Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 35 страниц)

Улетевшее детство

МЕЛАНТА

Высотою, как орлиное гнездо, с крабьими клешнями, движется Он, истукан в песчаной буре. Лапы огненные, как пожар, сносят крыши домов. «Базилика» – скандируют толстые варвары. – «Возьмите Базилику».

– Мели… Мели! – зовёт дядюшка Тин. – Кто ты?

Облака – в сиреневом цвете.

– Никто, – отзываюсь.

Уплывают на Юг.

– Никто.

Зубы крошатся, как измельчённый кирпич.

– Никто!

Со вкусом едкого дыма.

Дверь хлопнула и прежде, чем самум накатил на Базилику, разбудила меня. За окном – ночь, в гинекон льётся свет. Я заёрзала: «обычный кошмар».

Ласковое касание прогнало его окончательно, и даже в потёмках я угадала заботливую, как материнская любовь, теплоту рук – с пожаром ничего общего.

– Который час?

– Нам пора, – сказала подруга.

В комнату вошли женщины и спешно зажгли свечи.

Я села на край и протёрла глаза. Сперва решила, что – к Серджо, иногда он посылал своего служку, пока спала, и уже в таблинии менторским голосом вещал, что ранний подъём учит дисциплине. Но до того, как Луан захлопнула дверь, я успела заметить, что вместо светловолосого мальчика там стоит дворцовая стража.

– Куда мы? – спросила я.

Луан закрепила на моей груди строфион[1].

– Ваш опекун ждёт… Давайте платье выберем. Вы должны выглядеть отлично.

– Я хочу спать.

Луан, хихикнув, ушла раздавать указания. Одна из женщин, которых я никогда в своей жизни не видела, предложила три платья. Длинную белую тунику с золотым пояском и хлайной[2], выкрашенной в амарант. Лавандовый хитон с прозрачным пеплоном. И далматику, тёмную, с долгополым иссера-желтоватым мафорием.

Сухое лицо женщины вытянулось, когда, не задумываясь, я сонно указала на хитон. Взгляд её – чужой, как у дворовой лайки, на правом глазу бельмо.

Мы в два приёма управились с платьем, после чего Луан заплела мои волосы в косу, спускающуюся к талии. Я видела в зеркале, как служанки собирают духи и платья в мешки, и на своих горбах дотаскивают до порога.

– Зачем они трогают мои вещи? – недоумевала я.

– Как? Разве вы забыли?

Луан надела на меня диадему, застегнула бриллиантовые серёжки.

– Ваша свадьба, – подсказала она, – с князем из Вольмера…

Я горько протянула: «нет».

– Так скоро?

– К сожалению.

Я схватила её запястье.

– Надолго? А ты со мной? Я не готова. Могу позавтракать? Серджо?

Луан залилась смехом. Я смутилась – кончай смеяться!

– Вы едете со мной. Завтрак, скорее всего, ждёт на корабле. За остальное… не ручаюсь. Поднимите голову!

Она скрепила на моей шее ожерелье из ракушек.

– Последний штрих!

Так, спокойно. То, что Луан едет со мной, это главное.

– Мы поплывём через океан?

– Сюрприз. – Она добродушно ухмыльнулась. – Ну, кажется, всё!

– Я даже не приняла ванну…

– В дороге примете. Путь неблизкий. Идёмте?

– У меня назначен урок с Серджо!

– Ваш опекун сказал, что нет времени.

– Ну за что…

– За вашу красоту и ум. – Она подала руку.

– Это нечестно.

– Что поделаешь!

Я повременила уходить из-за столика и погляделась в зеркало. Пряди не так лежат. И диадема кривая. А серьги… боги правые, на них же пятна!

Если Серджо говорил правду и со временем я воссяду на трон – варвары должны знать, к какой судьбе готовлюсь!

– Поправь, Лу. Князь увидит…

– О, простите! Сейчас…

Вчера я ломала голову, представляя его. Он такой, как музыкант, красивый и молодой? Или как Шъял, горы сала? Но вдруг как музыкант? Вдруг!

Вот о чём надо было спросить всезнающего Серджо… Поздно. Эта непонятная спешка, и хуже всего, в раннюю рань!

Что если Арбалотдор – сильный, высокий красавец? Разъезжает на черногривом мерине, как дядюшка Тин, и управляется с мечом не хуже героев Мозиата?

