Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 35 страниц)

– Как называется это место? – внезапно спросила она.

– У него нет названия.

– Как? – Она повернулась к нему. На её лице проскользнул лучик удивления. – У всех берегов должны быть названия.

– Там, откуда вы, возможно. Но это особый берег.

– Как-то это… непривычно, что ли. – Юстиния обернулась на морской прилив. – На архипелаге я знаю все берега.

Она сняла башмачки и босыми ногами подбежала к воде.

– Эй, давайте сюда!

– Солнце уже почти зашло, Юстиния. Скоро будет холодно. Нам лучше вернуться во дворец.

– Какая вода! – Юстиния будто не услышала его. – А почему этот берег такой особый?

«Потому что ты ходишь по нему».

– Есть старое плебейское поверье… рассказать? Но обещайте, что затем Мы уведём вас обратно.

– Тогда разувайтесь, благородный магистр! – кинула она, умываясь волной. – Или вы боитесь воды?

– Зачем Нам разуваться? – Сцевола издал скупой смешок. – Наши ноги прекрасно чувствуют себя в сандалиях.

– Да ладно вам, господин! Неужто Ваша Светлость никогда не отдыхала?

Сцевола набрал воздух в лёгкие. Ему не хотелось смущать девушку, но и лезть в воду, уподобляясь ребёнку, тоже.

– Ваша взяла. – Он принялся развязывать сандалии. – Но если Нас увидят в таком неприятном положении… нет, пожалуй, Мы останемся на песке.

– Ну уже что-то! Давайте своё поверье…

Когда ступни коснулись пляжа, в кожу пробрался приятный холодок, зёрна песка защекотали её. Сцевола предпринял пару шагов к Юстинии, но от морской воды держался в стороне.

– Поверье..? – переспросил он.

– Вы хотели что-то мне рассказать.

– Ах, верно, верно. Про безымянный берег. – Он, раздумывая, запустил руку в волосы. «Поведать ей всю историю или вкратце? Всю – будет красиво, женщины любят красивые истории, и она это оценит. Вкратце – поскорее освободимся…»

Недолго думая, он остановился на первом варианте, обещая себе по возможности сокращать рассказ.

– У этого берега никогда не было названия. – Прибой приглушил его голос, и Сцеволе пришлось повторить. – У этого берега никогда не было названия, поскольку старик, что погиб здесь, проклял это место. – Магистр сделал паузу, когда Юстиния присела на камень. – Его имени история тоже не сохранила, как и имён трёх его дочерей, что жили в хижине неподалёку от берега. Все трое любили отца, но лишь одна, старшая дочь, обладала завидной красотой, и деревенские отщепенцы безнадёжно искали её руки. Младшие же ей завидовали, у мужчин они не пользовались ни любовью, ни известностью, были скверны характером и скудоумны. И вот однажды случилось так, что Боги вселили младшим дочерям злые помыслы. Им показалось, что старик более всех любит старшую, как будто за её красоту, хотя это было и не так, ибо какой родитель дорожит своим ребёнком за его лицо? Но они были ослеплены ревностью. И тогда прибегли они к обману, столь страшному, что даже Богам он стал противен.

– Что это за обман?

– В праздник летнего солнцестояния они подозвали девушку к берегу, многажды называя её имя, и убили её, ударив головой о камень, на котором вы сидите.

Брови Юстинии приподнялись. Она глянула на гладкий булыжник под собой.

– Говорят, перед смертью младшая дочь призвала сирену, назвав её Левсеноа, что значит Мстительница Морей. Убоявшись этого имени, девушки сбросили её в яму, а сами вернулись к отцу и сказали, что старшая его дочь покончила с собой, утопив себя в море. Долгое время с тех пор горевал старик, и взывал Богам, говоря «Ежели вы забрали её у меня, так дозвольте хотя бы проститься с её телом…» Но Боги молчали, и потому старик решил, что найдёт её сам. Он взял лодку, оставил хижину и отплыл утром. Случилось так, что он попал в бурю, и вышла из вод сирена, и сказала ему: «Зря отправился ты в плавание, ибо дочь твоя на берегу, кровь её взывает к отмщению». Удивился старик, опечалился. Знал он, что перед ним сама Левсеноа, царица сирен, о которой у берегового народа ходили недобрые слухи. И сказал он ей так: «Не знал я, о госпожа, ибо сказали мне дочери мои, что она бросилась в море. Прошу лишь самой малости: позволь мне вернуться живым и упокоить её дух!» «Позволю, – отвечала Левсеноа, – если поклянешься, что взамен две других твои дочери будут принесены мне в жертву, когда опустится ночь!»

