Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 35 страниц)

И первым, что сделал магистр, это всмотрелся в лицо сидящего в дальнем конце Магнуса – он черпал вдохновение в его взгляде, и ему на мгновение показалось, что тот удивлён… удивлён в хорошем смысле. Расстояние умалило его лицо, но глаза внимательны. Не лучшая ли похвала – слух любимого брата?

Воздев руки, магистр призвал кифаристок к тишине. Лезвия солнечного света прорезали дым и голос Сцеволы нарядился в его серые одежды. Прокатился, как пожарище над древостоем, по углам и стенам Сенатос Палациум.

– Один одинокий мальчик очень любил играть в стражника. Он не ведал, как устроен мир, ловко сотканный Божествами, ещё ему неизвестными, ещё не открытыми его нежному возрасту, но его уже удручала заразная эпидемия страданий, приносимых преступлениями; эпидемия, которая не сдерживается храбрыми воинами, ибо правила и обычаи воспринимают, как сломанную игрушку, даже те, кто должен их чтить. Этот одинокий мальчик мечтал положить конец беззаконию, и то был богодухновенный Вотум, исходящий от Аммолитового Сердца Богов. Ему грезились лавры магистра оффиций. Детское увлечение, говорил ему отец, ты рождён для другого, ты займёшь моё место, куда тебе лавры магистра! Но в своих мечтаниях мальчишка шёл далеко, туда, где уговоры отца его не стесняли: днями и ночами он учился, упражнялся в ораторском искусстве, лучше всех закончивший школу риторов, он поступил в ликторы, а затем в асикриты, и далее. Ему светила роль простого слуги народа – но он отказался от неё, став слугой закона, закона, который знал наизусть, и чтил боле всякого из вас. – Никогда речь его не текла так легко. Тело сливалось с кумаром, и Сцевола набрал его в лёгкие, наблюдая, как кружится пыль, пронзаемая дымчатыми рёбрами в белизне дневных лучей. – Не знал он лишь, как победить беззаконие, и потому молил, молил и молил Богов подсказать ему выход… и вот, однажды, он услышал Голоса, они явились к нему во тьме, отвечая на его молитвы, словно мать, услышавшая стенания ребёнка, и сказали, что Боги готовы помочь. Они поведут юношу к славе – и слава осенит его. Так, спустя время, они исполнили его мечту – подарив чин магистра оффиций, инсигнии, под водительством которых он отправлял преступников на вечные мучения к Богам, строил божественную справедливость, наказывал и миловал, и беззаконие почти исчезло с лица Эфиланской Амфиктионии. Но – не совсем. У беззакония оставался оплот, неприступная крепость. В её захвате крылось предназначение и его, и людей, что ему вверены.

Несколько людей в Сенате зашлись кашлем. Донеслось – «это что, разведённая магнолия?», потом голос Феликса ответил: «Пахнет, как красная спорынья».

Их беспокойство не сорвало ему выступление. Подавляющее большинство в зале заворожённо слушало, только Магнус недоверчиво косился.

Он один знал, чем кончится эта история.

– Это объяснил ему авгур, – и Сцевола выказал почтение к Хаарону. – Он сказал, что последнее препятствие лежит в должности консула, заключительном повороте судьбоносного пути, что начался с Мечты и окончится Исполнением. И неужели не видите, как сейчас перед вами вершится история? Боги вершат её, не чувствуете? Да поймёт каждый, что магистр оффиций на многое способен, но во времена без Архикратора амфиктионами управляет консул. И как бы не думали Наши коллеги, будто имеют право наравне с ним заправлять Отечеством, оно всегда было единодержавно, и один правитель сменялся другим, а непонимание этого приводило к беззакониям, которые не получалось одолеть одними инсигниями магистра оффиций, ведь для больших перемен требуется большая власть. Мы призываем наречь Нас диктатором, консулом над консулами! Ни слабовольный Силмаез, ни прочие смешные наместники, что когда-либо претендовали на этот пост, не были достойны консулата. Он предначертан Нам и только Нам с самого Нашего рождения.

– Какой дерзкий пафос, – поднялся Люциус. Он обращался не к нему, а к слушателям, что сильнее возбудило в Сцеволе негодование. Мысленно он рассёк ему череп и скормил чувствилище быкам. – И что мы услышали, кроме сказки о глупце, поверившим в свою избранность? Диктатор, ха! Может, Архикратор?!

