Текст книги "Эпитафия Любви (СИ)"

Автор книги: Стасиан Верин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 35 страниц)

Силы возвращались к нему, вместе с неприятными мыслями, заселившими разум, как бандиты – разрушенную деревню, и помалу к Магнусу Ульпию Варрону возвращалось понимание того, в какую же задницу он умудрился попасть. Предстоит встреча с квестором, возможно новый судебный процесс, а тело капризничает: «Отдохни чуточку, ну самую малость…»

Он вернулся в койку и проспал до обеда – солнце к тому времени высоко поднялось над горизонтом, внизу играла музыка.

Его встретил Гиацинт – в тунике синих оттенков, гармонирующей с его естественным цветом. Юноша не стал его допрашивать, как прошёл суд, за что Магнус был чертовски ему благодарен, и лишь осведомился, всё ли в порядке.

– Где девушки? – Их отсутствие трибун заметил первым. – Такие… гхм…

– Те, которые были с вами? А, так они передавали привет и сказали, что пойдут на фестиваль в Посольском квартале, танцевать. Сказали, что всё им понравилось, вплоть до того, хм, момента, когда наступило утро.

«О, как я их понимаю!»

– Фестиваль… сегодня что ли?

– Завтра. В праздник. С наступающей жатвой!

«Хорошо», – облегченно вздохнул Магнус. – «Очень хорошо!»

Потом обернулся к Ги и подрагивающей рукой указал на бумаги.

– Отнеси квестору. Это третий уровень в Базилике. Скажи, от трибуна. Если не пропустят, вели позвать моего асикрита.

Ги покивал головой. Он был исполнительным юношей.

– Что-нибудь ещё? – спросил он.

– А, и передай Тобиасу: сожалею… Не надо было приглашать того музыканта. Возьми десяток фельсов и отдай бедняге. С наступающей жатвой, так сказать…

Растворившийся в дверях юноша и это обещал выполнить. Магнусу оставалось лежать, дожидаясь, когда пройдёт похмелье, и под шум Делового квартала, под кривой свист в ушах, сдабриваемый головокружением, он канул в сон.

* * *

Очнулся к вечеру. Свет умягчился в наступающем закате, по небу тянулись слоисто-кучевые облака, на подоконник сбегала тень, удлиняемая гибкими, как у горшечника, перстами солнца. Оживившийся ветер, болтая створки окон, побуждал их фурнитуру скрипеть, как ржавая ось повозки.

А бражничанье внизу продолжалось.

Чуть погодя заглянула посланная Тобиасом рабыня. Она поднесла кувшин воды; пока Магнус жадно глотал, осушая его, женщина прибрала беспорядок.

Вернулся Ги, расхваливаясь, что наказ в точности выполнил: в восьмом часу вечера квестор будет ждать народного трибуна в своём таблинуме. Солнечные часы показывали шесть с половиной, это означало, что в запасе есть время, чтобы собраться и упорядочить внешний вид.

Умывшись, Магнус пожевал листочки мяты, чтобы прогнать запах спиртного, Ги помог ему надеть белую тогу, завязать высокие башмаки, а когда приготовления были закончены, они вышли на лестницу. В холле собралась туча народа, все пили, хохотали, пробовали угощения, и мало какой постоялец обратил на трибуна внимание (в основном только два стражника у стойки, мужчина и женщина, видом уставшие и миролюбивые). Так, не потревожив ни одного гостя своим знатным присутствием, Магнус покинул «Привал» и направился прочь от улицы Тротвилла – к вратам Сенаторского квартала.

Было жарко. Люди везли повозки. Кто-то ругался. Слышался звон и с соседней улицы доносились занудные выкрики галантерейщиков (на их счастье, мимо проходящих горожан собралось много, атмосферу грузил шум калиг и сандалий).