– Какая-то жестокая сирена, вы не находите?..

– Старик подумал о том же, – улыбнулся Сцевола. – И решил перехитрить морского духа. Сказал он, что выполнит клятву, как только вернётся домой, но оказавшись на берегу, и похоронив дочь в кургане неподалеку от того места, где она умерла, старик увёл других дочерей в леса и более не выходил к морю. Со временем Левсеноа узнала об этом. Разгневалась она на старика, на коварный род людской, и пожаловалась Талиону, прося его о возмездии, и тогда Талион обернулся погибшей девушкой, и пришёл к старику. Неким образом (одному ему известным) бог выманил клятвопреступника на берег, и там совершил свой суд: отрубив ему конечности, бросил на съедение крабам, сказав, что скоро сюда придут его односельчане, и если он хочет попасть в загробный мир, то должен передать им, что отныне это место будет называться особым Именем, и они должны чтить его, как священное. Так Боги отомстили старику за нарушение клятвы.

– Он выкарабкался?

– Кто, старик? О нет. Как и предрёк Талион, его нашли рыбаки. Они спросили его, кто сделал с ним это? Он же, находясь при смерти, уже изъеденный и покрытый язвами, отказался говорить, а берег сей завещал оставить безымянным. Старик пригрозил проклятьем всякому, кто попытается воспрепятствовать его завещанию.

– Но ведь он нарушил клятву, причем здесь проклятье?

– Имена есть вотчина божеств, – пояснил Сцевола. – Старик поклялся своим именем, его дочь призвала имя Левсеноа перед смертью, а Талион требовал рассказать о береге другим людям. Но даже Боги не властны над тем, что не имеет названия.

– А берег не выглядит проклятым, – она посмотрела вокруг, – даже напротив.

– Это глупая сказка, – пожал плечами магистр.

– Но… что стало с его дочерями? Теми младшими?

– О, говорят, что их ждала участь страшнее. Их невинная кровь окрасила берег в розовый цвет, а слёзы сделали морскую воду солёной, столько их было! Увы, плебеи обожают сочинять небылицы.

– И хорошо, что небылицы. – Юстиния брезгливо скривила губки.

– Почему?

– Я ждала какой-то… ну… красивой истории, знаете ли. Без «убил», там, «обрубил руки» и так далее. Брр.

Сцевола в растерянности покачал головой.

– Слуга правосудия может ли рассказывать другое?

_____________________________________________

[1] Диплодион – отворот хитона, напоминающий короткую кофточку без рукавов.

[2] Лярва или лемуры в эфиланской мифологии считаются злыми духами животных, умерших в стенах человеческих жилищ. По поверьям они ведут себя аналогично полтергейстам.

Судьба

МЕЛАНТА

Сознание прояснялось так долго, как отмокало бы платье, вывешенное в дождливую погоду.

– Чудо, что ей удалось уцелеть. – Старческий голос, изрезанный «шипящим» калхинским[1] акцентом, донёсся из пустоты.

«Что со мной? Что это за люди?»

– Узнать бы имя виновника! Клянусь, он дорого заплатит! – отвечал калхинцу кто-то похожий на опекуна. Но что за странные нотки? Ярости? Страха? Я лежала на чём-то мягком, укрытая одеялом; в ушах шумело, и вполне могла ошибиться.

– Не уверен, что знаю, – сказал калхинец. – Пока удалось установить лишь самую малость.

– Говори!

Первую долю ответа я не расслышала. Попыталась открыть глаза, но их щипало от света. От сковавшего паралича едва могла пошевелиться.

– …поэтому кое-кто полагает, что целью были не зрители. Те погибли или ради устрашения, или как издержка. Её Высочество была главной их целью.

– Консул! Консул! Она с нами!