Люди задакали, как послушные овцы. Их задели за живое, за независимость, не будь Сцевола уверен, что Боги предрешили исход Выборов, он уже сошёл бы с кафедры побеждённым.

Но избраннику небес не пристало проигрывать.

– А что услышали Мы, Силмаез? Ты отдал Её Высочество замуж за невежественного варвара. Совершил грубейшую ошибку!

Люциус осклабился.

– О, и в чём же моя ошибка, Сцевола?

– В том, – отвечал магистр, – что своим деянием ты, о вымесок свиньи, уничтожил честь рода Аквинтаров, веками правивших нами. Последняя его надежда отдана в руки нелюдям, которые достаточно хитроумны, чтобы использовать её в достижении своих целей.

Силмаез побагровел:

– Неприлично оскорблять почтенных сенаторов.

– Почтенных сенаторов – верно, но ты – почтенный?

Марк Алессай тоже вставил слово:

– Мой кузен сражается на Дальнем Юге. Я не хочу думать, что… что его служба бесплодна. Если эти дикари нагрянут с Востока, с нашей же цезариссой, с нашими же деньгами на приданное, за что мой кузен проливает кровь, за что борется и наш Отец Архикратор? Магистр прав, кстати говоря. Никто, почтеннейшие, не поручится за то, что может произойти, а может и не произойти. Будущее – в руках Богов.

– В руках Богов, – одобрил Сцевола.

Зал заволновался.

– Архикратор Тиндарей, вероятнее всего, мёртв, – молвил Феликс, овладевая начавшейся шумихой. – За последние три года ожерелья эмиссаров загорелись один раз. Было объявлено, что Его Величество переходит реку Эльнош, но что потом случилось… думать об этом я страшусь.

– Естественно он мёртв, – у магистра не было сомнений. Боги открыли Хаарону, что он мёртв, а может ли Хаарон ошибаться, когда говорит ex deo? – Его племянница у варваров, возможно уже изнасилована и принуждена отречься в пользу своего новоиспеченного мужа-недочеловека. Что, Силмаез, ты на это ответишь?

– Я доверяю Арбалотдору больше, чем себе. Он не станет…

– Продажный прохиндей! – выкрикнул кто-то из зала.

– Почему никто не посоветовался с нами!

– Что за проклятый смрад…

Сцевола жестом приказал молчать, уже нимало не скрывая своих притязаний. Власть постепенно переходила к нему. «Прав был Наш наставник, управление толпой плебеев и управление толпой правителей – в сущности, наука об одном и том же».

– Вы дышите умирающей эпохой. Вам позволено выбрать между Богами и забвением, выберете Богов, и тогда Мы постараемся вас спасти.

– И что же ты изменишь? – не унимался Силмаез. – Ты разглагольствуешь о своей избранности, но не предлагаешь ничего взамен мной сказанного. Кто тебя поддержит!

– План небожителей не сложен, – Сцевола продумал и этот момент. – Вернуть цезариссу клинком, уничтожить Вольмер, сравнив его с землёй, установить Царство Закона во всех краях Амфиктионии, не делая различий между гюнрами, аквинцами, амхорийцами и прочими. Всех варваров и их родичей – в рабство! Всех инаковерующих – в софронистерий, на перевоспитание! Сенат должен быть реконструирован заново, ибо у общей рыбы костей нет, каждый должен владеть своей – тем, что полагается по статусу.

– Безумие, – послышалось справа.

– Нет, это разумно, – хлынуло слева.

– У консула нет таких полномочий, – рванулось спереди.

– Это твоя судьба, – раздался голос сзади.

Власть за небольшим исключением перешла в его руки, она была луком, и Сцевола натягивал его от плеча. Через секунду вылетит последняя стрела – и Силмаез сломится, как трухлявый щит. Он посмотрел на младшего брата. Магнус сходил вниз, холодный, как море, покрытое коркой льда, его пальцы собирались в кулак, разжимались и дрожали, морщины засновали по лицу, как муравьи, плотно зажатые губы недобро кривились.

