этот дуумвират? Альянс распался и Амфиктионию снова отрезали от Загорья. Они не владели миром, это сказки, которые мы выдумали, чтобы оправдать наши неудачи, в действительности же всё было намного иначе… Варрон согласится с моим ходом мысли, да, сиятельный Варрон? – Сцевола проверил его реакцию. Ответа от Магнуса не последовало, и Лев усмехнулся. – Я предлагаю действенный способ сделать выдумки реальностью. Мудро начали Аверкрос и Аквинтар. Но они полагались на дипломатию, мы же с Архикратором Тиндареем рассчитываем на кровь. Верно, кровь связывает живую плоть – и она же связывает государства. Недавно цезарисса Меланта была приглашена в Вольмер, она приняла это приглашение, и очень скоро состоится её свадьба с Арбалотдором. – В напряжённом воздухе Сенатос Палациум поднялся подозрительно спокойный ропот. Сцевола почувствовал себя оскорблённым: цивилизованную женщину отдают дикарю, а никто и угрозы в сторону Силмаеза не бросил, какой абсурд! – Подобно всем нам, князь Арбалотдор смертен, и однажды Долина Рохгадунн, связывающая Западный Вэллендор с Восточным, станет оплотом нашей торговой и политической экспансии. И вот тогда, друзья мои, под предводительством Её Величества мы фактически овладеем миром. То, что лишь снилось Камронду и Валенту, станет явью.

– Погодьте, погодьте, ради богов, – заладил Квинмарк Фалько, не самый плохой из Сената по мнению Сцеволы. Предводительство, экспансия и оплоты – это язык его ремесла (но и ремесла магистра тоже). – У нас нет такого количества детей архикраторской крови, чтобы угодить всем загорским князькам.

– Нам нужна лишь Долина Рохгадунн, – ответил Силмаез.

– Вы предлагаете войну? Но это безрезультатно, три из пятнадцати наших легионов отправились на Дальний Юг, ещё два в землях гюнров, остальные разбросаны по Эфилании. Знаете ли, охранять порядок на этих территориях стоит мне денег и людей.

– Мятежники грабят путников, – вторил ему шёпот. – Пираты, бандиты, убийцы…

Сцевола мог бы подписаться под каждым словом.

– Именно поэтому, друзья мои, – невозмутимо продолжил Силмаез, склонившись над пюпитром, – я объявлю массовый призыв в Легион, важно переобучить и перегруппировать все центурии, поскольку это, – он ткнул указательным пальцем на воображаемую цель, – залог нашей победы. Вольмер богатая страна. Он потянет наши расходы.

– Вы забыли о плебеях, – воспротивился Магнус, что для Сцеволы явилось желанной неожиданностью. – Что им делать на чужой войне? Какая выгода людям?

– Я ставлю на то, что с течением времени мы избавимся от плебейского сословия, как такового. Уравняем их с эквитами – материально и юридически. Легендарное богатство варваров позволит избавиться от нищеты, не этого ли вы хотите, Варрон?

Он отвечал со всей свойственной ему горячностью.

– А если они не захотят воевать? Заставите? Какое право вы имеете принуждать их, свободных граждан, к рабству? – Сцевола восхвалил Богов. Редчайшая минута, когда своевольный ум Магнуса шёл на пользу общему делу.

Силмаез, не раздумывая, отвечал:

– Если не хотят воевать – не будут воевать. Даю слово.

– Никто не захочет, – развил мысль Марк Алессай.

– Но тот, кто будет воевать, получит плодородные земли за Ветреными горами, – убеждал Силмаез. – Что во многом облегчит избавление от плебса. Я так же планирую передать суд над плебеями специальному коллегиуму под патронажем народного трибуна. Недавнее происшествие с гюнром из Флосса очень печально, оно показало, что судьи-преторы не справляются со своими обязанностями. – «А справляются ли сенаторы?»

Убелённая сединами голова сенехаментора наклонилась к Люциусу. Феликс что-то сказал на ухо – не умей Сцевола читать по губам, он так и не узнал бы, что сенехарист одобряет его речь, «хорошо сказал, Лев, я не сомневался в твоей разумности», но «не хочешь ли дать высказаться другому?» Ему было интересно послушать, что же скажет «этот Ульпий, наевшийся свиных бобов[3]».

Уязвлённый магистр твёрдо решил расправиться с Феликсом, когда победит. Они ещё ничего не слышали, а уже готовы оценивать его, лицемеры!

– Речь моего кандидата подошла к концу, – официально объявил сенехаментор, захлопали Люциусу все, но Сцевола надеялся, что формально. – Приглашаю за кафедру Гая Сцеволу из семьи Ульпиев! Выйдете, сиятельный.

С этими словами он вместе с бывшим консулом сел между вечных подпевал Люциуса: грязнокровки Нинвары Кинази (в ней угадывалось жутчайшее кровосмешение амхорийца с цивилизованным аквинцем) и квестора Денелона. Вот этого последнего Сцевола ненавидел. Ходили слухи, что Денелон из плебеев – такому, как он, не позволяется даже касаться пальцем курульного кресла, не то что сидеть на нём.

– Удачи, твоя светлость, – изрёк верховный авгур, и в его очах чище сапфира Сцевола различил лестное, очень лестное предвкушение, которое бывает у учителя, когда ученик его превосходит. Он не показывал ему речь, но Хаарон читал её по его глазам, его улыбка делалась шире – а глаза сверкали ярче.

Затем оба они – и Сцевола, и Хаарон – взошли на кафедру. Без смирения, как подобает владыкам Амфиктионии, под мелодию обворожительных кифаристок, приглашённых специально, и воскурения фециалов, что тоже взобрались, рассеивая очарование ароматов по ничего не понимающему залу сенаторов.