В Сенаторском было поспокойнее. Магнус шагал по аркаде, оплетённой девичьим виноградом, на блескучей мраморной дорожке, где редко увидишь больше десяти человек. Его окружали обелиски из электрума, светолюбивые пинии, клумбы. Из живописного местечка они угодили в аллею, обсаженную деревьями, она начиналась у ворот в Арборетум и обрывалась у порога Царского моста, где росли гибискусы.

– Что это за деревья? – спросил Ги под тенистой перголой.

– Вишня, – ответил Магнус. Купцы поставляли в Альбонт ночные благовония из вишни. – В центральной Эфилании её полным-полно.

Невзирая на отрадную тень, подносимую листьями вишни, прохожих было раз-два и обчёлся. Делали обход стражи и гуляли воркующие парочки. Магнус и Ги подошли к мосту: там, на скамейке, сидел и молился Марк Алессай. Увидев трибуна, он сощурил мышиные глазки, будто набросится хотел.

Что было делать? Защищать плебея – долг трибуна. Магнус удостоил снулой ухмылкой кузена почившей Клавдии и поторопил Ги. В висках гудело и это мешало думать. Чтобы расшевелить мозги, трибун задавал себе арифметические задачки и тотчас в уме пытался их решить. Ответы – средней паршивости, но голова просыпалась, возвращались воображение и рассудительность, да и мост тянулся не так долго.

Наконец, показались врата Базилики-из-Калкидона.

Неизвестно, какой дурак назвал их «дворцовыми» вратами. Медвежеватые, как осадная башня, с подъёмными цепями, чёрными, будто обгоревшими в грозном пожарище времён Междуцарствия, они потрясали монументальностью. И стены, построенные на скалах этого богатого островка в заливе Аквинтаров, словно удерживали их от падения. Говорят, бастион Калкидона был столь неприступен, что в истории его брали только один раз – и тогда с помощью хитрости.

В крепости он видел отражение власти господствующего сословия. Зубцы, словно стойки, к которым привязывали провинившихся, цепи, как те, что держат бедных людей в темницах, крытые башни. Из бесконечных картин, рисуемых барельефом на створах, пристальный взгляд улавливал сцену с рабами, идущими на поклон государю; присягу, даваемую верными Архикратору войсками; толпы поклоняющихся какому-то божеству людей, пашущие в поле земледельцы и собирающие дань налоговые откупщики. Всё зло, что принесло в Амфиктионию господство одного человека над другим, было здесь.

Врата медленно приоткрылись и трибун зашёл внутрь. По долгу службы он уже бывал тут, и поэтому не могли удивить ни круги стриженного граба, ни статуи Архикраторов у дорожки, огибающей фонтан, ни даже светлячки размером с палец.

– Я насчитал сто тридцать ступеней! – ахнул Гиацинт.

Резиденция Архикраторов высилась на уступе дальше внутреннего дворика: и правда, ровно сто тридцать ступеней требовалось горожанам, чтобы прийти на поклон к Его Блаженному Величеству. Обрамлением лестницы служили парапеты с каликантами.

– Ты видел сам дворец. Что тебе какая-то лестница? – Магнус взошёл на пролёт и остановился, ожидая Ги. – Помню, читал, что в Базилике тысячи комнат, но никто пока не заблудился… Так вот, Ги, это блеф, сколько был, теряюсь постоянно!

Ги устремился за ним.

– И много здесь были?

– Ну, третий уровень я найду, а вот таблиний квестора…

Если бы вместо юноши стоял Гай, он бы, услышав такое, поднял на смех. Объясни попробуй, что сенатор не обязан знать каждый уголок во дворце.

– Мне показывали. – Улыбчивое настроение Гиацинта – как бальзам.

В Зале ожиданий горели жаровни: вечерняя пора вынудила слуг зажечь их. Магнус не глазел, сходу – в Зал Высшей Гармонии, в дальнем конце которого стоял Аммолитовый трон. «Сердце Богов», ха-ха! Стульчик обыкновенный.

На третий уровень, по парадному стилю, вели бело-синие ступени. Трибун и его помощник добрались туда за минуту, и Ги после некоторых колебаний повёл Магнуса через анфиладу к двери, над которой висел трёхглавый орёл и личные знаки квесторского достоинства.

