Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 35 страниц)

Интерлюдия

ЭШРАНИ

Хронометр: второй день месяца Первых Ветров, девятьсот двадцать первый год от Эпохи Забвения, четыреста пятидесятое Затмение по календарю Вольмера.

Синхронизация с Нарт-Юно. Резкий энергетический импульс в правом отделе сердечника. Новый пункт в списке. Разрешение получено.

Эшрани, работая с воспоминаниями, вложенными перед прибытием в Вольмер, и ощутив прилив апейрона в механические вены, безошибочно вычислила, какая из одинаковых комнат княжеского крыла принадлежит слугам, а какая – Арбалотдору дерру Ѯрехдовору. Её новый подопечный с неприсущей для смертных пунктуальностью ожидал её, отдыхая в кресле у бревенчатого окна и покуривая смесь. Не то чтобы она волновалась за его здоровье, но Формовщик наказал ей присматривать за больным князем, и вряд ли что-то вдыхаемое, кроме воздуха, могло пойти Арбалотдору на пользу. Но старец, видимо, так не считал, на удивление живой и подвижный в свои семьдесят пять. Люди его здоровья редко доживают и до пятидесяти, они не следят за быстро ржавеющим механизмом и в самый неподходящий момент он выходит из строя. Кто бы не сконструировал Арбалотдора в утробе матери, это был гений или счастливчик.

– Вас до сих пор посещают видения? – Она перешагнула порог опочивальни и велела затворить двери. Её бывший коллега никогда их не закрывал, а зря, он не имел понятия, как смертные любят слушать и наблюдать.

– Ерхорунна Эшрани. – Его губы смежились, выпустив кольцо дыма, глаза внимательно наблюдали, как оно вращается, словно шестерёнка. – Я давно не видел вас. Стоит признать, я рад нашей встрече. Тот, прошлый лекарь, увы, кроме лекарского дела похоже не знал ничего, и как собеседник, и как советник был невосполнимо глуп.

– Его механизм сломался, – сказала Эшрани, в известной степени согласная насчёт глупости. – Сломается и ваш, если будете употреблять этот…

– Табак, – он улыбнулся, избавив её от поиска подходящего слова. – Если не ошибаюсь, так это называется. Не волнуйтесь, если меня настигнет смерть, маловероятно, что она сделает это при помощи курения.

Арбалотдор тяжеловато поднялся с кресла и поставил курительную трубку на столик с маленьким жбаном и статуэткой очеловеченного солнца.

– Сны наяву не посещали меня со вчерашнего вечера, – запоздало ответил князь, – последнее было про рыб, уносивших лодку к горам.

– Где хранятся ваши лекарства? – Эшрани заметила, что у стен не было свободного места, мебель громоздилась по периметру, обязательно высокая, обязательно из красного дерева, словно это должно было подчёркивать вкусы хозяина. Эшрани, однако, больше нравился коричневый цвет. Цвет бронзы. – Формовщик приказал выбросить их.

– Они не помогли мне.

– Я совершенно точно уверена, что настойка со слюной железнолиска и подреберным соком анахромурены восполнит ваши силы. – Она, достав её, представительно покрутила в руке склянку с мутноватой жидкостью, но Арбалотдора уже увлекли кнорры, плывущие по озеру. – Поймите, нельзя в буквальном смысле вылечить ваши видения, их можно купировать, убрать негативные побочные эффекты. Старайтесь ими не гнушаться, это дар крови и ваши предки оставили превосходное наследство. Кстати, кем они были, следопытами?

– Моим прадедом был резчик по дереву, – апатично поделился Арбалотдор, выставив пальцы так, словно зажимая ими плывущий белопарусный кнорр. – У него нашлось достаточно причин, чтобы возненавидеть потомков за предательство семейного дела. Глупо, наверное, думать, что в библиотеке Нарт-Юно есть сведения о резчиках-предсказателях, не так ли? Маги-предсказатели или цари-предсказатели, по крайней мере, легендарны.

– Хорошо, что вы это понимаете. – Смертный, проявляющий свою гордость, похож на обезьяну, обрившую себя и припудрившую нос в желании походить на женщину. – Это значит, что мои советы обойдутся мне в меньшую потерю времени.

– Как говорят эфиланцы, перспективное начало?