Верю. Хочу верить. Вера смиряет перед неизбежным, точно платье, которое подгоняют под непривычный размер талии.

«Прими решение» – заповедовал Серджо. – «или его примут за тебя». А ещё он говорил, чтобы я не позволяла никому манипулировать собой.

Сегодня, в одиннадцать часов, он будет ждать. Но я не приду.

Даже не попрощаюсь…

Надолго задумавшись, пока Луан поправляла внешность, я в конце концов рассудила, что выбора не оставили – что второй, что третий вариант из подсказанных Серджо решений предполагает поездку в Вольмер, а выбрать первый означает устроить скандал. Опекун задавит своей властью. Лишит общения с Луан. Что хуже? Он всё сделает, чтобы я пожалела, и пока тянется его опекунство, будет тянуться и преисподняя. И я пожалею – в первую же ночь без Луан, когда пожар обескровит меня, как летучие мыши несчастную лягушку.

Луан закончила. Я убедилась, что выгляжу почти идеально (это «почти», между тем, беспокоило меня), нерешительно встала, отряхнув с рукавов случайно упавшие волосы. И, сама не ведая, что ленюсь уходить, окинула прощально свой родной дом.

Прежней жизни настал конец. На террасе четырнадцать раз лежал снег. Четырнадцать таяний по весне предваряли четырнадцать расцветов алого амаранта в месяце Светлой Зари. Ровно в день именин торговые корабли отплывали из Аргелайна – четырнадцать праздников я видела их, гонимых ветром – и они возвращались в конце лета, привозя осень.

Дядюшка говорил, что море меня успокаивало. Оно тёмное, как прорубь. Луна не светила. Звёзды погасли. Свечи, направляя в стекло моё отражение – встревоженное, сумеречное – потухали одна за другой.

Старицы тушили их, уподобляясь трагедиантам, которые заканчивают любимую сцену. Актёры опускают ширму, льют воду на факелы и умолкают, чтобы насладиться плачем зрителей. Пока в следующий раз не приедут, чтобы заново сыграть пьесу, а случится это нескоро, и вообще ли случится?

Четыре шага… три шага… два… есть время сказать «нет», излить на старух свой, несомненно, праведный гнев, и – как в зале театральных представлений – развернуться и молча всех покинуть…

Но Луан улыбалась. Её глаза лучились такой надеждой, что я и сказать грозное «нет» забыла, и разворачиваться потеряла толк. Я вдохнула, словно втягивая эту надежду, дабы тело смешало её с кровью.

Сгорбленная старушка открыла дверь, беззубо и беззастенчиво скалясь.

Трое стражников поклонились. Пожалуй, единственным, чем могла я гордиться, это хорошей памятью на лица (с иными видами памяти обстояло куда хуже), и поэтому с порога определила, что уже видела их – в Зале Высшей Гармонии, когда они подвели мерзкого варвара по имени Джорк. «Что бы сделал опекун, если бы я велела посадить его в темницу?» – Он терпеливо ждал моего выхода.

Консул – сегодня, как никогда, отвечающий своему прозвищу, был одет в чёрных оттенков мантию, подбитую серым мехом. Одежда была непривычной для Базилики, на вольмержский манер, и я было предположила, что опекун тоже едет.

В этот момент Люциус прервал беседу со своим асикритом и с деревянной любезностью взглянул на меня.

– С добрым утром, – я ожидала услышать чугунное бесстрастие. – Прости, что поднял тебя так рано. – Но опешила от великодушия. – Эти грымзы, надеюсь, не доставили хлопот? Пойдём. Гир Велебур уже ждёт тебя.

Я послушно потянулась следом, прижавшись к Луан. Стражники загромыхали вдогонку. Обернувшись, увидела выковыливавших из гинекея старушек. Асикрит катил сундук с моими вещами на чём-то вроде тележки.

– Если у тебя есть вопросы, – проронил Силмаез, завернув на главную лестницу, – лучше задать их, пока мы не вышли к причалу.

Вопросов было хоть отбавляй.

– Я думала, мы отправимся, ну… дня через два или позже.