Продуваемые ветрами коридоры были пусты. Вжав кулак, Магнус постучал в дверь, сейчас всё зависит от его умения терпеливо сносить тягомотину, веры в правое дело, и в то, что милосердие превыше справедливости.

Ему отозвался сдавленный мужской голос:

– Заходите.

Магнус вошёл, оставив Ги сторожить дверь.

Квесторская приёмная была неотразима, как невеста на выданье, и широка, как та же невеста после тридцати лет супружеской жизни. Белый мрамор с чёрными вкраплениями скользил, на потолке вились цветы, стену убрали мозаичными росписями. Входящий окунался в события многовековой давности, связанные с обычаями судебной власти. За статуей обнажённой Ашергаты был поворот направо. Там, в помещении сравнительно мельче предыдущего, которое называлось таблинум, Магнус встретился глазами с манерным патрицием в бежевой тунике, с покрашенными в каштановый цвет волосами, на лице которого не осталось свободного от аллергии места. Он сидел за столом со сплошными резными боковинами в виде грифонов, а на столешнице лежали свитки, пергаментный кодекс, огневые часики и воск для печатей.

За его спиной висел портрет расцветающего годами человека, полузагадочная улыбка которого застыла то ли в выражении полного согласия, то ли в презрительном осмеянии. Его венок был вылеплен из сусального золота.

Краски впечатляюще ярко передавали тона кожи.

– Магнус Ульпий Варрон, не так ли? – Между портретом и квестором не было сходств, кроме взгляда разноцветных глаз. Один был синим, второй серым. – Народный трибун?

– Вы знаете, кто я, Денелон.

– Что же – Его рука прошлась по свиткам, вытянула нужный. – Ваши отсчёты получены. Компетентный труд, выражаю признательность. Однако, есть и неточности. Требуется записывать позицию истицы по делу, это необходимо, хотя и морально тяжело писать то, с чем не согласен. Вы же не соизволили…

Магнус глубоко вдохнул.

– Вы не мой наставник, Денелон.

– Если не готовы слушать чужие советы, – строго проговорил он, – тогда следует вас лишить самой возможности выступать в суде.

Магнус покраснел. Он не выносил нравоучений от равного по статусу человека, и уже было открыл рот, чтобы сказать, что он думает про его советы… Но вовремя осадил себя. «Жизнь Марка зависит от этого крючкотворства».

– И что решите?

– Не стойте в дверях, – сказал он. – Есть скамья.

Трибун сел, сложив руки на животе.

– Кто вас учил?

– Какое…

– Значение? – вскинул бровь Денелон. – Компетентность юриста определяется не только его делами, но и именем его наставника. Это называется преемственностью.

– Бонифаций, – ответил Магнус, отводя глаза. – Он учил меня и брата.

– Замечательнейший человек, да?

Квестор постучал пальцами по столу. Посмотрел в потолок. Раздался кашель, и тон его голоса потеплел:

– Из уважения к нему я готов принять вашу апелляцию. И, сверх ранее сказанного, подумать о том, чтобы её удовлетворить. – Он потёр ладони. – Но есть условие.

– Условие?

– Так точно, Варрон.

– Слушаю, – дёрнул рукой Магнус.

– Действующий консул должен согласиться.

Трибун сохмурил брови. Квестор явно бредит.

– С какой стати?

– Один из последних указов Сената.

– Блестяще, – присвистнул Магнус. – Завтра вечером выборы, и где мне его искать?

– Я уже его позвал.

«Уже? Когда он успел? Это шутка, да?»

Разноцветные глаза Денелона впились в темнеющее в окне небо, пораненное бликами заката. Его молчание длилось не меньше пяти минут, на шестой Магнусу надоело, и желая спросить, что ещё решили сенаторы без его ведома, какой глупый закон приняли, не спросив его мнения, трибун вдохнул.