Я не верила своим ушам. Луан… та самая Луан. Она находилась рядом, и это лучшая новость, какую я представила бы, за исключением разве что возвращения дядюшки Тина. Её голос обогатил облегчением, сравнимым с утолением жажды, но и напомнил о том коридоре, где я потеряла её, о комнате, где едва не…

– Феликс, оповести наших друзей. – Я слышала шаги по каменному полу. – Если заговорщики хотели убить её, нельзя задерживаться, они попытаются снова.

«Феликс… Страборион?..»

– Сколько лекарству осталось? – спросил Люциус.

– Минута, может больше, – ответил тот же старческий голос, теперь я не сомневалась, что Люциус говорил с сенехаментором. – Разрешите удалиться?

– Сообщи, если что-то узнаешь.

Удалялся гул сапог.

– Л… л… уан, – выжала я из уст, как каплю из сухого лимона.

– Я здесь, – отозвалась служанка. – Всё будет хорошо, скоро вы сможете встать. Главное, вы живы.

«Главное, что ты со мной, моя Лу… моя родная Лу!»

Неизвестно сколько минут протекло прежде, чем я стала приходить в себя: до того вялыми ощущались эти мгновения, до того грузными, как если бы тащила за собой горы, тянула древесные брёвна. Со временем разум посветлел, будто утренняя заря, обрывки памяти склеились в единое целое. Морок, стоявший перед глазами, сделался картинкой, и сохранялся только шум, жмущий перепонки, но я была счастлива и тому, что видела Луан и слышала мускус её волос.

– Где я? – первое, что спросила. По белому потолку рассыпались узорчатые переплетения. – Это дворец?

– Вы в западном крыле, – сказала Луан. – Это лечебница.

– Что… произошло? – Голова кружилась. Я уцепилась в постель, боясь провалиться в сон.

– Ещё бы немного, и ты погибла на ипподроме, – пояснил консул. Его губы вытянулись в сухую улыбку. Глаза тревожно заморгали. – Если бы не один из наших сенаторов. Хорошо, что ты отделалась лёгкими ожогами.

– Но… я… Почему… Как..?

– Не хотелось бы нагружать тебя подробностями. – Он заботливо поправил моё одеяло. – Ты помнишь что-нибудь?

Я помнила многое, и не верила, что забуду. До сих пор я не видела смерти ни разу, лишь доблестные воины погибали, и те – за прекрасных дев, но поразительно, как смерть была далека от книг и дядюшкиных сказок, как жестока и беспощадна! Без Луан меня затоптали бы в два счёта. И тот господин в зелёной тунике…

– М-м… не знаю. Всё произошло так быстро…

Восстанавливая канву событий, я случайно споткнулась об ещё одну вещь. Ту, ради которой появилась на ипподроме, ради которой приняла предложение Толстого Шъяла и, возможно, если бы не эта вещь, никогда б не появилась на игрищах. Свадьба с Арбалотдором! Вопрос сам рвался наружу:

– Это правда, что я… выхожу замуж? – Я посмотрела на Луан, ожидая узнать, что ей известно о планах Люциуса. Но служанка вскинула глаза на консула.

Лицо опекуна приняло серьёзное выражение.

– Действительно, – кивнул он, – и это не обсуждается.

«Как это не обсуждается?!» – постеснялась я спросить.

– Посол разрешил мне подумать. – Не сразу мне удалось вырвать запоздалый аргумент из тенёт сомнений, и ещё труднее поднять язык.

– Не имею понятия, что он тебе разрешил. Бумаги уже подписаны, и как только поправишься, а случится это очень скоро, тебя отошлют в Вольмер. Не бойся. Ты давно готовилась для этой роли.

От слов «отошлют в Вольмер» и «готовилась для этой роли» я зажмурила глаза и тихо всхлипнула: уж лучше бы погибла тогда, уж лучше бы задохнулась в дыму, всеми оставленная, чем стать невестой вшивого дикаря!

– Надеюсь, что не поправлюсь, – уронила я холодно и отстранённо, ужаснув Луан. – Живой ни за что не пойду в Вольмер, я клянусь, клянусь!

– Это не конец света, – беззлобно, но категорично ответствовал Силмаез, обернувшись у выхода. – Поверь, однажды ты скажешь мне спасибо.

Слёзы наворачивались на глаза.

– Лучше бы я погибла вместе со всеми! – крикнула ему вослед, но консул был неумолим.

