Текст книги "История Италии. Том III"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Сергей Дорофеев,Борис Лопухов,Нелли Комолова,Цецилия Кин,Владимир Горяинов,Георгий Филатов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 41 страниц)

Во второй половине того же дня 40 тыс. фашистов проходят перед стоящим на трибуне Муссолини. «Я торжественно заявляю вам, – говорит он, – что требование момента таково: или нам дадут власть, или мы возьмем ее, двинувшись на Рим (фашисты кричат: «На Рим! На Рим!»). Отныне речь идет о днях, а может быть даже о часах: необходимо путем одновременных действий во всех концах Италии взять за горло жалкие правящие круги»^[110].

После выступления на параде фашистов Муссолини направляется в гостиницу «Везувий», где в узком кругу единомышленников принимается окончательное решение о фашистском выступлении. Мобилизация фашистов по всей стране была назначена на 27, атака главных центров – на 28 октября^[111].

Из Неаполя Муссолини срочно отправился в Милан, а фашистский штаб по организации похода на Рим обосновался в Перудже. Однако вплоть до 28 октября, когда уже начался с разных сторон поход фашистских колонн на Рим, Муссолини продолжает вести переговоры о своем участии в правительстве. Факта решил уйти в отставку под давлением правых либералов во главе с Саландрой, который вел переговоры с Муссолини и надеялся сформировать свое правительство с участием Муссолини.

Ранним утром 28 октября Факта направился к королю с сообщением об отставке и с предложением подписать декрет о введении осадного положения. Этот декрет был написан еще накануне и ввиду чрезвычайной обстановки разослан даже на места. Нужна была, однако, подпись короля для того, чтобы официально объявить его стране. Казалось, Факта имел все основания рассчитывать на согласие короля с решением кабинета министров. Буквально несколько часов назад, вечером 27 октября, король, только что вернувшийся в Рим, заявил на вокзале встречавшим его министрам: «Рим следует защищать любой ценой»^[112]. Что касается реального соотношения военных сил, то здесь ситуация была такова: всего мобилизованных фашистов было около 50 тыс., а правительственных войск только в Риме–12 тыс.^[113] Разумеется, этого количества регулярной армии было вполне достаточно, чтобы рассеять отряды фашистов. Не кто иной, как генерал Бадольо, главнокомандующий итальянской армии, заявил в эти дни: «…Если фашисты переступят закон, я обещаю сразу же установить порядок. Пять минут огня, и все будет в порядке»^[114].

Однако король отказался подписать декрет о введении осадного положения. Возможно, так никогда и не станет известным, о чем в это утро говорили король Виктор-Эммануил и Факта. Наверное, Факта не очень настаивал на подписании декрета, так как сам он еще не терял надежды стать во главе нового кабинета с участием фашистов. Король же, по-видимому, решил, что теперь, после отставки Факта, можно будет поручить формирование нового кабинета правому либералу Саландре, который благодаря своим контактам с Муссолини договорится с ним о компромиссном разделе министерских портфелей.

^{Поход на Рим. 1922}

Утром 28 октября Муссолини находился в страшном волнении. Он не знал еще, что король отказался подписать декрет о введении осадного положения. Поэтому, струсив в последний момент, он едва не согласился на компромиссное разрешение кризиса путем сформирования правительства во главе с Саландрой и с участием фашистов. И только под давлением своих более энергичных сподвижников, которые едва не вырвали у него телефонную трубку во время разговора с Римом, он не дал окончательного ответа^[115]. Несколько часов спустя, узнав об отказе короля подписать декрет о введении осадного положения, Муссолини вновь осмелел. На официальное предложение прибыть в Рим, чтобы участвовать в переговорах о формировании нового правительства, он отвечает категорическим отказом. Муссолини заявил, что прибудет в Рим только в том случае, если ему и «только ему» поручат сформировать новое правительство.

В полдень 29 октября адъютант короля генерал Читтадини сообщил Муссолини по телефону, что король решился предложить ему столь желаемое поручение. 30 октября в 10 часов 42 минуты, как повествует хроника тех дней, Муссолини сошел на перрон римского вокзала. В это время в город со всех сторон вступали уже колонны фашистов.