Но – не судьба. Звук шагов за стеной предварил появление консула. Магнус повернулся. Через секунду в проходе возник Люциус.

Беглым мановением пальцев квестор зажёг сенехарические лампы, осветившие холл и таблиний голубым, как прибрежная вода, светом. Лицо Силмаеза в этих освещённых сумерках напоминало лик мертвеца. Его тело, как саван, обволакивала бесполая серебристая туника с расшитым звёздами плащом-сагионом. Бросались в глаза окровавленные царапины на правой щеке.

За минувшие дни Магнус так устал размениваться любезностями, что выдал первое, что взбрело в голову. Голову, ещё не вполне отвыкшую от вчерашней попойки.

– Какие люди… Вас так кошка отделала?

– Это тебя не касается, – гыркнул Силмаез и шагнул в проход. – Горий, друг мой, не оставите нас вдвоём?

Старый юрист уходил кропотливо, хромая на одну ногу. Вскоре раздался хлопок и Люциус, заглянув за угол и удостоверившись, что он ушёл, предложил недоумевающему Магнусу сесть.

– Нам надо поговорить, – он завёл руки за спину. От него разило масляными духами. – Если хочешь вытащить своего Цецилия.

– Не нравится мне это, – ответил трибун. Ощутив небывалый прилив уверенности, он облокотился на колено и подпёр ладонью подбородок, готовясь услышать абсурд.

И услышал.

– Самое главное, хочешь ли ты исполнения правосудия.

– Уши вянут от этого словечка, – хмыкнул Магнус. – Что вы хотите?

– Поддержки, Варрон. – В нём полыхал огонь. Его указательный палец уставился на Магнуса. – Твоей поддержки. На выборах. Обещаешь меня поддержать, я дам согласие на возобновление дела, а если выиграю, то уговорю преторов помиловать Цецилия. Или, хм… сам это сделаю, если стану интеррексом[2]!

Не шутит ли он, подумал Магнус.

– Вы не ходите вокруг да около, я смотрю.

– Я всегда прямолинеен.

«Теперь мне не нравится это вдвойне».

– Как давно вы знаете о моём подзащитном? – Шальная мысль, будто бы Силмаез нарочито подстроил дело, могла быть ошибочной. И всё же Варрону стало не по себе.

– Узнал сегодня после обеда от Гория.

– Да-а… – протянул трибун, пригладив волосы на затылке. – Я думал, имена осуждённых раскрываются по обычаю только на новолетие. Нет? Не так?

Его тон сошёл бы за виноватый, если бы не жесты равнодушия:

– Я и Горий старые друзья, что поделать. Разглашение твоего секрета небольшая потеря, когда речь идёт о большом будущем!

– Если я поддержу, вы победите, что изменится? – «Марк будет спасён, это да, но где гарантии, что спасутся остальные несправедливо осуждённые?!» – Ставлю двадцать бочек скаваллонского, что ничего!

– Например, я освобожу плебеев от гнёта, не этого ли ты хотел?

– Хах, забавно! – Смех вспыхнул в груди Магнуса.

– Что тебя смущает, Варрон? – не понял Люциус.

– То же мне обещает Гай.

– Начнём с того, что я не обожатель религии. – Одним неуловимым движением консул оказался у стола. – Не так давно ты помог цезариссе. Я уже говорил, что ценю твой жертвенный поступок? Если не говорил, прости! Ты храбр… Держи. – Тонкокостная рука протянула ему свиток с печатью квестора. – Этого достаточно, чтобы дело возобновили, но для его благоприятного завершения потребуется нечто большее. Так что, Варрон, ты можешь досаждать бедным судьям, а там заодно и во второй раз опозориться (советую почитать, что о тебе пишут в Дьюрне, скверное дело), а можешь поучаствовать со мной в так называемом державостроительстве.

Магнус уже было взял свиток, но в последний момент замешкал.

– Если при первом и втором сроке вы ничего не поменяли, не поменяете и при третьем. По-моему, это демагогия.