– У сиртов есть фраза получше, – она покопалась в отделах языковой памяти, – уртхата ара-марво. Точка невозврата. – Она разложила новые лекарства на полках, поискала старые. Книжный шкаф был завален картами и рисунками какого-то крабоподобного существа. Над кирпичной печью висел оберег. – Кстати, об эфиланцах. Её Архикраторскому Высочеству понравилось в Олмо-гро-керфе[1]?

– Она приобвыкнет, – двусмысленно ответил он. – Я отослал Велебура в Аргелайн, чтобы привели её служанку. Вряд ли Меланта сразу меня полюбит, но я надеюсь спокойно встретить старость, не пряча нож под подушкой.

– Мне поговорить с ней? – На что-то большее материнских способностей у неё и так не хватило бы. Эти бесполезные инстинкты были подавлены давным-давно. – Есть в ней талант к умным беседам.

– Твоё право, – он закашлялся и, протяжно дыша, опёрся на подоконник. Трубка слетела на пол, разбросав пепел, но князь не стал звать постельничего, а послушно потянулся за ней сам.

– С вами всё в порядке?

– Всего-то… кхм… старческая хандра!

Механическая рука загудела, высвободив апейрон.

– Не сомневаюсь, – пользуясь сенехаром, Эшрани подхватила пепел и, пронеся его по воздуху, ссыпала обратно в трубку. – Мне оставить вас?

Арбалотдору уже известно было про силы Эшрани, и только поэтому на его лице не отразилось удивление. Он стряхнул пепел в окно. Менее образованные смертные постарались бы стряхнуть и её саму, объявив колдуньей.

– Нет нужды за мной присматривать, – сказал князь. – Иди, куда хочешь, мой город – твой город.

Пожав плечами, она приказала ключарю отворить дверь, потом её оперативно заперли, полагая, что ничего не случится, и уже замаячил выход из Княжеских Палат, как рецепторы засекли всплеск апейрона в опочивальне. С задержкой в секунду раздался хриплый окрик. Сбежалась стража. Эшрани, не утруждая себя услугами ключаря, мановением руки вскрыла замок и обнаружила князя Арбалотдора на полу в позе эмбриона. Горный правитель покачивался, точно маятник, и хрипел, устремив глаза к потолку.

Склянка с болотистым содержимым послушно легла ей в руку, Эшрани раскрыла ему рот и насильно влила её, заставляя сделать глоток. Князь снова закашлялся, но его организм справился с жидкостью легче, чем она думала, зелье не бросило его в дрожь и не полопало ему капилляры, оно немного ослепило князя, вытеснив видение из головы.

Через минуту он пришёл в себя, через две – уже сидел в кресле у бревенчатого окна, как и до этого покуривая трубку, в то время, как Эшрани терпеливо осматривала ему глазные яблоки.

Он молчал – Арбалотдор и до произошедшего был задумчив, сейчас он сделался ещё задумчивее. Но других внешних побочных эффектов ученица Формовщика не выявила, и его состояние могла охарактеризовать только как небольшой шок.

– Что вы видели на этот раз?

Он выпустил дым через ноздри и только тогда ответил:

– Не знаю, как это объяснить.

– Я запишу на память, – она достала пергамент и самопишущее перо, одно из первых её изобретений.

Арбалотдор неуверенно на неё глянул, вздохнул, вскоре после чего указал мундштуком на пергамент с готовностью дать ответ.

– Напиши следующее… ты пишешь? Итак, он видел… он видел заполненную гиарами клетку, и крысоподобные звери вырывались из неё. Глазки их горели, кровоточили зубы, как дёсны больного. Во тьме некто надел на каждую ошейник и выпустил одну из клетки. Он за ней следил… Контролировал… Подопытная гиара блуждала долго, пока не затаилась в большом овальном здании с песком, людьми и повозками, ей слышался шёпот сородичей…

– Это всё? – поинтересовалась Эшрани, когда Арбалотдор сделал паузу, раздумывая над сказанным.

– Нет… Она подточила бочки, чтобы вкусное масло вылилось наружу. – Он затянулся, и потом говорил уже, причмокивая загубником. Дым вылетал клубами из его рта. – Довольная собой, маленькая гиара подожгла его. Во славу Небожителя. Во славу Краба Песков.