Тёплые слёзы заливали щёки, солью оседали на губах, капали на грудь. Я посмотрела на Луан, не зная, почему, может потому, что хотела услышать слова утешения, или думая, будто подруга заступится?

Луан вернула мой же взгляд, полный сожаления, и наклонилась ближе.

– Ну что вы так перепугались? – Губы служанки дёрнулись в полуулыбке. – Он прав, это не конец.

Если это – не конец, что тогда конец? Серджо говорил, я будущая Архикратисса… я не хочу быть варварской вождихой!

– Давай убежим? – вполголоса предложила я.

– Что?

– Из дворца – убежим!..

– Нет. – Девушка неодобрительно зажестикулировала. – Куда вы побежите? Если ипподром, окольцованный стражей, был разрушен, то открытые улицы опасны вдвойне!

Сделав глубокий вдох, я отвернулась. Луан права, это глупая затея. У меня нет родственников вне Аргелайна, да и при всём желании не умею я жить, как Симмус Картограф, беглянкой. Кроме того, если вернётся дядюшка, что ему скажу… что убежала, как дура?

– Серджо говорил, что я не должна никому позволять манипулировать мной, а если прямо сейчас мной манипулирует консул Силмаез?

– Не думаю, – проговорила Луан. – Вам, кстати, уже лучше?

– Отвратительно, если честно. Не могу понять, в чём я провинилась?

– Нет, я про здоровье. Стоять можете? Голова не болит?

– А… да, уже нормально.

Луан кивнула каким-то своим мыслям.

– Зелье мастера Феликса идёт на пользу вам.

– Просто… – Я бухнулась на подушку. – Просто не понимаю, к чему всё это.

– Может быть, вам поговорить с Серджо?

– А что, мысль. – Повернула голову к Луан, но взгляд устремила на окно. – Только занятия у нас через два дня, а я столько не вытерплю.

– Можно устроить это и завтра. Господин Серджо против не будет, с учетом вашего… э-м, случая.

– Случая? – Я вытерла щёки краем одеяла. – Это катастрофа.

– Ой ладно вам! В конце концов, путешествие в Вольмер состоится не завтра.

– Обещаешь, что мы вместе пойдём?

– Даю слово. – Луан улыбнулась. Обнадеживающе. – Кстати, раз вы чувствуете себя хорошо… не пойти ли нам в Арборетум? Я слышала, что свежий воздух укрепляет здоровье.

– Не думаю, что это изменит что-то.

– А вдруг?

Ладно… хуже не будет, наверное.

– Ты найдёшь Серджо? – Наставник рассказывал о деяниях моих предков, и у кого, как не у него, я могла найти ответ. – Я завтра к нему зайду.

– Обязательно ему передам, – сказала Луан. – Ну что, пошли?

С кровати я поднялась нехотя. Первое время голова кружилась юлой, и я остерегалась упасть, однако понемногу-потихоньку освоилась и страх, а вместе с ним и головокружение, ушли сами. Закрыв дверь в палату, Луан помогла с переодеванием. Некрасивую ночную рубашку сменила туника с мафорием[2] фисташкового цвета. Отвечая, что случилось с тем платьем, которое я носила на игрищах, Луан пообещала заказать точно такое же, но поновее. Старое же пришло в негодность, когда господин в зелёной тунике нёс меня через огонь. В свою очередь я испустила невесёлый вздох: это не первая потеря и, поди знай, последняя ли?

* * *

В роще Арборетума мы любили одно тайное место, которое называли гротом, хотя по сути дела то были наваленные булыжники, поросшие мхом и актинидией. Кустарник жимолости маскировал эту маленькую отдушину от назойливых глаз, назойливых ушей, всех степеней назойливости, которые я знала в суетливом дворце.

Я появилась в нашем потаённом убежище второй раз за год, хотя когда-то в детстве приходила сюда ежедневно и вместе с Луан мы играли в инцисуру – игру эту, между прочим, изобрёл народ, из которого происходила Лу, когда-то чтобы убить время, а теперь его умастить.