– Ты ничего не знаешь, – улыбнулся Люциус Силмаез. – Я не собираюсь оставаться консулом. Времена меняются, Архикратора уже давно нет, идеальные обстоятельства, чтобы заявить на права интеррекса, ты так не считаешь? Как в старые времена, когда Амфиктионией управляли междуцари, избранные Сенатом и Народами наместничать до совершеннолетия нового Архикратора! Уверяю, Варрон, я бы и раньше исправил наше плачевное состояние. И законы, и политика, и экономика, всё это нуждается во взрыве. Но, видишь ли, Тиндарей Аквинтар никогда не вернется, честно признаем, амфиктионы не сговорчивы на перемены, им никогда не видеть дальше носа; что же до консула… снова? Нет.

– И какая мне выгода?

– Сам решай, – на лице его водворилось безразличие, свиток в костлявом кулаке всё ещё был протянут. – Хочешь, уезжай после выборов в Альбонт, а хочешь, оставайся и помоги. С тобой или без тебя я займусь плебсом, мятежами, сенаторами и жрецами, разгребу оставленную предками Меланты грязь. Её Высочество однажды сядет на трон, уже приготовленный моим (или нашим?) радением. Вот, Варрон. Хотя, признаюсь, без тебя со Сцеволой воевать гораздо сложнее… и он, надо думать, успеет прикончить Цецилия. Ты знал, что братик твой невменяемый?

– Он мой брат. – Магнус, насупившись, поднялся. Свет сенехарической лампы казался тускнее, чем прежде. – И искренности в нём побольше, чем у вас и этого зануды Денелона.

Силмаез фыркнул.

– Унимать его будешь ты.

– Ну да, если приму ваше предложение.

– Я назвал свои условия. – Он бросил свиток Магнусу. Тому пришлось поймать его на лету. – Очередь за тобой.

Трибун притворился, что стряхивает с тоги невидимые ворсинки.

– Все вы играете в игры, когда погибают люди. Правильно гласит пословица: если думаешь сделаться хорошим юристом, сторонись управления городами.

Люциус издал смешок.

– А ты хороший юрист, Варрон?

_________________________________________

[1] Эрроя – то же, что и центр Земли, в мифологии Эфилании.

[2] Интеррекс – правитель на период несовершеннолетия наследника.

Десятью Сосцами

СЦЕВОЛА

Он ничего не чувствовал. Изнасилованную и задушенную девочку вознесли на погребальный костёр прежде, чем кладбище потонуло в усладе ночного безмолвия, а звёзды померкли за облаками. По нежному личику Юстинии катились слёзы, блестевшие в свете факела: поднявший его Марк Алессай всходил по лестнице на вершину похоронного сооружения, и когда грудь его поравнялась с головой Клавдии, бросил на дрова жаркий светоч.

Умершая вспыхнула – и до Сцеволы долетел остепененный голос Хаарона:

– Ласнерри принимает всех. И малых, и больших. И известных, и неизвестных. И мужей, и жён. За дела мирные и богобоязненные он питает Десятью Сосцами своей Груди, за скверные и нечистые помыслы пожирает Устами и исторгает из Существующего. Никто не укроется от естественного порядка вещей, пока длится день нашей вселенной! Но внимайте мне, желающие почтить умершую! Клавдия Алессай есть истинная дочь Богов, и завтра с первыми лучами солнца её наградят молоком бессмертных! Несите же дары опаляющему её пламени, ибо оно приближает смертных к загробному миру!

Друзья, родственники, сервы и рабы поднимались и опрокидывали в огонь лутрофоры[1] с маслом и медом, бросали головы жертвенных животных, окропляли сооружение соком дерева Хор[2]. На это костёр откликнулся выпалом беснующегося пламени, осветлившим унылое кладбище – Боги приняли дары людей. В погребальном огне гарцевали жёлто-красные лани, и никто кроме Сцеволы не мог насладиться их виртуозной пляской. А затем пошёл дым.