– Подожгла? – Эшрани убедилась, что не ослышалась.

– И здание вспыхнуло. Огонь забрал много жизней. То же здание превратилось в руины. Призраками там бродили два мужа и с ними женщина: один муж был в короне, у другого петля на шее. Женщина была сделана из стали и пара…

Он выдохнул колечко.

– …и так похожа на Меланту Аквинтар.

Прежде, чем завернуть пергамент, её пробило на странный вопрос:

– Почему именно клетка?

Арбалотдор завёл глаза.

– Уртхата-ара-марво?… Точка невозврата?..

_______________________________________

[1] Олмо-гро-керф – «высокий страж» на языке вольмержцев. В то время, как у эфиланцев Вольмер ассоциируется и с городом, и с государством, жители Вольмера предпочитают называть свою столицу так.

Побег

МАГНУС

Как последняя песчинка опустилась на дно часов, Магнус, Гиацинт, Дэйран и его грубоватая соратница, а также Марк Цецилий, признательный за спасение всеми виданными и невиданными благодарностями, вскрыли решётчатые двери и спустились в цоколь. Дышалось там, как в помойнике. Солоноватый от нечистот воздух и крысиный писк, что ютился в роззыбях стен, насмехались над ними. Вой сквозняка разбивался храпами и плачем заключённых.

Время бежало не быстрее, чем они. Бродивший по коже холодок вымещал страх, но Магнус увлёкся мыслями о красивых девушках и вине, мидиях с луком, которые возьмёт в дорогу, исчезнув из Аргелайна после подписания вето. Этим и только этим он рассеивал тревогу. И всё же – рассеянная, она собиралась вновь, как пыль.

Не менее хмурым был Дэйран, единственный, кто уже был в тюрьмах до своего пленения и поэтому вёл себя как лидер их маленького побега. Магнус ни капельки не понимал воина: его уберегли от расправы, надо быть чуточку повеселее, верно?

Но ему словно в тягость спасаться бегством. Поговорить бы ещё, уже адекватно, не обижаясь. Прояснить: напрасно Дэйран упрекал его в бездействии, плебеям он отдал столь много, что и сам был почти плебей, почти простолюдин. Злость как вскипела, так и остыла, и Магнус набрал воздуха.

Но придать дыханию словесную форму так и не осмелился.

Поскольку тьма заполнила цоколь, бывало, они двигались наощупь, выставив руки. Скупые островки факельного света вырезали углы поворотов, они вели к пыточным камерам, но путь был неблизкий. Воин, при намерении Магнуса взять факелы и при настойчивых убеждениях Ги, что без освещения они заблудятся, упирался как бык.

– Это опасно, – отрезал он, и был таков. Ту же песню Дэйран тянул и когда они вышли в осыпающийся ход (оступаясь, Цецилий шугался и толкал спутников), и когда добрались до ключевого поворота, соединяющего ход с катакомбой, где грань между подземельем и темницами начала размываться.

Дэйран помышлял заглянуть за поворот. Не перечивший своей позиции ведомого, Магнус отступил, прислонившись к стене, Гиацинт вероятно его скопировал, его спутанное дыхание донеслось слева, и так вместе они простояли около дюжины секунд, настораживаясь, отдыхая и снова настораживаясь. Цецилий кому-то молился. Хионе принюхивалась.

Эту небольшую передышку прервал вскоре голос Дэйрана:

– Я вижу свет, – сообщил он. – За аркадой. Левее.

Магнус подошёл убедиться. Но либо положение тела усугубляло обзор, либо зрение его приноровилось, и чтобы заметить свечение, понадобилось пройти дальше за поворот. Оно, с трудом заметное, выходило из-за дугообразного завершения одной из аркадных колонн.

Возможно, там горела лампа. Но, возможно, был пост стражи, охраняющий пыточную.

– Я схожу, проверю, – вызвалась воительница.

– Нет, – сказал Дэйран.

– Лучше меня это никто не сделает.

– Это приказ.

– Пфф! – раздалось с её стороны.

– Чем ты недовольна?

– Долго ли до беды!

– В этом месте всё – беда, – пробормотал Дэйран. И был, по мнению Магнуса, в высшей степени прав. – Я пойду один.