– Предполагалось… Но ипподром не даёт Феликсу покоя. – Выйдя на лестницу, я смотрела под ноги, стараясь не подвернуться на узких ступенях. Уровнем ниже Люциус дополнил свой ответ. – Кто бы ни устроил пожар, он знал, что замышляет! Или они. Мы с Феликсом рассудили, что выслать тебя разумнее до того, как они захотят отыграться.

Спустившись на пятый уровень, консул Силмаез повёл меня и Луан в извилистый коридор, который заканчивался входом на винтовую лестницу, освещаемую бело-голубыми камнями.

Нужно было идти вниз, но опекун стал подниматься наверх.

– Причал в другой стороне.

– Вы будете удивлены, – шепнула Луан.

– Ты знаешь, что там? Ой!..

Я всё же оступилась, и хорошо, что Луан держала, так бы повалилась и если не ушиблась, испачкала платье.

– Осторожнее, госпожа!

Неловко, боже мой, как неловко. Стража сзади засуетилась, похоже, высмеивая мою неуклюжесть. Асикрит, таща сундук, недовольно шипел. Но слышать нарочито громкую усмешку Силмаеза было куда мучительнее.

– Эх, моя грациозная, – наигранно посетовал он, – смотри куда идёшь. Твой дядя шею мне свернёт, если ты разобьёшь голову.

– Ему плохо даются шутки, – сказала на ухо Луан.

Легче не стало.

«Поворачивать поздно, да?»

Нет, я сделала выбор. Вернее, его сделали за меня, но я приняла.

«Кто ты, Мели?..» – спрашивал дядюшка Тин.

Мы проходили мимо флажков, мозаик, причудливых сфер, движущихся на стене, как медные шарики в прорези. Иногда встречались обзорные окна, в которых Аргелайн свысока – что кукольный город.

Башня тянулась в высоту над апсидой. На очередном повороте кончились таблинии звездочётов, а стражники так и продолжали своё утомительное перешёптывание, и хуже всего – они говорили тихо, как шуршат в чуланах мыши. Воображение додумывало их разговор. На ум взбредали обидные прозвища, шею щекотало от желания, повернувшись, рявкнуть «прекратите!», чтобы они услышали, как я рассержена, как смущена и разбита.

В ответ они обхохочутся, идиоты, асикрит снова зашипит, а консул, вероятно, добавит, что голос у меня слишком писклявый. Поэтому я сделала вид, что не замечаю их. Закусив губу, переключила внимание на опекуна.

– Почему мы идём наверх?

Консул Силмаез посмотрел на меня сбоку.

– Там ведь нет причала, – накинула я.

– Это название мне больше нравится, – ответил опекун. – Такие термины, как площадка для дальнобойных онагров или астрономическая вышка плохо подходят для нашего случая.

– Не понимаю.

– Скоро увидишь.

Он не врал: лестница обернулась дважды перед тем, как башня завершилась трубой с окуляром, выходившей через дыру в конической крыше. Когда Силмаез открыл дверь, ветер ударил в лицо. Был он неприятным, как пощёчина. Взвеял волосы. Луан, наклонив мою голову, собрала их на левом плече, и я бы поблагодарила её в который раз, если бы глазам не предстала удивительная картина.

К краю смотровой площадки примыкала конструкция с продолговатым воздушным шаром, укрывающим собой гондолу с окнами и палубой. К палубе тянулся трап – строением ничем не отличающийся от корабельного, правда, ржавый. Верёвки, которые связывали это нечто, растянулись вдоль обзорной вышки, полуголые люди в штанах отвязывали их, разговаривая на непонятном языке. «Варвары…» – с отвращением и чуть не вслух подумала я.

– Что это? – спросила у консула. – Летающий корабль?

– Они называют его апрематаргабадунн, – ответил он, будто скороговорку прочитал.

– Как у Симмуса Картографа, – шепнула Луан. Ровный голос выдал её – она знала, что он собой представляет.

– Откуда у них летающий корабль? – нахмурилась я. – И почему я не знала?

Это верх всякой бессмыслицы.

– Ты не знала, поскольку мы с гир Велебуром договорились не распространяться, что тебя доставят по воздуху. Так безопаснее и намного быстрее. – Люциус остановился и пристально разглядел меня. В его серо-голубых глазах я, как обычно, не могла ничего прочесть. – Их связи и их шахты могут позволить себе многое, жаль, что ты недооцениваешь это, девочка моя.