Этим всепоражающим гневом он – последнее звено в цепи, что ковал Сцевола – одарил присутствующих. Его, Силмаеза, Марка Алессая, Нинвару Кинази, Денелона, Фалько, Марцелласа… всех, кто в Сенатос Палациум на Дне сбора урожая посмел открыть уста.

Но магистр не услышал его речи. На кафедру вторглись незнакомые люди, мужчина и женщина. От неожиданного их появления парочка криворуких фециалов опрокинула воскурительные чаши. Сцевола, убеждённый, что он целиком захватил кафедру на ближайшие полчаса, недоумённо впялился в нарушителей церемонии. Его глаза задели также презрение авгура, и поднятую его ладонь, и срывающиеся с языка колдовские проклятья. Чужаки не нравились ему – почему?

______________________________________________

[1] «Fermere» (фермэре) – «во-первых» на Старой эфиллике.

[2] «Xadere» (ксадэре) – «во-вторых» на Старой эфиллике.

[3] Свиными бобами называется белена.

Старые обязательства

ДЭЙРАН

Вот и конец, рассудил Дэйран. Голос, пронёсший эту мысль через животный страх смерти, похоже принадлежал Медуиру, несомненно душа старика бьётся сейчас о стенки Незримого Мира, глядя на вытворяемое учеником безумие.

«Ты вздумал повторить мою участь, Дэй?»

Ступенька за ступенькой он преодолевал расстояние до возвышения. В его груди неистовствовал вулкан, знакомый тем, кто решается на жертву и не думает останавливаться, едкий брыд нагружал дыхание, жалил ноздри, просачиваясь в мозг. Оказавшись на кафедре, он в последнюю секунду замешкался. Не бросить ли эту глупую затею? В самом деле, что за безумие?

Хионе не сдвинулась, её силуэт маячил справа. Она – и весь зал, сенаторы, языческие жрецы, все музыканты около входа нацелились, впились в него.

«Жить разумно, жить бесстрашно, жить по правде!»

И он начал, не дав опомнится ни им, ни себе:

– Я не мастак двигать речи. Поэтому скажу коротко. Меня зовут Дэйран Фланнаха, и я этериарх Ордена Сакранат, из старого мира, который вы забыли. – Ропот, проклятья, удушающая ненависть, и бледнеющий, как сатурния в густеющем сумраке, магистр оффиций… – Стойте! Прежде, чем эти подъярёмные псы накинутся на меня, – …и волхвы, жаждущие крови, – я напомню о Пакте, который заключил Аврелий с первосвященником Авралехом: «ни один язычник не в праве переступать пределы Тимьянового острова», гласит он, «так клянемся именем Ласнерри, Салерио, Талиона и Ашергаты». Знаю, что не пристало мне или моим собратьям бродить по Аргелайну, но на прошлой седмице владыка Авралех был подло убит в одной из наших гробниц людьми Чёрной Розы. – В доказательство он поднял плащ одного из мёртвых убийц, растянув его, как пыльное одеяло на выбивание. Длилось это недолго. Жалея драгоценное время, Дэйран швырнул демоническую тряпку под ноги, и заговорил вновь. – Кто-то богатый и вероломный нанял их избавиться от благородного Авралеха. Кто-то – из вас… У меня нет выбора! Я пришёл призвать Амфиктионию к ответу! – «И погибнуть если нужно: ни я, ни Хионе не доставим вам радости мольбами о помиловании».

Пока ещё зал был в замешательстве, никто из сидящих не возвышал голос. Опомнился первым идоложрец, у которого волосы переливались расколоченным, лишённым оправы аквамарином.

– Приспешник тьмы! Как ты обращаешься к отцам сенаторам?! – Его язык не шевельнулся в злобно разинутой пасти, голос громыхал внутри Дэйрана, под черепом, в костях. – Решил, что твой лживый бог защитит тебя? Какое трогательное безрассудство. Какая глупая самонадеянность!

«И какая бездарная попытка унизить меня».

– Если бы я нарушил Пакт, никто из вас не сказал бы, что палач, отрубивший мне голову, поступил самонадеянно, так?

– Но ты его нарушил, – изрыгнул язычник, – придя на землю Четырёх, когда должен гнить на острове до тех пор, пока не изгладится и память.

– Признайся, это ты послал убийц к владыке Авралеху?