– А я вас прикрою, – не уступала Хионе.

– И долго это будет продолжаться? – простонал Магнус. К нему снизошла одна сумасбродная идея. – Может быть, я пойду?

Хионе среагировала как по команде:

– Отлично, иди. Принесёшь хоть какую-то пользу. – Магнус предполагал обезображенную неприязнью гримасу на месте её лица. – Да и тебя не жалко, я права?

«Вот женщина!»

– Трибун нам помог. Жертвовать друзьями против нашей природы, – сказал Дэйран. «Если бы вы не жертвовали моим слухом, было бы справедливее!»

– Кхм-кхм, ну я могу, – предложил Ги, как беспечный мальчик-горшечник, вызвавшийся раздобыть для хозяина кусок глины. – Из всех я самый молодой, ловкий и в темноте лучше вижу. Согласитесь, буду полезен.

«По-твоему, это типичная рутинная работа?»

– А если там стража? – Магнус не доверял его беспечности.

– Проберусь.

– Что если тебя поймают?

– Не поймают!

– Разумно попробовать, – Дэйран его поддержал, чем немало удивил всех, кроме Ги. – Об амхорийской бесшумности ходят легенды.

– Агент Сакраната посылает вместо себя мальчишку! – вознегодовал трибун. «Если Ги попадется… ох…»

– Позвольте проявить себя, – просил амхориец, заегозив в непроглядном мраке, как мышонок. – Я не подведу. Обещаю!

Но он не был мышонком. Он был Гиацинтом из Терруды, потомком племени Кораллов. Тон его голоса не разрешал забыть о том, что юный раб вырос в правоспособного гражданина:

– Вы сами говорили, я не могу вечно жить под вашим контролем.

– Времени спорить нет, – одобрил Дэйран. – Чувствую, смена поста уже совсем скоро, если не поторопимся, не успеем. Отпусти мальчишку.

– Я пожалею, точно пожалею! – пропыхтел Магнус. – Иди… но береги себя, приятель. Если поймают, пеняй на себя.

Ги поблагодарил за разрешение (которое для него с давних пор было простой формальностью) и его силуэт, будто полуночный фантазм, канул в катакомбы. Другие, включая Магнуса, выжидали и высматривали все глаза.

Свет мигал – это Ги крался ему наперекор. Если Магнус и различал какой шорох, ему представлялась крыса или сползавшая со стен отделка, возможно так оно и было, и незначительность этого шороха не угрожала храброму Ги. Оттого, хотя трибуну легче не стало, поверить в юношу делалось не сложнее, чем отпустить.

Он любил воспитанника – не вольноотпущенника, не должника, не верного слугу, а так, как можно любить ученика, признавая его независимое будущее.

Со дня, когда на рынке рабов в Деловом квартале его вывели в кандалах и огласили цену, Ги неуклонно следовал образу непокорного амхорийца, одерживая одну победу над работорговцем за другой. Он не из тех, о чьи волосы господа вытирают руки. В то время, как философы, танцовщицы, швеи, скульпторы, переписчики, живописцы прогибались под ударами плети, пока подыскивали для них «доброго» и «любящего» хозяина, мальчик из Терруды боролся за крупицы свободомыслия. «Он не звал ни богов, ни людей, он и с тобой-то был осторожен, а ты думаешь ему запретить ходить на разведку? Ему – твоему воспитаннику? Ну ты даёшь, Магнус, натуральный дурак!».

Свет ещё раз мигнул. Ги на пути к цели – волноваться было не о чем, и трибун, позволив себе расслабиться, решил отойти от Дэйрана и Хионе к стене, забыв совершенно, что Цецилий притаился там же. Гюнр охнул, когда Магнус навалился на него спиной. Он попался ему вместо стены и был чрезвычайно этому недоволен.

– Я не специально, – извинился трибун.

Цецилий ругнулся, но не обиделся.

– Почему здесь так холодно? – Его голос возвратился громким шёпотом, улетевшем в пустоту. – Как в могиле.

– Холодно? – Туника Магнуса промокла, волосы слиплись на лбу, а виски чесались от пота. – О чём ты?

– Молчите! – цыкнул Дэйран. Марк умолкнул, а Варрон, взвесив его слова, предположил, что гюнр просто несёт полный бред, либо кто-то из них заболел – ерунда, не судьба выйти здоровым из тюрьмы, но выйти вообще необходимо, не так ли?