И если число посещений сократилось, то сегодня мы возобновили традицию: как и раньше, начала я – загадала имя и дала подсказки, а Луан получила две попытки, чтобы его отгадать. Если она отгадывала, то выцарапывала на потолке засечку, обозначающую правильный ответ. Тогда я выбирала имя посложнее, вторичная отгадка равнялась уже двум зарубкам. И если Луан не отвечала, наставала её очередь задавать каверзные вопросы: ехидно улыбаясь, подруга задумала слово, а я усиленно размышляла, но не более, чем минуту, пока не приходилось говорить.

Использовались строго имена людей при дворе. Побеждала та, у которой засечек выходило больше всего – и сегодня лавры достались Луан.

Эта игра избавила от волнений, освободила меня на время. Я расслабилась, оставив далеко позади ужасы полыхающего ипподрома, и мир заиграл новыми красками – или это были прежние краски, но в новых тонах?

Хотелось, чтобы состояние утихнувшей тоски навечно отыскало дом в моей жизни. Но я жаждала возможности излить душу, наполняемая странной верой, будто время наступит – и я поймаю то словечко, которым исчёрпывается объяснение произошедшего. Катастрофы, отъезда, будущей свадьбы… у этого должен быть смысл. Дядюшка Тин, например, всегда искал в словах своих советников зерно истины, а я что, хуже?

Может и хуже. Может вообще не повезло родиться наследницей, и простолюдинки такими вопросами не задаются.

– Неприятный человек этот Шъял, – посетовала я, – такой жирный, фу! Как опекун вообще согласился на какие-либо его предложения, это жуть…

– Я думаю, князь Арбалотдор намного красивее.

– Ненавижу!

– Посла? Позвольте, чем он заслужил вашу ненависть?

– Всем. – Я увидела муравья и со злости придавила его. – Он прожорливый и гадкий, гадкий до мерзости. А мы с ним сюсюкаемся, будто так и надо. Если я когда-нибудь буду Архикратиссой, я оборву связи с жирдяем и его дикарями.

Луан развела руками.

– Вы же знаете, даже Сенат о нём печётся.

– Почему?

– Я не знаю, почему. Там, откуда я родом, слова «почему» не существует.

Такой ответ не устроил меня.

– Но должна же быть причина! А ты знаешь больше.

– Всё, что я знаю, это то, о чём судачат во дворце слуги, никому не нужные, Ваше Высочество, кроме своих господ. Если хотите знать моё мнение…

– Хочу! – выпалила я.

– Я думаю нам нужен гир Велебур. Мало кому хочется терпеть его, по мне он тоже противный, как слизень, простите за откровенность. Однако даже консул понимал, вспомните, что Вольмер нужен вашей стране.

Я обняла ноги, воткнув подбородок в ямочку между коленями.

– И всё же мне не хочется ехать с ним…

– Милая моя, вы видели Шъяла всего пару раз, а уже не любите его так, словно вас принуждают спать в одной кровати.

– Не каркай! – подняла я пальчик. – Вот был бы здесь дядюшка, он бы ему надавал, и так, что тот не появился бы у нас больше века! – Опустила руку. – Но моего дядюшки нет, а посол есть. Это не справедливо. Это ужасно!

– Сожалею, – утешающим голосом сказала Луан и придвинулась. Я шмыгнула носом и затихла, вслушиваясь в собственное дыхание.

Как раз в этот момент что-то треснуло. Зашуршали листья. Незнакомые голоса проявили себя в опасной близости от грота: мигом мы пресекли беседу, и я позвала Луан за собой, предлагая проверить, кто же посетил нас?

Я спряталась под жимолостью, накинув мафорий дабы густые волосы не увязли в ветвях. В десяти шагах от зарослей стояли мужчины в панцирных доспехах, какие носит дворцовая стража.

Один был низким, с пухлыми руками и постоянно вытирал нос, другой – косматый – издали походил на гюнра, с бородой, похожей на утиный хвост.

– Кто там, Ваше Высочество? – поинтересовалась Луан.

– Тсс, – тихонько шикнула я, больше половины того, о чём разговаривали мужчины, не достигало слуха, и я прокралась дальше, забыв, что глубоко увязла в кустарнике и выбираться будет сложнее.

– И долго он так валяется? – Дошёл гнусавый голос косматого.

– Пхех, спросишь тоже, – сказал его пухлый собеседник. – Я его таким нашёл.

И взорвался громким кашлем.