Подвязанный длинными тросами шар был в семь, а то и в девять раз больше гондолы. Корпусом она могла бы тягаться с самым мощным кораблём в эфиланском флоте, если бы те умели плавать по воздуху. На палубе посередине и в задней части взгромоздились кабины, обшитые пластинами сиренево-серого цвета («сиреневые облака» – посетила мысль). Нос у корабля остроконечен, как сариса, а из ростры-грифона выбегала струйка кисейного пара. Чем ближе вырисовывалось судно, тем гремуче казался скрежет его механизмов.

Я обняла глазами всё это, рассуждая, может путешествие будет куда интереснее?

Если бы это была поездка туда и обратно, с подданными и дядюшкой Тином, я даже сочла бы, наверное, что мне выпало огромное счастье, как и всякому, кто читал про чудесные корабли.

Но вот на палубу вывалил Толстый Шъял в плаще и в парчовом дублете, его свиная рожа осклабилась, завидев меня, грузное тело вразвалку зашагало по трапу. «Пусть он провалится!» – взмолилась я, но ожидать, что железная лесенка проломится, было всё равно, что надеяться на ливень в погожий день.

Тем временем асикрит, покряхтывая от усталости, затащил сундук вместе с тележкой на палубу.

Когда Шъял подошёл, то поздоровался с консулом, а мне протянул руку ладонью вверх, ожидая, что поверх положу свою; той же жирной клешнёй он несколько дней назад ухватился за моё плечо, в Обеденном зале – но тогда была возможность убежать… сегодня – нет.

– Вам честь первая взойти, – пророкотала его пасть.

Я – сразу к Луан. Подруга кивнула. Но не улыбалась.

Так недоставало в эту минуту её улыбки!

– Когда мы вернёмся? – спросила я, избегая смотреть ему в глаза.

– Как решить князь! – ответствовал Толстый Шъял, потянувшись ко мне. – Что ж вы не брать? Вы отказаться?

Я ощутила, как напрягся консул, как взглянул безжалостным, львиным взглядом, в котором без слов читалось «если ты откажешься, пожалеешь!»

– Нет, – сглотнула я, чтобы подавить крик, и взяла Толстого Шъяла за руку. Его пятерня была большой и запотелой.

– Мудро вы решить! – прогундел он.

Стоило нечеловеческих стараний, чтобы отпустить плечо Луан и пойти с ним, когда Толстый Шъял подводил меня к трапу и ткнул в сторону палубы, щеря полугнилые зубы. Справляясь с дрожью, я стиснула локон правой рукой, и пока они шли, в отчаянье оборачивалась к подруге в немом вопросе «всё будет хорошо, да?», «ведь будет же?» – а спросить вслух при опекуне и варваре боялась: не поймут.

Луан, конечно, не умела читать по губам. Улыбнулась она только раз, когда я посмотрела на неё, до того, как оказаться у лесенки. Это был недолгий взлёт кончиков губ – или ей передалось моё мрачное настроение, или подруга тоже печалилась, что уезжает надолго в чужую страну.

С её волосами играл ветер.

Я взбежала на палубу, но мысль, что секунду назад была в шаге, чтобы упасть с огромной высоты на халцедоновую апсиду или в кишащее медузами море, подавила с трудом. Куда более волновал Толстый Шъял, поднимающийся по трапу, как улитка по дереву – не столкнуть ли его вниз?

На меня он пялился, как на райскую птицу, попавшую в его сети, а взвалившись, наконец, на стальной настил палубы, раздвинув на нём неповоротливые ноги, ещё и издал горловой звук, нечто среднее между усмешкой и вздохом. Ему ответил другой такой же звук, и увалень обхватил поручни.

Следом должна была пойти Луан, но консул, как только сделала шаг, схватил её за плечо и внаклонку зашептал ей на ухо. Целую минуту – достаточно долго, чтобы я покрылась мурашками. О чём они? Что он делает?

Лесенка сотряслась. Скрипнули рычаги, державшие её. Луан сделала шаг навстречу мне, но консул осыпал её негодованием. Заметив возмущённо скривившиеся губы подруги, я подалась вперёд.

Шъял преградил путь.

– Пропустите! – сорвалась на крик. – Луан!

– Служанка. – Кончики его губ врезались в пухлые щёки. – Это называется, служанка.

– Уйдите!

– В Вольмер у благородная будет много служанка.