Очертания Дэйрана и Хионе вытягивались, сопение Цецилия раздражало темноту. Магнус скрестил ноги, склонил голову, в ожидании пощипывая себе переносицу.

За мгновение до того свет мигнул опять.

Дэйран зашевелился.

– Слышите? – Магнус и Цецилий подтянулись к нему. – Юнец выполнил задачу.

По катакомбам разнёсся шум сапог. Стройный, пружинный, слабо притопывающий. Гиацинт возвращался, по любому довольный, купаясь в золоте оправданного доверия, и с хорошими новостями о стражниках.

У обрадованного трибуна созревали слова благодарности. И они пустили бы корни, если бы не странное поведение Дэйрана. Дыхание его участилось. Он резко отшагнул, потащив за собой и Магнуса, и Хионе. Цецилий, ойкнув, упал. Коридор заиграл звуками.

– У нас проблемы? – наморщился Магнус.

– Он идёт, – сказал Дэйран.

– Ну да, Ги возвращается.

– Это не твой амхориец.

– Как? А кто? – Магнус кинулся посмотреть. Из второго коридора, куда должен был заглянуть Гиацинт, в катакомбы выплывал ослепляющий факельный светоч.

Подлая жизнь подла во всём. Вышел человек в лорике сегментата, с копьём наперевес. Его факел заливал сводчатый потолок, пронзал скопление паутины в арках, рушил темноту.

«Ги, спасайся!» – взмолился Варрон.

– Что будем делать? – спросила Хионе.

– Он нас найдёт, – промекал Цецилий.

– Смена поста началась, – сказал Дэйран. Они готовились к этой стадии плана, но чтобы так скоро? Впрочем, квестор не знал и не мог знать, сколько времени они затратят на дорогу к пыточной. – Посматривайте назад, если возможно, оттуда выйдет второй стражник. До тех пор, пока он не появился, с первым придётся что-то делать.

– Убить его, – порекомендовала Хионе. – Устроим засаду.

– Если обойтись как-нибудь без убийств? – Магнус не хотел участвовать в кровопролитии. – Я могу с ним поговорить.

– Абсурд, – усмехнулась воительница.

– Засада единственный выход, – проговорил Дэйран. – Действовать нужно по-шустрому, к тому же, это опасно.

Магнус не согласился. «Убивая, мы множим убийства».

– Ваша вера не запрещает это? – «Хотя, с кем я спорю». – Зачем?

– Если мы сможем его оглушить, мы оглушим. – Дэйран засучил рукава. Его, как и всякого воина, было не переубедить. – Так, всё, тихо! – Они заглянули за поворот.

Стражник близился.

Один, два, три удара сердца. Магнус разрывался между принципами и необходимостью, и пока опережали принципы. Он и хотел, и не хотел, чтобы агенты Сакранат избавились от стражника, но полагал за лучшее найти способ спрятаться или договориться. Его участие могло бы означать, что центурион Ромул был прав, и в мире нельзя обойтись без убийств, допустить же этого Магнус не мог во имя правды, которую он отстаивал.

Но Дэйран и Хионе не догадывались об этом. Углы поворота высветились, и все припали к стенам. Четыре, пять, шесть ударов сердца. Стражник появился, насвистывая какую-то походную песенку, в глазах Магнуса щипало от яркого факела. Он не успел сделать и шагу за поворот, как Дэйран накинулся с кулаками, а Хионе подставила подножку, и легионер всей массой закованного в броню тела обрушился на пол. Разминулись по катакомбам и коридорам звон, треск и кряхтенье. Затеялась борьба.

Хионе зажимала ему рот. Охранник укусил её, она взрыкнула. Дэйран поднял копьё и древком хлобыстнул тому по колену, стражник взвыл, подтягивая колено к себе. Видя, что и они, безоружные, едва справляются, Цецилий тоже навалился, не давая легионеру пошевелить рукой. Гюнр и вправду был очень силён. Но Магнус бездействовал. Принципы победили в нём без остатка, кроме того, он оборачивался и опасался, как бы на возню с криками не сбежались другие тюремщики.

Хионе освободила его голову для удара.