Первый период фашистской диктатуры

Хотя фашисты не встретили никакого сопротивления, они вели себя как на поле боя. Их вооруженные отряды биваками расположились на улицах и площадях Рима. Сам Муссолини, прежде чем отправиться к королю, переоделся в боевую фашистскую форму: черную рубашку, серо-зеленые брюки и краги. И уже совсем как в театре, он произнес при встрече с королем слова, которые, как ему казалось, войдут в историю: «Ваше величество, я прошу прощения, что явился в черной рубашке, но я едва только успел возвратиться с поля боя, обошедшегося, к счастью, без кровопролития. Я возвращаю вам Италию времен Витторио Венето, вновь возвеличенную победой. Остаюсь верным слугой вашего величества»^[116]. По окончании часовой беседы Муссолини и Виктора Эммануила «восторженно настроенная толпа», как повествовала об этом фашистская хроника, требовала, чтобы они вышли на балкон. Мимо с победным фашистским кличем проходили отряды чернорубашечников.

На следующий день, 31 октября, было объявлено о сформировании нового правительства во главе с Муссолини. Это не было однопартийное фашистское правительство. Кроме Муссолини, который одновременно был и премьером и министром иностранных дел, из 13 министров только 3 были фашистами. Остальные принадлежали к различным течениям либералов и демократов, Народной партии, один был националистом, двое – высшими чинами армии и флота^[117]. Однако, хотя правительство было объявлено коалиционным, члены его приглашались не в качестве представителей различных групп и партий, а персонально. Характерно также, что по крайней мере три новых министра были тесно связаны с руководящими кругами крупной промышленной и финансовой буржуазии^[118]. Это должно было усилить доверие к новому правительству со стороны крупной буржуазии. Сразу после создания нового правительства Конфедерация промышленников в воззвании обещала ему поддержку^[119].

Но правительство не получило еще вотума доверия со стороны парламента. Здесь у фашистов было менее 7 % представителей. Что если большинство проголосует против нового правительства? Наступает 16 ноября 1922 г. В этот день открывается сессия парламента – первая после фашистского переворота. На трибуну поднимается Муссолини. Он зачитывает правительственную декларацию. Это очень не походит на все то, что было раньше. С трибуны звучит не просьба о доверии, а речь победителя, сознательно построенная в форме монолога вождя. «Я мог бы воспользоваться победой, – говорит Муссолини. – Я мог бы превратить это темное и серое здание в солдатский бивак. Я мог бы разогнать парламент и образовать чисто фашистское правительство. Тем не менее я составил коалиционное правительство, но не для того чтобы получить парламентское большинство, – я в нем не нуждаюсь… Я составил коалиционное правительство, чтобы призвать на помощь истощенной Италии всех – независимо от партий, – кто хочет спасти ее… я не хочу править вопреки палате, коль скоро в этом нет необходимости. Но палата должна понять, что от нее самой зависит, жить ли ей еще два дня или два года… Мы требуем полноты власти, ибо хотим полной ответственности…»^[120]

Все это было открытым вызовом и оскорблением парламента. Однако никто из демократических парламентариев не имел ни охоты, ни мужества, ни энтузиазма лечь костьми во славу демократического парламентаризма. Лишь социалист Модильяни, поднявшись, громко крикнул: «Да здравствует парламент!» Большинство же послушно и покорно выслушало речь Муссолини и даже аплодировало по ее окончании. Парламент приветствовал собственное уничтожение! Выпивая до дна чашу позора, он даже не находил ее особенно горькой. Эта атрофия вкуса усугубляла его позор, вскрывала всю глубину его падения.

Против доверия правительству голосовало 102 депутата: социалисты, коммунисты, часть республиканцев и членов сардинской Партии действия. За – 306^[121]. Таким образом – и это было очень важно с формально-юридической точки зрения – новое правительство было узаконено парламентом. Соображения, которыми руководствовались либералы, демократы и члены Народной партии, голосовавшие за него, были в каждом отдельном случае разные. Общим было стремление быстрее нормализовать политическое и экономическое положение страны. «Трезвые политики» типа Джолитти рассматривали приход фашистов к власти как неизбежный результат объективно сложившейся обстановки. Они не теряли надежды, когда улягутся страсти, вновь овладеть положением. А пока что, по их мнению, было лучше проголосовать за правительство Муссолини, чтобы сохранить за парламентом хотя бы видимость высшего арбитра, ибо в противном случае за ним не осталось бы даже этой видимости.

Как бы то ни было, Муссолини одержал в этот момент важную для фашизма победу: он поставил на колени парламент. Законодательная власть пала ниц перед исполнительной. Не случайно Муссолини с самого начала подчеркивал, что он создал правительство, а не министерство, он намеревался именно править, а не исполнять чью-либо волю. Фашисты исходили из принципа, что правительство не может тащиться на буксире у парламента. И уже через несколько дней после полученного им вотума доверия Муссолини добивается для своего правительства неограниченных полномочий для реорганизации административного аппарата и финансовых мероприятий.