Высшие силы вняли эпитафии авгура Хаарона. И всё было великолепно, но милая Юстиния с безутешной робостью отводила глазки от огня, пожирающего её сестру, и не догадывалась, что в её глубоких зрачках тоже пляшут маленькие оленята, разлучаемые музыкой горящей плоти. В эту скорбную ночь Боги вышли из Мирового Сердца, из океанов Эрои, чтобы оплакивать Клавдию вместе с ней – и Сцевола не знал, стоит ли говорить такую очевидную вещь? Утешит ли её, в иных традициях выросшую, столь привычное для него объяснение? Его не волновала смерть, как не волновала и жизнь: в девятнадцать он расстался с матерью, в двадцать четыре Боги забрали отца; младший братец рыдал, будучи неверующим в дух человеческий, а зачем эти неясные жесты прощания – ему?

Было непросто сопереживать Юстинии. Светлой тенью он подплыл к ней, с едва ли не овечьей опаской дотронулся до излучины спины, накрытой сизым траурным плащом. Волосы её распущены, белым мускатом тянуло от одежд. Она вздрогнула – не сразу. Поступает ли он правильно? Его не учили успокаивать, закону без разницы, плачешь ты или смеёшься.

– Виновники получат воздаяние, – вырвалась заученная формула, но Сцевола пронял её маской грусти. – Мы обещаем. Они умрут позорной смертью, и все, кто покушается на жизнь ваших родных, отправятся вслед за ними, даём слово.

– Вы уже обещали, – выронила она, вытирая личико платком, – обещали, что не дадите причинить вред моей сестре.

– Да, – у него не было причин лгать. – Мы просим прощения, и все же теперь Клавдия в надёжном месте, никто не потревожит её покой.

Она вскинула голову с яростным несогласием. На один сердечный стук магистр воспламенился странным желанием поднять эту слабенькую, как росток, девушку, поравнять её с собой, чтобы она заглянула в его разум и переняла холодное спокойствие перед фатумом. Но это было бы бесцеремонно.

На её левой щеке шалил огонь, на правой – тьма.

– Это просто слова!

– Но только слова у Нас и есть. Мы – раб слов, госпожа Юстиния.

– Это не по-настоящему, – произнесли её розовые губы, линия зари сквозь падший на землю мрак. – Быть не может!

– Смиритесь, ибо нет выбора.

– Ваша Светлость!

– Разве Мы не говорим правду?

– Вы говорите слишком много правды, – её веки затрепетали крыльями бабочки, ресницы – волосками росянки. Юстиния смахнула слезу со щеки, гордая и нежная. – Я не хочу её слышать. Кто вернёт Клав… весёлую Клав? Никто… Да и что вы знаете о ней? Она была… такой невинной. Все провожали её. Дура, думала, плывёт в высшее общество. Она завидовала мне, и вот чем обернулась для неё это «высшее общество»! Смертью! Это единственная правда!

– Нет страшнее участи, – согласился он.

– Не ваша семья ей подверглась…

– Мы понимаем.

– Если бы. – Она выдохнула. Платок закрыл её губы. – Вы служитель закона, вам лишь бы карать да миловать, но никакое возмездие не вернёт мне Клавдию, нет такого закона, который бы воскрешал умерших.

«Кто бы создавал закон, чтобы возвращать к жизни людей, прослыл бы наивным мечтателем или преступным негодяем!»

– Есть люди, во имя которых Мы боремся жертвуя всем, а ежели потеряем их, будем горевать дольше, чем вы, и гораздо сильнее: нас обоих, сиятельная, это объединяет. Как объяснить? Есть у Нас брат… воистину Мы отдали бы жизнь ради его спасения, по крайней мере, души.

– Ваш брат… я видела его?

– На судебном заседании.

– Ах, сиятельный Варрон, – её брови на мгновение поднялись, – ну да.