– Стойте! Стойте! – трепыхался стражник.

Дэйран приставил острие копьё к его горлу. Видеть, как сталь проникает в человека, причиняя ему боль и в конце концов лишая его жизни, а его семью кормильца, было бы отвратительно, и Магнус начал отворачиваться к стенке. Его удержал вопросительный взгляд Дэйрана. Некоторое время он как будто угадывал, что хочет сказать обо всём этом Варрон, и… согласился.

Удивительно, но воин развернул древко тупой стороной и шмякнул стражника по голове так, что последний отключился.

Убийства не произошло.

– Будь что будет, – Дэйран бросил копьё Хионе.

– Спасибо, – от души поблагодарил Магнус. За стражника и за самого себя.

– Скажешь это, когда выйдем.

Из-за поворота выглянул Гиацинт.

– Ги! Ты не ранен? – Магнус, заметив его, едва не бросился осматривать юношу на предмет повреждений. – Нет?

– Ага, – с улыбкой ответил Ги. – Я вовремя спрятался.

– Марк? – Магнус и за него отвечал тоже.

Цецилий помотал головой.

– Может снимем с него броню? – Он сидел около стражника и постукивал по лорике. – Я бы продал её.

– Нет времени, – поторопил Дэйран. Он подобрал факел с пола и вручил его Ги. – Уходим!

Они прошли сквозь катакомбы и завернули в рассчитанный на два человека коридор, ведущий к пыточной. Для устрашения заключённых в его потолке вырубили головы кровожадных чудовищ, такими собственно были и люди, придумавшие пыточные комнаты.

Чудовища разверзали алчные пасти, и человека, ведомого на пытки, еще до каких-либо манипуляций запугивала мрачная атмосфера. Нужная комната примыкала к коридору и была, как и многие помещения в крепости, защищена решётчатой дверью.

Она была не заперта – внутри никого. Дэйран открыл её и вошёл первым. За ним Хионе. Магнус следом. Цецилий и Ги за Магнусом.

– Душегубы, демоны, – Хионе заругалась, увидев орудия пыток во всей их жестокой разнообразности. Из общего числа особенно выдавалась маленькая шипастая клетка.

– Не хотел бы я оказаться внутри такой вот, – заметил Ги.

Магнус никогда бы не подумал, что разделит мнение Хионе. Его пробивало на тираду против эфиланских властей, но он сдержался.

– Какой камень открывает ход? – Она обошла комнату.

Стены состояли из выпуклых необтёсанных рустов.

– Самый длинный в кладке, – спохватился Ги.

– Я нашёл. – Дэйран стоял за столиком для допроса. Камень он нашарил сморщенный, как печёное яблоко, длинный и тончавый как булочка (весь минувший час Магнус думал только о еде). Надавил. Камень врезался в стену.

Из руста выделились границы прямоугольной плиты и, подняв ворох пыли, она отомкнулась вовнутрь.

– Это и есть потайной ход? – Воняющий землёй и останками подземных животных тоннель не подлежал с темницей сравнению. Магнус кривил лицо, лезть туда – это самая гадкая идея из всех, которые могли прийти в голову.

Того же придерживался и Ги.

– Ух… какой колотун, – сказал он.

– И так было холодно! – вякнул Цецилий.

В коридорах родились голоса. Сменщик стража поднимал тревогу.

– Пошли, мы почти выбрались, – призыв, исходивший от Дэйрана, никого не оставил равнодушным. Не мешкая, они затворили плиту, вернув её в исходное состояние, затем в нерешительном темпе хлынули в тесный проход. Факел осветил столь внушительное скопление паутины, что Хионе дала шедшему во главе Дэйрану копьё и воин занялся наматыванием тенёт на древко.

Магнус ему не завидовал.

– Кто додумался проложить этот тоннель? – Под сандалиями шуршала осыпь с вздыбленного пещерного свода. – Какой-то начальник тюрьмы, который боялся, что его убьют?

– Или заключённый, – прибавил Ги.

Дэйран затормозил, чтобы стянуть паутину с древка.

– Потайные ходы строятся для разных целей, – промолвил он, – этот построили при Архикраторе Иво для переброски его людей из тюремного форта во дворец, когда требовалось сохранить секретность. Со временем, тоннель был заброшен.