Начинается новый этап в истории Италии – период фашистской диктатуры. Однако вначале – характерная особенность первого периода после переворота – эта диктатура осуществлялась в рамках старой конституции и без изменения основных государственных законов. Механизм этой диктатуры определялся фактической, а не юридической силой фашистской партии.

«Я очень заботился о том, – говорил позднее Муссолини, – чтобы не затронуть главные столпы государства»^[122]. И комментируя эти слова, фашистский теоретик Эрколе писал: «Главные столпы государства – Монархия, Церковь, Армия, Статут. Благодаря этому Муссолини удастся, как он сам скажет, привить революцию к стволу старой легальности, ускорив тем самым вхождение фашизма в орбиту Конституции…»^[123] Сохранив эти так называемые столпы, фашисты вносят серьезные изменения прежде всего в методы и дух государственного управления. Создание правительства, фактически – именно фактически, а не юридически – вставшего над парламентом, было первым, но далеко не единственным изменением такого рода. Сразу после переворота местная администрация подпадает под контроль руководителей провинциальных фашистских организаций. При префектах появляются политические советники, которые осуществляют «политический надзор». К руководителям важнейших государственных учреждений также приставляются советники. Начинается постепенная замена руководящих кадров старого государственного и правительственного аппарата.

Сами фашисты определяли первый период своей власти как диктатуру фашистского правительства или диктатуру фашистской партии над старым либеральным государством^[124]. Важной гарантией этой диктатуры стали два новых института: Большой фашистский совет (БФС) и Добровольная милиция национальной безопасности (ДМНБ). Оба эти института были созданы уже вскоре после переворота, но опять-таки не вопреки, а как бы в обход старых законов и старой государственной системы.

БФС создан в декабре 1922 г. на базе дирекции фашистской партии путем добавления к ней министров-фашистов и некоторых местных фашистских лидеров по назначению лично Муссолини. Сам Муссолини стал председателем БФС. Этот совет фактически – опять именно фактически, а не юридически – контролировал все декреты и законопроекты перед внесением их в парламент. Через своих членов, состоявших в правительстве, он контролировал и правительство.

Королевский декрет от 14 января 1923 г. предусматривал юридическое признание фашистской милиции^[125]. Вскоре она была преобразована в ДМНБ, подчиненную непосредственно главе правительства.

Созданием ДМНБ Муссолини преследовал ряд целей. Наряду с прочим надо было покончить с фашистской вольницей, которая ставила свое обычное право выше писаного закона. Об этом было даже записано в уставе фашистской милиции от 3 октября 1922 г., т. е. до прихода фашистов к власти. Но теперь, придя к власти, Муссолини хотел заставить уважать писаный закон по крайней мере в той его части, которая обеспечивала приоритет и власть правительства. В противном случае страна оказалась бы во власти анархии, а лозунгом правительства Муссолини были нормализация и порядок. Но фашистские отряды продолжали свои самочинные действия и после прихода к власти. Многие даже сочувствующие фашистам элементы были недовольны продолжающимся на местах террором фашистских боевиков. Одним из наиболее трагических эпизодов этого террора было убийство фашистами в Турине в течение одной декабрьской ночи 1922 г. по крайней мере 15 социалистов и коммунистов. Поводом к этим убийствам послужило то, что накануне в городе были обнаружены трупы двух фашистов. Вряд ли Муссолини был искренен в осуждении акта мести туринских фашистов. Его бурная реакция, о которой рассказывает в воспоминаниях Массимо Рокка^[126], была вызвана скорее всего опасениями возможного обострения политического положения в стране.

Создание ДМНБ должно было бы, как тогда многим казалось, дать известные гарантии против фашистских самоуправств на местах, тем более что глава ДМНБ генерал Де Боно был одновременно шефом полиции. Но это же стало еще одним шагом на пути к преобладанию политической власти в лице фашистского правительства над законодательной в лице короля и парламента. Иными словами, это стало еще одним шагом на пути к укреплению террористической фашистской диктатуры в целом. Передача ДМНБ в юрисдикцию главы правительства, а не государства усиливала личную власть Муссолини. Благодаря БФС и ДМНБ он располагал теперь такой силой и влиянием, которые и не снились его предшественникам на посту премьера.