Как Дэйран и полагал, язычник не взял на себя такую ответственность и, напрягшись, стушевался, как вымытая краска.

Но это вовсе не значило, что он промолчал.

– Убей их, – потребовал жрец у магистра. – Исполни волю Богов, твоя светлость, или заклинаю, это сделаю я!

Воин не обольщался, независимо чьими стараниями, но его миссия завершится. Что жрец, что его марионетка магистр вольны были поставить жирную точку в его судьбе.

Если бы не другой кандидат в консулы.

– Что за вздор, друзья. Сцевола не имеет права казнить наших гостей без суда! – За время, пока они слушали на задних рядах его речь, Дэйран нашёл и силу, и мужество в уроженце Скаваллона. В другой обстановке он даже счёл бы, что этот Люциус Силмаез верит в Единого Бога. – Это немыслимо! Магистр оффиций вообще не имеет права распоряжаться в Сенатос Палациум!

– Наших гостей? – опешил Сцевола. – Или врагов Его Величества?

– Ты определяешь, кто ему враг?

– Как мало ты понимаешь!

– Тиндарей был умнее своего отца…

– Был!

– А заповеди гостеприимства ничего не стоят?

– Уймитесь! – ввязался трибун. Дэйран испытывал на себе его взбешённый, ставивший в тупик взгляд. – Вы помешались! Данбрен, Агро?!

– Это были только маски.

– Всё здесь – сплошные маски! – простонал Варрон.

«Яма, как ты сам заметил».

– Брат, ты знаешь этих слизней? – рассердился Сцевола.

Варрон пробормотал нечто вроде «тебе какое дело?»

– Отцы-сенаторы, зачем вы так? – Феликс Страборион собственной персоной. – Поступим, как поступали наши предки, и выслушаем обоих кандидатов поочерёдно.

Последний из сенаторов того же прошлого, что и Дэйран, Феликс работал в Академионе при Архикраторе Юлиусе, его досье разило слухами о тайных экспериментах, гигантской лаборатории, живых куклах из металла. В дальнейшем ничему из того не нашлось подтверждения, но отпечаток гениальности Феликс нёс, как бремя. «И для чего ему голосования и выборы?»

Предложенный им выход получил согласие у сенаторов – наблюдая за игрой в красноречие, Дэйран сделал вывод, что Феликс завоевал такой непререкаемый авторитет, что и сам мог бы претендовать на консула, если бы захотел или… если бы что? Сцевола проглотил язык. Его жрец замялся. У Дэйрана временно отлегло от сердца. Выходит, ещё поживём.

– Люциус, что вы об этом думаете? – пригласил его сенехаментор как бы от лица присутствующих. Оратор спустился. Очень скоро его тоже окутал стекловидный люстрин воскурений, забрался кашлем, выкатил тихим проклятьем из уст, и Люциус Силмаез встал около Дэйрана, то ли потому, что пюпитр был занят Сцеволой, то ли выказывая этим поддержку.

«Смотри, как он близко! Захвати в заложники, давай, ты умеешь, ты сможешь уйти». – Кто-то коварный проснулся в этериархе. – «Хочешь вернуться домой? Это шанс… шанс… шанс…»

– Я знал Архикратора, – ручался Люциус. – Его Величество относился к Пакту с уважением. Не думаю, что эти люди нарушили договор, они пришли, ему следуя. Кто нанял Розу и не оповестил Сенат? Если мы не будем чтить обещания, спрашивается, зачем варварам это делать?

Некоторые согласно «ахакнули». Магнус отвернулся.

– Эти люди невиновны. Наши боги правда такие, какими их представляет себе Сцевола? Им неизвестны понятия о милости?

– Боги не бывают другими! – перебил жрец. – Ты безумен?!

– Народный трибун, вы что скажете?

Варрон свёл брови вместе. Сомкнутые губы потерялись где-то в горькой ухмылке. Его сходство с магистром оффиций читалось в глазах – пронзительно голубых.

– Не люблю фарс, он мне надоел, – сказав это, Варрон ушёл на своё место. Ушёл в спешке, будто пожалел, что вышел.

– Благородный Магнус согласен со мной, друзья. Фарсу фанатиков пора положить конец.