– Иво Тёмный соорудил пыточную?

– Его называют самым неоднозначным Архикратором в истории, и стоит признать, оценка хронистов кое-чем оправдана. То, что вы называете пыточной, при нём было… складом.

– Вы помните всё!

– Естественно, – он свесил древко и взглянул на него, – я бывший слуга Его Величества, и моя задача состояла в том, чтобы помнить все секретные ходы, лазы и кулуары. Квестор не солгал, тоннель выведет вас во дворец. Впрочем, это не единственный путь.

– Это не единственный?

Лаконичная улыбка пробежала по его губам.

– Трибун, вы должны знать свой город лучше меня.

– Не знаю я этот серпентарий! – Подлость в Аргелайне заявлялась по расписанию, как сборщик налогов, но тюрьма и плутание по подземельем – это выбивало из сил похлеще спора с сенаторами. У Магнуса не было уверенности, что всё закончится вторичным подписанием вето, нет – его ждут большие хлопоты. Его заставят присутствовать на переизбрании. Потом на суде старшего брата. Ему не останется ничего, кроме как – во имя любви – вступиться за Гая, и обречь себя на ещё одно недельное пребывание в гадюшнике.

– Продолжим? Я, серьезно, очень устал…

– Вот как? – Дэйран вытянул голову. – Ладно.

Но угрюмое затишье продолжалось недолго. Никакое затишье не продолжается долго, если оно повисло в зловещих пещерах.

– Сколько осталось? – Цецилий, самый нетерпеливый, ничего не мог сделать со своей боязнью пауков и замкнутых пространств. Ги подшучивал над ним, Магнус же отнёсся с единодушием.

– Столько, сколько осталось. – Дэйран нанизывал паутину, сбивал следующую, его копьё блестело. – Я не бывал здесь, чего не сказать про моего наставника Медуира. Куда идти мы знаем благодаря ему.

– Он погиб в битве с язычниками? – спросил Магнус.

– Его сожгли на костре.

– Сожалею.

– Вот почему я говорил, – полуобернувшись произнёс Дэйран, – что политика – не панацея, она не спасла ни тех, кто был вовлечён в неё, ни тех, кто её бросил.

– А что ты предлагаешь?

– Жить в согласии с природой.

– Как это?

– Быть тем, кто ты есть, – сказал воин.

– Какая-то софистика.

Дэйран резко застопорился и Магнус едва не влетел ему в спину.

– Что ты делаешь? – напрягся он. Никто не понимал, что происходит и почему воин остановился.

– Во имя Мастера, – он отошёл на шаг.

– Вы видите что-то во тьме? – спросила Хионе. Но она сию минуту вычислила в чём дело. Варрон проследил за её взглядом.

У босых ног Дэйрана сгрудился скелет в девичьей белой тунике.

– Женщина, – его голос охрип.

Магнус присел у останков, глотая слюну. Труп, найденный в заброшенном тоннеле, не сулил ничего приятного.

– Приятель, – холод забирал его с собой, – представим, что она просто заблудилась после свадебной пьянки, и пойдём дальше?

Вряд ли Дэйран представил.

– Её костям сотни лет, – сказал он.

– Нет, нет, я не хочу ничего слышать. Пойдём.

– А это… это… безопасно? – Цецилий исходил страхом.

– О скелете я слышу в первый раз, но это не повод бояться.

Магнус поднял её затянутый паутиной череп. Невзирая на дрожь в пальцах, невзирая на отвращение, невзирая на желание встать и пойти без промедления дальше, трибун словно лишился чувств. Воображение воссоздавало женщину: на месте пустых глазниц засияли большие глаза, у расколотых зубов полные чувственные губы прошипели его имя: «Любимый… любимый… мой любимый…» – и манили в запретную мистерию красоты, дразнили податливостью. Склизкие от паутины кости нежно, как любовница, соприкасались с его руками.

– Варрон? Варрон?!

«Дурак – говорили губы – это значит дурак».

Внезапно что-то укусило его. Магнус издал крик, боль впиталась в рассудок, и он подбросил череп в потолок. Последовал пустой хруст, и треснувшая черепушка упала к ногам Дэйрана. Он отпрянул. Из разинутой челюсти высыпали пауки величиной с курагу и чёрной мохнатой тенью уползли во мрак.