– Не ваше дело!

– Тебе запретить брать её.

– Луан!

Стражники оттащили её, как докучливый мешок. Стоя с разбитой губой, покрасневший и ошеломлённый Силмаез испепелял её глазами.

Она ударила его? Глупая! Глупая!..

– Луан, стой!

– Чёртова дура! – крикнул он, перешибая потоки ветра, и мгновенно развернулся ко мне. – Ты поблагодаришь меня, Меланта. Обещаю, поблагодаришь! Не позволю какой-то суке портить твою жизнь!

«Портить жизнь?!» – Я зашлась плачем.

– Луан, стой, я иду!

И не нашла другого, кроме как пытаться прорваться через Шъяла.

Обида рвала язык:

– Никуда я не полечу! Слышишь? Никуда!

Я сунулась влево, Шъял заступил, кинулась вправо, надеясь увернуться от его рук, но он поймал. Я била кулачками толстый живот посла Вольмера. С бешенством пнула его. Набрасывалась, царапая. Бестолку! Диадема выскользнула из волос, и покатилась, словно колёсико. Ракушки ожерелья рассыпались.

– НИКУДА… НИКУДА!

Мой голос перешёл на рыдающий хрип:

– Никуда!..

Вот – вот! – что говорил Серджо. Зря не поняла этого раньше. Зря не сказала «нет!», а в протянутую клешню мерзкого Шъяла не плюнула – зря!

Вернувшись во дворец, наставник не найдёт свою неловкую ученицу, потому что она сгниёт в варварском помойнике, одна-одинёшенька, без семьи и друзей, без родных садов и гротов, на чужбине, куда, как разменную монету, брошенную на стол политических игр опекуна, её увезли насильно.

Опекуна, который обманул.

Опекуна, который предал.

Опекуна, который забрал мою Луан.

И за что?!

Вырвавшись из тисков Толстого Шъяла, я было рванулась на спасение Луан, пока ещё консул только-только подходил к башне, а самого родного за последние три года человека только-только уводили по винтовой лестнице. Но трап подняли, и загудевший двигателями корабль начал отлетать от своего «причала» со скоростью вихря. С ужасом я воззрилась на ежесекундно удаляющуюся обзорную вышку, на спину уходящего опекуна, на другую сторону, на пространство внизу, через которое не перепрыгнешь, как ни старайся.

– Лу, Лу! – Ещё удавалось делать несколько громких возгласов, но рыдания и слабость душили меня, как звериный укус. – Луан!..

Железный корабль не слушался, а Толстый Шъял отошёл, безучастный свидетель чужого горя. С последним жалобным стоном – да нет, пожалуй, это был уже визг, я приказала консулу Силмаезу стоять.

И он остановился. Подняв голову, он посмотрел в мою сторону, черты расплылись слегка, но я всё ещё видела кровоточащую рану на его губе и вздёрнутые скулы, не сулившие милосердия. Так, ничего не говоря, он простоял минуту, и…

Дверь башни захлопнулась навсегда.

__________________________________________

[1] Строфион – пояс, которым женщины Эфилании подвязывают грудь, аналог бюстгальтера.

[2] Плед с пышными складками.

Бумаги с женскими лицами

МАГНУС

Магнус вернулся в «Привал нереиды» возмущённый и обозлившийся. В горле ломило. Мучила жажда. Он заказал у Тобиаса кубок муста и занял столик в дальнем уголке под окном, сосредоточившись на деле, которое, как ему представлялось, была надежда выиграть – а выиграть надо было, несмотря ни на какие трудности.

На улице слышались раскаты грома и через полчаса выстрелил дождь.

Перед ним лежали бумаги – и было тяжело признавать, что ими подтёрлись, а обвиняемого по надуманным основаниям обрекли на смерть, не удосужившись не то что вникнуть в суть дела, даже найти доказательства. Будь воля Магнуса, он бы засудил всех продажных «служителей правосудия», как они себя называют.

Но неудача была предсказуема. Суд – штука стохастическая. Если ты не учёл малую деталь, не уследил за ходом игры противника, считай насмарку усилия. Как в шахматах. Была вероятность, что продажные судьи не виноваты, а виноват он сам, что не справился, такое бывает. Однако, перечитывая материалы дела и поднимая в памяти свои речи, Магнус не нашёл ошибок, всё то, что он говорил и делал, он бы сказал и сделал вновь. Получается, оболгали невиновного?..