– Силмаез, ты не только лицемер, ты лжец! – рассерженный магистр едва не схватил его за вырез туники. – Что полагается лжецу по Закону? Отсечение языка!

Сходство между Сцеволой и Варроном было ещё одно: горячность ревнивого неофита. Она выдавала в них братьев куда явственнее, чем глаза или высокий рост (или Дэйран судил по себе: жизнь в согласии с природой приструнила его гнев и вышколила владение собой).

– Ба! Сцевола, кто тебя назначил магистром?! – И Силмаез заразился их вспыльчивостью. – Ему надо отрезать руки!

– Когда Мы станем диктатором, ты первый, кто потеряет всякое дворянское достоинство. И Наш любимый брат тебя отринет, плебей!

– Кем ты себя возомнил?! Что за бескультурщина, друзья!

– Сиятельные… сиятельные… – Феликс спустился их разнимать. «Новый шанс улизнуть, пока все заняты разборками». – Вы на собрании. Вы…

Дэйран оглянулся. Шанса нет, жрец следит. Почему он улыбается? Его улыбка таила угрозу. Тело от неё коченело, как обмороженное.

– Успокойтесь, – увещевал сенехаментор в покое непотревоженного голема. – Вы уймёте дрязги в суде или в бою на Арене, как кому заблагорассудится. Не здесь, здесь храм красноречия! – Люциус Силмаез подался вперёд, Феликс задержал его так и не выпавшее оскорбление взмахом железной руки. – Пусть выскажется магистр оффиций.

– А ты зачем лезешь, старик? – с презрением спросил Сцевола. – Не строй из себя арбитра, двуличный лукавец! – Фокус его внимания переместился к Дэйрану. «Шанс сбежать безвозвратно упущен…», да кто или что заставляет его думать о таких постыдных вещах?! – А единобожцев закон требует казнить. Закон, который древнее нашего. Он сама истина. Если ты Четверых ни во что не ставишь, если тебе плевать на правосудие, выдержит ли Амфиктиония третий твой консулат? Теперь, когда ты с ними заодно!

– Нонсенс, – оспорил Люциус.

– Полно вам! – сказал Феликс. – Сенат должен назначить расследование. Без расследования не выяснить, кто заказал убийство первосвященника, соответственно, и выводы делать рано. Это логично? Это понятно всем?

Сцевола сделал шаг.

– Заказ был сделан Нами, – как василиск, прошипел он роковое признание. – Шкатулка играла, Мы оплатили кровью за кровь, змея лишилась головы, а Боги насытились местью! Ну, что же, достославные, если Боги за Нас, кто против Нас?!

Хионе двинулась к нему, принимая вызов. Дэйран схватил её за верхний конец тоги. Вместо слова «отставить!» его горло содрогнулось в кашле.

«Убей его наконец!» – заартачились голоса. – «У молодого фециала, что справа от тебя, есть кинжал. Забери. Подруга откроет двери, и в потасовке вы сбежите!».

Эти ужасные мысли. Они лезли в него. Расползались по губам, путались. Как паразиты, обитающие в плоти, извиваются, оставляя после себя споры и миазмы, так этим голосам наследовала тоска, опьянение и страх.

«Дым… возможно, это дым…»

– Тебе это не сойдёт с рук! – сказал Люциус.

– Уже сошло. Гляди, сенаторы кивают, соглашаются, томятся в сомнении, но озлобились ли? Нет! Мы ответили за себя. Тот, кто выберет Наш диктат, получит всё, и даже больше того, исполнит волю Богов. Патриции никогда не унизят себя до помощи плебеям, ведь там, где не будет плебеев, не будет и патрициев. И Мы вернём цезариссу Меланту, исправим твою ошибку… нет, накажем твоё предательство, а Тимьяновый остров, вместе с Вольмером, разграбим и спалим на потеху стервятникам!

– И ты правда думаешь, что кто-то проголосует за это?

– Все проголосуют, ибо… – Продолжение фразы Дэйран не расслышал, его сознание забредило речитативом барабанов и призраками демонических существ, витающих в сизом мареве.

– Этериарх… этериарх? – Хионе повернула его голову к себе. Колени Дэйрана подкашивались. Перепонки разрывались под тяжестью голосов.

Что-то не так. Что-то происходит. «Колдовство?»