– Слушай, ты доконал меня. Хватит пёрхать! – огрызнулся косматый. – Лучше думай, как нам его унести.

Внезапно пухлый отскочил.

– Твою центурию… он просыпается.

– Шшшто за… шшшто за прекрасссная дева!.. – пьяным вусмерть говором пробормотал мужик, что лежал в кустах, Я видела только две ноги в сапогах, скоро показалась и рука. – О любииимая…

Он задел ветку, та хлестнула его по руке.

– Хэй, ты чего! Ну да, да… ик!.. я надрался… но я же не специально!

– Не, надо его уносить, – почесал затылок пухлый. – Только ка… каа… аапчхи!.. как? Два солдата тащат своего командира по кустам это… ну, мягко говоря, подозрительно.

– Так, давай, ты за ноги, я за руки. – Он пригрозил кулаком. – И, сука, больше не пёрхай! Донесём его до ворот, а там оставим. Если кто увидит, скажем, мимо проходили.

– Любииимая… – протянул их поддатый командир, пытаясь встать. – Я… ух… ща тебя поцелую… уже ща…

В тот же миг он повернулся на правый бок и рыгнул, зычно, как заревевший медведь. Фу, как мерзко. Я услыхала позади себя хохот Луан. И чему та радуется? Это же гадко, так себя вести. Вроде бы и эфиланцы, а хуже варваров!

– Давай лучше ты за руки! – прохрипел, закрываясь перчаткой, пухлый солдат.

Его косматый друг закатил глаза.

– Флавий, если ты не закончишь придуриваться, мы и до вечера не управимся.

– Но…

– Давай-давай. Ерунда война, главное стратегия. – И вдруг косматый кинул взор на жимолость. Его раскосые глаза насторожились, будто он заметил притаившуюся за листвой стаю волков.

Я приникла, мелкими вдохами вбирая сырой воздух. Сердце билось, как дробь литавра. Я до такой степени перепугалась, что стайка приставучих комаров, закативших коммос в правом ухе, волновала меня меньше, чем стражники.

Нерешительно приподняв подбородок, я выглянула с тем чтобы узнать, смотрит ли он до сих пор. Но косматый исчез вместе с пухлым Флавием так же спонтанно, как и появился. С собой они утащили и пьяницу.

– Правду говорят: боги, даруйте людям эля, и они принесут вам зрелище, – отметила Луан, заливаясь смехом.

– Пойдём во дворец… что-то я не хочу больше здесь находиться.

Узловатая ветка больно поддела спину, а ещё одна стащила капюшон, поставив перед необходимостью ползти задом. Волосы, вымытые только недавно, выпачкались в паутине.

– Пойдём, пойдём, – торопила я.

* * *

Укрытие осталось на добрый десяток шагов позади и, купаясь в нежданно посетившем чувстве защищённости, я разрешила себе обменяться с Лу парой словечек, изобретая какое-нибудь развлечение, ибо день ещё не клонился к закату, близко обед и времени валом.

Луан же никак не могла отойти. Вспоминала – смеялась, стоило ей забыть – как смех вновь пробивался, и она опускала голову, пряча его в ладонях.

– Не знаю, как ты, – поджала я губки, – а я не нахожу ничего весёлого.

– О, я просто… да, неважно, не удержалась.

– В твоих краях ржут с пьяниц? – Было непонятно, как можно издеваться над человеком, тем более в таком положении. – Это считается нормальным?

– Ой, простите. Больше не повторится, честно! – И снова нагло прыснула.

Эх, ты… Дядюшка говорил, пьяный человек подобен животному, которое умирает, и потому смеяться над пьяными безнравственно, а для наследницы и вовсе непристойно. Но что было взять с Луан? Она служанка. И в её краях так было принято – смеяться по поводу и без повода…

* * *

По возвращении в гинекей я перво-наперво заперлась. Луан приготовила ванну – наступила пора смыть грязь и тщательно прочистить волосы. Раздевшись, я погрузилась в бронзовый резервуар, уснащённый молочной водой, мёдом и экстрактом миндаля – и откинула плохие мысли.

В это время Луан перечёсывала мне волосы, отвлекая рассказом о блюдах, какие подадут на обед.