– Не держите зла. Это был его долг, защищать преступника. Сомнительный, но…

– Уже неважно…

Марк Алессай подошёл к ней и спросил, всё ли хорошо. Девушка кивнула ему, вытиснув скромную улыбку из опущенных губ, потом казначей покинул кладбище. Погребальный костёр до сих пор горел, но уже не так ярко, и над могилами сгустились рои мелких кусачих мошек. Они были на холме и открытую местность без единого деревца со всех сторон огородили стены.

– Мы не знали Клавдию, – с трудом у Сцеволы родились новые слова, – не помогли вам, и судя по всему, из Нас не выйдет утешитель, ибо Мы действительно созданы, чтобы карать и миловать. Но вы молода, преисполнена жизни, вы созданы для будущего. Вы найдёте себе достойного жениха, и ваши дети милостью Богов восполнят сегодняшнюю потерю.

– Так говорите, будто знаете, что меня ждёт! – Она бросила рукой в пустоту.

– Вы планируете уезжать?

– Не знаю, смогу ли. Мне кажется, дома всё напоминает о Клавдии, Марке Цецилии и прочем…

Ему надо было сказать, что матрона Минерва будет недовольна решением дочери, и чем скорее Юстиния покинет Аргелайн, тем легче свыкнется с гибелью сестры. Но вылетело необдуманное:

– Оставайтесь, живите здесь столько, сколько вам нужно.

– Где жить? – Она дёрнула головой в направлении дворца. – В гостевых? Я больше не хочу видеть море из окна!

– От Клавдии осталась вилла.

– На месте убийства… нет! И вообще, я… – Девушка резко и без предупреждения обернулась. – Всё, больше не могу на это смотреть!

Последние слова она договорила, когда уже шла к Костяным Вратам, настолько второпях, что тонущий пловец – и тот не сумел бы всплыть раньше неё за спасительным глотком воздуха, а страстный атлет – добежать до финиша. В это время сервы факелами золотили тропу, которая пролегала мимо белёсых могильных плит, склепов и увенчанных полуразрушенными куполами мавзолеев.

Сцевола, обескураженный спонтанной переменой её настроения, стремился не отставать, и плывший вокруг Юстинии ореол ароматов дурманил его незнакомой хмельной тоской: в нотах крапивы было что-то от уходящего лета; невесомый дым пропитал её белый хитон, как после лесных мистерий в начале месяца Светлой Зари, её же волосы поцеловали первые осенние звезды – и стыдились.

В школе ораторов Сцеволу учили по сочинениям философов описывать красоту предметов – но найти в эфиланском языке хоть одно слово, какое могло описать Юстинию в блеске её гордой печали, всё равно, что в библиотеке искать обрывок веленя[3]. С каждым шагом им овладевало вдохновение, его тянуло под любым предлогом прикоснуться к девушке, сказать что-нибудь ласковое, взять и понести, дабы её сандалии не повредились об острые камни… и отталкивало безумие этого вожделения, слабость смертного разума, посмевшая его вызвать на поединок. Он – Избранник Богов. Его спутником является богоравный Магнус, а третьему не место в этой божественной колеснице… не так ли? Но что если Боги намерено свели его с Юстинией, а смерть Клавдии – не неприятный инцидент? Это бы многое поменяло.

«Хаарон должен знать… если это знак, авгур его растолкует!»

Может быть его долгом было отпустить Юстинию. Но.

Долг редко соседствует с желанием.

– Мы распорядимся передать какой-нибудь пустующий дом в Посольском квартале, а пока волокита не закончится, временно поживёте у Нас на вилле.

– Не хочу навязываться, – мягко ответила она.

Сцевола не привык отступать.

– Мы почли бы за честь!

Юстиния скованно посмотрела под ноги.

– Я патриция, а вы хотите превратить меня в нищенку.

– Нет, – ему это и в голову не приходило, – почему, госпожа? Вы – Наша гостья.

– Ваша Светлость, я смогу позволить себе ещё пару ночей среди лемуров…

Она подобрала волосы и спустила их на спину, обнажая шею и плечи, в этом коротком жесте проявилась какая-то неуместность.

– Простите, – вымолвила Юстиния.

– За что? – Сцевола скрыл своё разочарование.