– Дым… что он намешал… кхе-кхе…

– Ты не имеешь права их казнить до конца Выборов, – голоса искажали велеречивый тон Силмаеза в пыхтение беззубой старухи.

Его оппонента, вероломного Сцеволу, голоса очищали, удобряли глубоким тоном, мастерили из него воплощение Единого:

– Их ждёт прогулка по казематам. – С той же почти божественно равнодушной красотой он указал фециалам на Дэйрана и Хионе. – Убить их сейчас было бы скучно, не так ли? Мы хотим, чтобы узнали, что есть гнев Богов…

Этериарх хотел – но не затруднил свой арест. Он падал, когда его подхватили, потом его поволокли, обездвиженного, к выходу на свет божий. Хионе – та отбивалась не в шутку. У воина не было сил помочь, и желание вскоре тоже ушло. Его убеждения, его принципы, его готовность к самопожертвованию улетучились на выдохе.

В разуме укоренились две сущности: боевой клич Хионе и улыбка лазуроволосого жреца, рассекающая ему горло.

На ступенях Сената

МАГНУС

Боги, боги… сколько их вообще? Хорошие боги, плохие боги, вероломные боги, истинные боги, ложные боги, какие-то ещё боги, о которых не понятно, откуда они и что они хотят. В Сенате будто бы обсуждать нечего!

Магнус сел на задние ряды, как разгромленный, но выживший колесничий на скачках. Его попутчики, Данбрен и Агро, обманули его. Брата насквозь пропитала ненависть. Люциус, вопреки обещаниям, не удержался от унижения плебеев армией – по его мнению лучший солдат тот, которому платят – насколько глупейшая, надо заметить, мысль (на самом деле лучший солдат – этот тот, которого нет, но меткие высказывания почему-то приходили к Магнусу с опозданием).

В практически безвыходном положении народному трибуну грозило сказать последнее «прости» своей профессиональной репутации. Серая мгла приживилась с воздухом и безумием, как планктон в море, как теплота в телесной влаге. Сцевола и в храме политики не обошёлся без религиозных атрибутов, как голосовать за такого?

Коллеги манкировали его выходки, Люциус больше озаботился аргументами, чем мракобесием, у Денелона вид был отсутствующий, сенаторы от амфиктионов относились к воскурениям не иначе, как живому спектаклю. Из всех только Феликс Страборион догадывался, что Сцевола юлит, и помимо языка речи красноречиво передаёт его сущность и язык смрадного дыма – но Магнусу пока и в голову не приходило, что задумал старший.

Бодания Гая с экс-консулом отшумели договорённостью: судьба островитян решится к завтрашнему вечеру, когда вступят в силу результаты Выборов. У бедняг Данбрена и Агро (или как они там себя назвали?) шансы падали. Их распнут за инакомыслие, при Люциусе вероятность этого меньше, при Гае больше. Но что ему до островитян? «В тех богов, в которых не верите вы, мы тоже не верим», говорил ему Данбрен, до чего хитрая увёртка!

Ему было бы спокойнее, если станет известно, что участь Марка Цецилия не совпадёт с участью этих двоих. Он не забыл, для чего пришел на Выборы. А благодаря пассажам Сцеволы и Люциуса запомнит надолго.

И естественно, с него потребуют. Его закабалили. У него купили танец, и он его выполнит, как распутная девка, зная, что позор в суде смывается победой, но позор чести не смоется уже ничем.

Но при любом раскладе он выскажет брату «нет»: чтобы в Амфиктионии помещали в софронистерии? Да это верх глупости!

Магнус ещё колебался, когда экс-консул подошёл к нему.

– Голосование начинается, – хлестнул он, как плетью, этим нежеланным известием. – Надеюсь, всё идёт по плану. Я надену кольцо, а Денелон предложит Сенату объявить меня интеррексом, ссылаясь на обстоятельства. Мы договаривались, ты должен проголосовать за меня, помнишь?

«Не задолжал я никому». Его взгляд охватил расплывчатые черты лица Силмаеза, но оно – наподобие гладкой скалы, не за что уцепиться, вглядывайся не вглядывайся, ничего не увидишь.

«Выполнишь ли ты свои условия?»

– Диктатор, ха-ха! – сказал Люциус. – Прикрытие это. Он желает архикраторской чести, подари должность – и увидишь его на Аммолитовом троне.