Сладкие запеканки, омлеты, финики, запечённые цыплята, креветки с гарниром, в том числе виноградное печенье. Самое главное – этот обед предназначался лишь для нас, а значит толстяк Шъял, опекун и все советники будут есть в другом месте!

Я запрокинула голову и взглянула на подругу сверху вниз. Та улыбалась, не прекращая расчёсывать пряди.

– А знаешь, что, Лу…

– Что? – подняла она бровь.

– В день, когда я сяду на трон, ты прекратишь быть просто служанкой. Нет, ты будешь… ты будешь… моей правой рукой. Ну как? А?

– У Её Высочества прекрасное чувство юмора.

– Но я ведь правду говорю!

Янтарные глаза Луан поблекли.

– Нет-нет, что вы, – запротестовала она, не теряя улыбки, – это большая честь, я всего лишь…

– …моя подруга, нет? – Очень хотелось верить, что да.

– При дворе много других людей, больше чем я знающих, как управлять Амфиктионией, – пояснила Луан. – Разве вы забыли, что любит напоминать господин Люциус нам обеим? Я женщина не знатных кровей. И, между нами говоря, – её голос перешёл в шёпот, – не очень разбираюсь в политике. – Положив гребень на стол, Лу села около ванны. – Забудьте об этой мысли. Ради нас обеих.

«Если ты не разбираешься в политике, то я и подавно…» – хотелось возразить.

– Вы посмотрите-ка!

– Что-о? – протянула я.

– Пока вы болели, нам подкинули новый выпуск Дьюрна.

– Не может быть. – Акта Дьюрна уже молчала сколько… – И что пишут?

– Посмотрим… ага…

Минуты две Луан безмолвно водила по свитку глазами. Акта Дьюрна – лист с рисунками, который наматывали на стержень. На этом листе художники делали зарисовки событий, после чего текст рассылался курьерами по заказчикам. Конечно же, заказчиком была и Базилика-из-Калкидона.

– Ну? Что там? – тормошила я.

– Город на ушах. Во-первых, все обсуждают судебное дело некой Клавдии из Флосса. Представьте, дочь одного из самых знаменитых семейств Амфиктионии пропала! Обвинителем выступит сам магистр оффиций, защитником народный трибун – тот, кто спас вас! А вот судей пока не выбрали. Интересно, что из этого выйдет? Так, посмотрим, во-вторых… хм, сбор урожая совсем близко. Заседание Сената. Писчие бросают монетку, кому достанется пост консула. Ставят на вашего опекуна. Но и говорят, что Чёрный Лев новый срок не выдержит. Час от часу не легче… а ведь жили как-то без суеты!

– Почему его зовут Львом? Он оборотень?

Она ополоснула мочало в воде.

– Нет, оборотней не существует, Ваше Высочество. Но, говорят, он бывает свиреп, как зверь. К тому же печать его рода – лев.

– Это точно… Что о нём думают?

– Для одних он ответственный сановник, который держит Амфиктионию от развала, пока Его Величество на Юге, для других капризный тиран. При дворе сплетничают, что он и магистр оффиций не любят друг друга, это и понятно, такой мужчина, как Сцевола, тоже властолюбив.

Глубже скользнув по бронзовой спинке ванны, я склонила подбородок к взмыленной, сладкой, как сахарный песок, воде.

– Я сама буду назначать консула.

– Там, где двое мужчин ссорятся между собой, нам, женщинам, делать нечего; их распри должны быть оружием в наших руках.

Мужчины! Одному меня пообещали, другой вообще ни во что не ставит моё мнение, хотя и зовётся опекуном. Со всем этим, если подумать, люди мирятся без проблем: правда ведь, что страшнее смерти в пожаре? Не свадьба, сказала бы Луан, уж точно не свадьба.

Страшнее смерти…

Да, есть такое. Кое-что, что и требовало того исчёрпывающего слова, объяснения, раскрытия – или как это назвать? Без этого жизнь окажется бессмысленной, дядюшка – заблуждающимся стариком, а Серджо – грубым обманщиком.

Я затаила дыхание и, в конечном итоге, спросила:

– Ответь, как же я буду править Амфиктионией, если уеду из неё?

___________________________________________

[1] Калхины – заболоченный город амфиктиона Талата.

[2] Мафорий – длинное женское покрывало, спускающееся с головы до колен или до пят.