И не мудрено. У него не изгладилось, с каким страхом в поджилках достопочтенные казалось бы судьи отреагировали на угрозы змея Лефона. Они бы ни за какой квинт не обвинили его в преступлении. Да и статуи были не символом правосудия, а религиозным абсурдом, подстрекающим действовать в соответствии с мнимой волей божеств.

Мысли резко перетекли к Гаю и его желанию «изменить Амфиктионию», словно разум, наткнувшись на тупик, взялся обходить его. Гаю нужна была поддержка, и Магнус пообещал пораскинуть мозгами, но всерьёз ли? Предстоит узнать. Ему не верилось в сумасбродные идеи Гая, но ничего не делать – не в его стиле.

Поэтому дело Марка Цецилия висело у него над душой. Его не колышело, что подумают о поражении коллеги. Станут ли в заведениях обсуждать его ошибки, неважно. Ему поставили мат в партии, но грядёт реванш и трибун отыграется.

Гостиницу обуяла тишина. Ремесленники отправились в город, персоны голубых кровей отдыхали в номерах, лишь две девушки в летних полуоткрытых туниках занимали столы ближе к выходу, о чём-то возбуждённо беседуя. Обе как бы невзначай подсматривали за Магнусом. У одной раскосые глаза, пухлое личико, короткая непримечательная прическа, вторая низенькая, со вздёрнутым носиком и русыми волосами. Он уже видел их, когда только что въехал в гостиницу: интересно, знали они, кто он такой?

Магнус осушил кружку и поводил головой. Не время любоваться девушками. «Я должен написать квестору… найти Ги… надо отослать письмо, пока там рассмотрят, пока что…»

По эфиланским законам квестор считался высочайшим судьей и возглавлял апелляционную инстанцию. Он был последней надеждой. Насколько помнил Магнус, адекватности в нём больше, чем религиозности.

Девушки не унимались. Сидящая спиной к нему поворачивала голову и, не пряча улыбку, посылала летящий поцелуй рдяными, как шиповник, губами. Другая шепталась и показывала на него, когда её подруга оборачивалась.

«А к черту всё» – Магнус отложил свитки. Если он расслабится, это не отразиться на деле, правда ведь? Выборы не сегодня. До того Марка не казнят, Гай обещал и сдержит своё обещание, а Магнус уже забыл, как пахнет женское тело, и был не прочь освежить в памяти. «А завтра займусь делом…»

Оказалось, они знали, кто он, более того, они слышали о нём только лучшее – внутренне Магнус возликовал, что Акта Дьюрна ещё не выпустила статью о его разгроме. «Скажу Тобиасу сжечь новый выпуск, когда его принесут».

В прошлый раз приняв их за жриц, трибун почти попал в точку: богине они не служили, к счастью, зато их роль была завиднее и почтительнее – искусные танцовщицы, образованные дискутанты и прелестные повелительницы плотских утех – гетеры.

Удовлетворённый, что носит вид одинокого знатного господина, таящего загадку и тем привлекающего интерес, Магнус подсел за их столик и дал указание рабам принести лучшего вина.

– Для меня честь, – улыбнулся он. Гетеры оценили его угощение непринужденными улыбками. Они привыкли к высокоречию.

В деревнях бытовало заблуждение, будто гетеры и проститутки из одной постели, и зачастую отличить работницу люпанария от красивой светской львицы действительно было непросто. Но кое-чем всё же они отличались. Если женщина пересказывает трактат о теургии, не запнувшись в терминах, и знает философов от Эгарта до Алевта из Варидейна – целесообразно полагать, что она или ученица Академиона, или гетера.

Магнус первым завязал разговор:

– Что два столь чарующих создания забыли в этом месте?

– То же, что и вы, трибун, – отозвалась девушка со вздёрнутым носиком, это она посылала ему воздушный поцелуй.

– Хм, интересно, а что я, по-вашему, делаю?

– Кажется, вы ищите компанию, – её глаза блестели, как алмазы на солнце. Под их пристальным вниманием Магнус ощутил себя голым, как сук высохшего дерева. – Никогда не встречала сенатора в таком месте, да ещё и с бумагами, наверное, очень важными…

Тихо мурлыча, она придвинулась к нему. Другая слушала их разговор, изредка встречаясь глазами с подругой. Ему было сложно сказать, обеим ли он приглянулся, или одной.