– Вы не ограничитесь моим голосом, – отвернулся Магнус. – Право вето, вот что нужно. Вы защищаете тылы. За мой счёт.

– Нет, не за твой счёт.

– Если брат выиграет, есть узкий круг людей, имеющих право наложить запрет и перенести голосование. Архикратор, который известно где. Магистр оффиций это право теряет в силу своего выдвижения. Остаётся… кто бы мог подумать?

– Ты… прав! – Магнус не надеялся увидеть угрызения совести, но всё же, если присмотреться? Увы, расчёт купца на предполагаемую прибыль. – Быть может, мне потребуется твоё вето. Но это запасной вариант. Считаешь, у одного Сцеволы припрятана лишняя пешка?

«Как бы мне не оказаться этой пешкой».

– Устал я угадывать, у кого пешка, у кого ферзь, какие есть боги и кто там убил чьего священника.

– Слышал, что предлагал твой братец? Иногда я спрашиваю себя… Люциус, какие они братья? Ты и он… как огонь и вода. Ты – разумный человек, Варрон. Реформы любят разумных людей. Он – выскочка. Если он наденет консульское кольцо…

– И когда вы стали неверующим?

– Если он наденет кольцо, Амфиктиония в большой опасности, – в его тоне, как зуб из болящей десны, прорезывался страх. – Что же до твоего вопроса. Мои боги – это Архикратор Тиндарей и цезарисса Меланта. И пока я предпочитаю служить им.

– Или же ваш бог – это вы?

Ответ Люциуса заглушил колокол, раззвеневший четырьмя ударами в наступлении нового этапа Выборов. Группа рабов раздала по две золотые пластинки. Одну с виверной Ульпиев, вторую с чёрным львом Силмаезов. На кафедре тем временем водрузили фарфоровую урну для сбора голосов.

Хотя жрецы и перестали дымить, и в принципе исчезли с возвышения, как потом заметил Магнус, воскурение изрядно наследило в воздухе, в добавление к тому умножились дискуссии и к оглашению Феликсом начала голосования стало уже непонятно: дым властвует над сенаторами, или прогоняют его их возбуждённые речи.

Дискуссии велись и когда сенаторы выстраивались у кафедры, поочерёдно кладя в урну пластинки. В них было достаточно гордости, чтобы неспешно подходить и уходить, но достаточно ли ума, чтобы правильно выбрать? С Магнусом никто не заговаривал, в дискуссии он не вступал. Занявшись предполагать, кто из них изберёт Гая, трибун с удивлением обнаружил, что подсознание, память и логическое мышление не откликаются – и сомнения, а может быть даже и вера, начали поедать его трезвый рассудок, закрепощать мысли на служение химерам. Забытая по желанию проповедь авгура Хаарона выпятилась из той части разума, где томятся сущности, противоречащие картине мира и потому отброшенные, как нежелательные: «Двое возвращают Башню на место! Да, я знал, я видел это! Их ждёт награда, о которой они и представить не могли – вместе они стоят на верхушке шпиля, а титаны под Башней улыбаются. Рукоплещут все стражи. Ночь отступает, начинается день, золотой, как эфиланская корона, и жаркий, как солнце!»

О, безусловно, это главный поворот карьеры старшего брата, и он добивается того же, что и Люциус, права вето. За красивыми сказочками про волю богов таится боязнь быть опозоренным и выдворенным на задворки истории. К тому стремился Гай, как расстался с пелёнками, рассказанная им биография ясно показала, правда, опустив его тщедушность, его привязанность к материальным благам, его головные расстройства, еженощно посещавшие его в детстве. Нет сомнений, что и Гай приготовил «пешку» на случай поражения.

С ней он взойдёт на верхушку шпиля.

Голосование шло – а день замер. Свет не краснел. Вырезанные в купольном своде окна были синими, как и небо за ними, безоблачное, наслаждающееся уходящим летом. Трудно было сказать, сколько прошло времени. Поток сенаторов подходил и подходил, звенели глухо пластинки, проголосовавшие рассаживались по местам. Настала и его очередь – и Магнус Ульпий Варрон бросил одну из пластинок в урну, небрежно, с тяжёлым сердцем и пустой головой, на дактиль вскинув подбородок, мол, чтобы сохранить последние черты достоинства.