– Я обвинила вас… я не должна была… вы сделали, что могли.

– Бросьте, этого требовала справедливость.

Кладбищенская тропа побежала по склону холма, изрезанного выбоинами от строившихся могильников. Двумя дряхлыми башнями и развёрнутой пастью посередине вытянулись Костяные Ворота, ведущие в Сенаторский квартал.

Юстиния оглянулась. Сцевола невольно оглянулся тоже. Дальние родственники Алессаев не поспевали за ними, а дым от костра вился столбом. Наверху оставался только Хаарон, мудрый жрец ждал, когда можно будет собрать прах и отнести его в Залы Прощания.

«Это не займёт больше часа» – прикинул Сцевола. Ему не терпелось поговорить с авгуром о Юстинии.

– Только лишь справедливость, Ваша Светлость?

– Что? – забыл Сцевола.

– Всё это время вы говорили так, будто сводили личные счёты с преступниками.

Отчасти она была права. Магистр подумал, как лучше ответить.

– Нарушение закона есть оскорбление для Нас, но Мы не себе служим, а Закону, и поэтому не всё ли равно, по какой причине казнят убийцу вашей сестры? Важно, что его казнят. Это обещание Мы выполним.

Дева не обрадовалась и даже не поблагодарила.

– Я не ищу его смерти.

– Он убил Клавдию, – жёстко сказал Сцевола.

– Его смерть вернёт мне её?

Он покачал головой.

– Нет.

– Если бы хотела мести, верней всего, я бы с вами и согласилась… а я не знаю, чего хочу. Бессмыслица. Глупость какая-то. У вас было такое, Ваша Светлость? Ощущение, что любой поступок ровным счетом ничего не поменяет?

– Мы думаем, Клавдия бы хотела отмщения, – возразил Сцевола, убеждать Юстинию было сложнее, чем обычных людей: маски давались труднее.

– Я говорю не про Клавдию. Как думаете?

– Нет, не было, – по правде говоря он не помнил.

– Обидно, – Юстиния сморщила носик. – То есть вы не поможете мне.

– Ошибаетесь.

Девушка замедлила шаг. Её глаза в задумчивости занимались воротами, чья решётка и впрямь сделана из костей.

– А я бы и так не приняла вашей помощи.

– Почему? – удивился Сцевола.

– Думаю, могу позаботиться о себе.

– В таком случае зачем Нас спрашиваете?

– Потому что… не знаю! Почему-то. Это бессмысленно, да. – Её выдавали руки. То она теребила ими серёжку, то гладила подбородок или, сцепив их около живота, сминала пальчики. – Наверное, вы единственный человек в Аргелайне, который озаботился моей проблемой.

– А как же достопочтенный Марк Алессай?

– Кузен… он хороший, но не из тех, кто готов поступиться временем.

– И у Нас времени немного. – «Но для тебя его сколько угодно, прекрасная!»

В её неглядящем повороте головы было что-то от смущённой девчонки лет семи, которая провинилась и теперь боится.

– Вы потратили его ради моей семьи. Марк бы…

– Сиятельная!

Она запнулась. Коротким быстрым рывком Сцевола ухватил её за плечо. Успел! Успел! Подбежали сервы, бросились к ним оранжевые зарева факелов.

Вместо «спасибо» она сдержанно кивнула. Вместо улыбки – поправила причёску. Но душа магистра, не обиженная неблагодарностью, всё равно возликовала.

«Пустяк… но какой!»

– Боги хотят, чтобы Мы помогали вам, видите?

Под ногами валялись обломки могильной стелы.

______________________________________________________

[1] Лутрофора – в Эфилании вид храмовой амфоры.

[2] Хор – растение, почитаемое язычниками Эфилании, его сок позволяет обратиться к богам, а также служит дополнением к жертве. Растет в южных районах архипелага Флосс, и больше напоминает гигантский хвощ, чем дерево.

[3] Велень – материал для письма или книгопечатания из шкур млекопитающих.