– Где же ещё быть народному трибуну, если не с народом?

– О, я не хотела вас…

– Ничего, – отмахнулся он. – Мой брат то и дело пытается убедить, что человек моего положения просто обязан купаться в золоте. Я же чту традиции.

– Традиции – это так интересно!

– Это не только традиции, – блеснул знаниями Магнус. Ум – вот что ценят гетеры. – Я бы назвал это культурой нашего мышления. В одной из своих публичных речей интеррекса Рамсезия Плеко сказала, что если традиции умрут, умрёт и Амфиктиония. А она, кстати, не была и вполовину так же прекрасна, как ты.

Она придвинула стул ближе к нему. Её подруга ревниво фыркнула.

– Вы так думаете? А мне казалось, – подхватила девушка с интересом, – что Рамсезия была самой красивой женщиной Междуцарствия.

– Возможно, самой красивой женщиной Междуцарствия, но не самой красивой сегодня.

– Как вы можете утверждать это? Если не знаете ни моей жизни, ни даже моего имени.

– Ваше имя, надеюсь, узнаю прямо сейчас.

– А если я его не скажу? Что вы тогда?

Магнус недолго поразмыслил.

– Тогда я буду звать вас Иоланта.

– Почему? – удивилась она.

– У вас фиалковые глаза.

Девушки расхохотались.

– Нет, меня зовут не Иоланта, – с чем можно было сравнить её тонкую улыбку? С росчерком летящей кометы. – Меня зовут Аспазия. Но Иоланта мне тоже нравится.

– Я был так близко! – Магнус заразился их смехом.

Она указала на подругу с раскосыми глазами.

Та сидела слева. Аспазия справа.

– А это Лайэна.

– Неаквиланское имя, – отметил он. – Что означает?

– Ласточка, – губы Лайэны широко раздвинулись, с любопытством на него уставились глаза цвета соломы. – А что?

– Есть мнение, что имя человека отражает его сущность.

Аспазия задумалась.

– Северен Алкменус?

– Нет. Это сказал… Мус Авероний.

– Ах, ну, у него самого имя означало «крыса», – усмехнулась Аспазия, переглянувшись с Лайэной. – Интересно, почему бы?

У стола возникла рабыня с гранёными киафами и бутылкой вина. Красное, как вода, обагрённая цветущими ночесветками, оно отдавало орехом, листьями чемерицы и бризом.

– Скаваллонское? – С видом бывалого виночерпия Аспазия пробовала вино на вкус. – Оно же дорогое.

– Достойное для достойных, – прихвастнул Магнус. Эта щедрость стоила ему три квинта, можно было взять в прокат колесницу или купить тогу из паучьего шелка.

– И часто вы так расщедриваетесь? – спросила Аспазия.

– Увы, только тогда, когда беседую с образованнейшими из людей!

Он утаил, что основным его желанием было пить до беспамятства красиво и дорого. Забыть хотя бы на миг, что жизнь подзащитного висит на кончике иглы, невинные люди распинаются на колёсах, а фанатичные жрецы сеют ложь в умы народов Амфиктионии. Уж от мысли, что квестор откажется рассматривать дело или подтвердит приговор, бежали мурашки.

Магнус ставил состояние, что скаваллонское одурманит его с двенадцатого или тринадцатого киафа. Сельские трактирщики называют его крепчайшим в Аквилании «аристократишным пойлом», и мало что так располагает к себе, как шанс испытать народное мнение…

– Право, не стоило, – слетело с уст Лайэны. – Мы не заслужили.

«Я тоже не заслужил».

– Так что же вы здесь делаете? – Скучающее выражение на лице Аспазии означало, что пора сменить тему. – Я видел вас позавчера. Вы обе показались… скажем так, чересчур скрытными.

Аспазия снова блеснула улыбкой.

– Вы ошиблись. Просто там, откуда мы родом, в гостиницах не бывает столько народа, а тогда… – она повела рукой, – целая толпа.

– Это столовая. – Первый кубок был осушен до дна за минуту. Магнус подавил кашель, закрывая рот тыльной стороной руки. – Самая обычная городская столовая, прикреплённая к гостинице.