Затем поток сенаторов унёс Магнуса на прежнее место. Туда явился и Люциус, эта улыбающаяся неживая кукла, купленная в лавке для юных политиков.

– Ты сделал правильный выбор?

– Не сомневайтесь, – наврал себе Магнус и протянул пластинку с виверной Ульпиев.

Его выбор не был правильным, но он был необходимым.

– Полдела сделано, – удовлетворённо пропыхтел Силмаез. – А если повезёт, и дело.

– Я об этом пожалею завтра, или повремените?

– Что за слова! Твой выбор изменит ход истории.

– А Цецилий…

– Его выведут из тюрьмы.

– Замечательно, – и он не блефовал. Невиновный выйдет на свободу, что это значит? Верно, врата к возобновлению расследования открыты. Берегитесь, Лефон и Реюс Фаузиний.

Он доведёт дело до конца.

– Куда отправишься после Выборов? – перебирая в руках пластинку, спросил Люциус.

– Уеду. Но перво-наперво отправлю за решётку настоящих виновников.

Силмаез погладил курчавую бороду.

– Хироманта и дворянина из Эфлодии?

– Вы с Денелоном думаете, кто-то ещё виновен? – «Вы так осведомлены, что могли бы спасти сотни тысяч жизней».

– Ты смотришь не в корень, – он спрятал пластинку. – Ты ищешь поверхностно. Главные виновники – госпожа Алессай, не та что Юстиния, а та, что её мать, Минерва, и ещё один господин, о котором скажу чуть позднее. Готов поспорить, она содействовала в убийстве собственной дочери.

– Очень странное предположение…

– Ты веришь в абсолютность материнского сердца?

– Хочу сказать, зачем ей помогать убийству дочери…

Магнус возвратился в тот день, когда Юстиния разрыдалась над вынесенным на опознание телом. Её мать так и не приехала.

– Я заплатил информаторам с архипелага. Есть человек… архонтисса ему доверяет, и неделю тому назад спрашивала у него совета, разумно ли выдавать Юстинию замуж осенью или подождать до наступления зимы. И знаешь за кого?

– За другого архонта?

– За авгура Хаарона.

Магнуса пробрал смех:

– А его древний меч ещё способен поразить женщину?

– Ты можешь спросить сам.

– Так и что с того?

– Что ты знаешь об авгуре Хаароне?

– Тёмная лошадь…

– О да, – тон его перетёк в заговорщический. – Но я люблю докапываться до истины, знаешь ли.

– И что вы узнали?

– Его фециалы договорились с Минервой. У Клавдии были перспективы – вплоть до становления авгуром. Но в последние дни она увлеклась чем-то, что мой информатор назвал «Небожителем», это какое-то новое учение, оно расползается на Юге, как чума, медленно доходит и до Аргелайна. Говорят, Хаарон был очень озабочен её судьбой. Уж не знаю почему, но он готовил себе преемника. Клавдия должна была выйти замуж – но что-то пошло не так, что-то произошло в ней, перемена, которую Хаарон счёл опасной, а Минерва – постыдной. Какая? Это я не смог выяснить.

– Цинично звучит, – отметил Магнус.

– Хаарон плетёт религиозные интрижки за спиной и у меня, и у твоего брата, если конечно Сцевола не знает чего-то, что знаем мы с тобой, а семья Алессаев ему потакает. И всё это как-то связано с таинственным Небожителем… Госпожа Минерва кстати, всё же приедет в город, правда, пробудет здесь очень недолго. Советую подумать над сказанным, если ты готов до конца отстаивать этого Цецилия.

Его правда: настоящий виновник пригодился бы. Заедино с грядущим главой Сената легче найти доказательства, несмотря на то, что последний ещё утром был героем многочисленных язвительных анекдотов (и по-прежнему им оставался).

Но все полёты мысли в этом мире обрываются жестокой действительностью. Пятый удар колокола пронёсся, как ветер, потревоживший паутину дворцовых интриг, и к Магнусу вернулись ощущения обвитой сетями мухи. Паук Выборов бесхитростно приближался. Голосование прекратилось. Подсчёт был последним этапом перед оглашением имени нового консула – и вот, его начал Феликс Страборион.