Трибун подскочил как в лихорадке, опираясь на плечо Ги. Болел и стремительно опухал безымянный палец. Рот наполнялся слюной.

– Патрон, что с вами? Вы весь зелёный. – Ги всполошился и, надо честно сказать, угадал состояние Магнуса лучше него самого.

– Это место мне не нравится, – возвестила общее мнение Хионе, и поглядела на своего собрата ожидающе. – Уберёмся отсюда!

Магнус улыбнулся Ги.

– Я в норме, – «это воля к жизни, все существа испытывают его до тех пор, пока не умрут», но объяснение страху было так себе, и к тому же страх не прогнало.

– Будь проклят тот день, когда мы забрались сюда, – вздёрнув копьё напереймы паутине, Дэйран задумал продвигаться дальше. Его глаза сузились до размера можжевеловых ягод, созерцая тьму, которую и он, и Магнус, и спутники должны преодолеть, если желают выбраться. Сколько еще пауков они встретят?

А сколько трупов найдут?..

Магнус посчитал, что хуже уже не будет. Но случилось это за минуту до того, как разивший тлением сквознячок вынырнул из тоннеля, затушив факел, ценнее которого была исключительно жизнь. Хуже того, Цецилий поддался панике – до сих пор конца-края не видно было его причитаниям, но сейчас его голос вылился в крик, и он невнятно что-то проревел, то ли «бежать», то ли «безумие».

Толкнув кого-то на землю (у Магнуса стрельнуло в ушах от крика), гюнр ударился наутёк, его шаги гасли, отдалялись в придыхании молитв, пока не стали незначительным звуком.

– Трус, – сказала Хионе. – Но хотя бы расчистит нам путь.

– Будь что будет, мы сохраним трезвость, должны сохранить, а уступивший испугу уже обречён на неудачу, – у рассудительности Дэйрана было одно замечательное свойство, помимо занудности – она приносила успокоение. – Возьмитесь за руки. Эти трудности мы проходили, и тогда тьма не показалась нам помехой.

Она и не была бы помехой, находись они в приличном месте, где не надо заботится, что или кто копошится под сандалиями. Магнус нащупал лёгкую руку Ги и мозолистую руку Хионе. Его палец не проходил. В глазах плавали блики и мушки. Дэйран дал команду – и они снялись с места, будто малые дети, идущие за родителем по бульвару.

* * *

Бездна тоннеля одолевала Магнуса измученным сонливым бдением. Она пахла могилой и женским теплом, радостной материнской песенкой и отцовским басом. Мушки в глазах обретали человеческие лица, женские лица, которые томно улыбались ему, будто на романтичном свидании; расплетались, как молодой виноград, их девичьи косы; сыпался, как овёс в большое сито, благоухающий голосочек. Они хотели его. Его походка заплеталась, его руки грубо обхватили ладони Ги и Хионе, влажные от перенапряжения. Временами он думал, что не поспеет.

В паутине застревали ноги. Веяло, веяло ночными мечтаниями. Что-то защекотало стопу, проползло по лямкам на сандалиях, молния дрожи разветвилась в ноги, живот и горло, как терновник, вырастающий из семени. «Мой мозг бредит, просто бредит, какие глупости!» – он не только не закричал, но и не нарушил «хоровод». Чувствовать щекотку, и не знать, чем она вызвана, было невыносимо. Невыносимее мог быть только запах женских духов, застоявшийся в носу, словно не поддающийся лечению насморк.

«Дурак, это значит, дурак» – звенит голосок, свадебные колокольчики телепаются над аллей, благодарный стон, кокетливый взгляд. Сохраняя бесчувственный вид, Варрон боролся с игрой воображения, феерией мушек в темноте. Засыпающий сражается с внутренним монологом и то с меньшей одержимостью. Тот силится задремать, трибун так же силился не поддаться кошмарам: тоннельная непроглядь высвобождала события жизни, набрасывала неводы, ловя самое прекрасное и ужасное, отцеживала делирий и страхи, и использовала их против него.

Боль пульсировала, как вена, как гейзер, как круги на воде. «Любимый… любимый… мой любимый…» – влёк его знакомый женский голос. Но где… где он мог его слышать?