– У нас такого нет.

– Вы не из Аргелайна?

– Из Кернизара.

– Должен был догадаться. У вас восточный говор. – Второй глоток вина приятно обжёг горло. Теплота растворялась в желудке. – Что заставило вас уйти так далеко?

– А то вы не знаете.

– Хотелось бы верить, что моя скромная персона.

– Скромная? О, вы себе льстите!

Трибун посмотрел на вино.

– Ну может и не такая скромная, ты права.

– Мы приехали на День сбора урожая, – сказала Аспазия, увлечённо наливая себе и подруге ещё вина. Взгляд Магнуса осторожно скользнул по изгибу шеи, нырнул в тонкую прореху между пышных грудей. – Будут гулянки и очень много красивых фейерверков. Я люблю фейерверки. А вы, трибун?

– Обожаю фейерверки.

– А где ваш спутник? – нахраписто спросила Лайэна. – Тот мальчик с необычной кожей.

– Какой? – Магнус соображал уже плохо. – Ги… да, бродит где-то.

– Он…

– Амхориец. Он мне как сын.

– Вот не думала, что увижу амхорийца в Аргелайне.

– Ласточка, ты и не представляешь, через что пришлось пройти этому бедному мальчишке. – Магнусу доставляло удовольствие знать, что Ги постепенно освобождается от его присмотра: не следует за ним, как хвост, пропадает без его ведома, и вообще занимается тем, чем положено заниматься взрослеющему на свободе юноше.

Заметив, что Аспазия опьянела, Магнус её слегка приобнял.

– Продолжим наш разговор наверху? – предложил он, и добавил после паузы строки из поэмы Авалекса:

«Девы любезные, чьи языки усладительней мёда,

В душу веселье вселите, и сказом своим боголепным

Дайте мне знанье, напиток богов в океанах Эрройских[1],

Фавнов, силен и героев имён не чуждаясь!»

Они одобрительно закивали, но потребовалось чуть больше, чем стих древнего поэта, чтобы затащить обольстительных гетер в постель. Около получаса Магнус толковал о бессмысленных вещах, философских теориях, сенехарических экспериментах, поделился своими воззрениями на религию – и нашёл одобрение, чему даже посвятил очередную порцию вина. На улице рокотал ливень. В воздухе растворялась сырость, исходящая от раскрытого окна. Наступил момент, когда Магнус уже и не понимал толком, где находится его бренное тело: в «Привале нереиды» или за столиком в садовом павильоне Альбонта.

О приличиях было забыто примерно на тринадцатом киафе. Магнус отпускал пошлые шуточки; когда ему надоело, шатаясь, велел Тобиасу добыть какого-нибудь музыканта, умеющего петь. Хозяин гостиницы привёл к нему кифариста – зря, потому что услышав, какую похабную песенку Магнус попросил спеть, Тобиас выпал в осадок и скрылся на кухне. Бедные девочки-рабыни разлетелись по углам. Но гетерам понравилось. Аспазии побольше, она вообще отличалась более раскрепощённым нравом, а Ласточке поменьше.

В своих ставках Магнус ошибся. Явно пьянить его стало с пятнадцатого киафа, и последнее, что он помнил тем вечером, это как под руку с Аспазией и Лайэной взобрался к себе в комнату – двоилось, координация работала туго, как мельница со сломанным жерновом – после чего они овладели друг другом в пылу долго смиряемой страсти, так и не достигши кровати.

* * *

Каким-то неизвестным чудом Магнус нашёл силы разлепить веки, и из помутнённого рассудка извлёк удивительное зрелище: он лежал на кровати как-то, всё же, добравшись сюда, под самым носом валялась Ласточка, бормочущая галиматью. Аспазия, обернувшая одеяло вокруг тела, приводила в порядок пышные русые волосы, её серые глаза смотрели разбито и потерянно, а красивое личико испортилось морщинками.

Голова отзывалась пульсирующей болью. Магнуса будто жахнули по ней кузнечным молотом, дважды саданули доской и ещё проехались колесницей. С грехом пополам встав с постели, трибун накинул тунику и поволок тело к блюдцу с недопитым вчера мустом, заботливо унесённым рабами. С Аспазией он обменялся всего парой слов и надеялся, что это были не оскорбления. Рядом с блюдцем трибун нашёл и свои бумажки.