Нельзя сказать, чтобы все это не вызывало недовольства в политических кругах либеральной и демократической буржуазии. Но, как правило, это недовольство не выходило за рамки устранения от сотрудничества с фашизмом отдельных деятелей, как это было, например, с Нитти. От этого устранения до активной оппозиции, а тем более борьбы против фашизма было еще очень далеко. Вот что писал Нитти по поводу своей позиции в отношении фашизма в одном из частных писем, относящихся к апрелю 1923 г.: «… Необходимо, чтобы фашистский эксперимент совершался без помех: никакой оппозиции с нашей стороны. Я не могу примкнуть к нему, но я не хочу и противодействовать ему. Я более чем когда-либо убежден, что вне моей программы нет спасения; но оставаясь при этом убеждении, скрашивающем мое одиночество, я не хочу больше ничего предпринимать»^[127].

Иными словами, пусть сам ход событий убедит других в пагубности фашизма. И уж совсем немного было среди либералов и демократов таких деятелей, которые пытались ускорить процесс убеждения людей в пагубности фашизма. К числу этих немногих относился редактор газеты «Коррьере делла сера» сенатор Альбертини. В прошлом он видел в фашизме орудие борьбы против социализма и фактически стимулировал фашистское движение. Осознав свою ошибку, он выступил на страницах «Коррьере делла сера» с рядом статей в защиту либерализма от фашизма. Но это имело значение скорее в плане искупления вины прошлого, чем программы борьбы для настоящего, а тем более для будущего.

^{Фашистский диктатор с первыми чернорубашечниками}

В целом для старого правящего класса, оказавшего поддержку фашизму, не могло быть будущего. Своего рода символом этого стала судьба образованной в самый канун «похода на Рим» Итальянской либеральной партии. После прихода фашизма к власти эта партия даже не пыталась удержаться на сколько-нибудь самостоятельных позициях. В конце января 1923 г. руководители Итальянской либеральной партии при встрече с Муссолини заявили ему о намерении «искренне сотрудничать и оказывать открытую поддержку правительству в его работе»^[128]. В конце февраля 1923 г. с предложением о сотрудничестве с новым правительством выступила группа Бономи^[129]. Что касается нефашистских политических групп откровенно правой и реакционной ориентации, то они постепенно как бы растворялись в фашизме. В феврале 1923 г. произошло организационное слияние фашистов с националистами^[130]. Эти последние усилили откровенно правые и реакционные тенденции в фашизме.

Вряд ли можно говорить об активном сотрудничестве Ватикана с новым правительством. Однако бесспорно, что именно в это время делаются первые шаги на пути к преодолению вражды между церковью и государством в Италии. Инициатива в этом деле принадлежала фашистам. Уже вскоре после своего прихода к власти новое правительство приняло решение об ассигновании трех миллионов лир на реконструкцию церквей, пострадавших во время войны. Большое символическое значение имело решение правительства о передаче Ватикану библиотеки дворца Киджи^[131]. Но, пожалуй, самым главным мероприятием в этом направлении была школьная реформа, за проведение которой взялся министр просвещения нового правительства известный итальянский философ Джентиле. Метафизик «духа как чистого акта», проповедник «национальной общей личности как этической сущности каждого отдельного человека», апологет «государства как живой формы нации», убежденный сторонник религиозного понимания жизни, Джентиле выполнил свою миссию в полном соответствии с основами своего миросозерцания. Распятие вернулось в школы, сопровождаемое латынью, националистическими идеями, соответствующим эстетическим воспитанием, а также и убеждением, что государство должно стать кормчим не только общественных интересов, но и людских душ. Уже первые проекты нового правительства в области школьного образования заслужили похвалу печатного органа Ватикана газеты «Оссерваторе романо»^[132].

Правда, в отношениях с Народной партией у фашистов дело обстояло не столь благополучно. Имея массовую базу в лице многих тысяч трудящихся, эта партия все больше склонялась к оппозиции новому правительству. Все чаще отдельные ее представители, главным образом связанные с католическими профсоюзами, протестовали против фашистских беззаконий. Но – и это очень важно иметь в виду – с приходом фашистов к власти понятия «законного» и «беззаконного» приобретали все более расплывчатый характер. Когда законодательная власть отступила перед исполнительной, превратившейся поистине в правительственную, сами собой стали испаряться гарантии неотчуждаемых личных прав. Уже сразу после прихода фашистов к власти свобода собраний и союзов стала подвергаться все большим ограничениям.

Так было в политической области. Что касается экономики, то победа фашизма в Италии была важнейшим этапом на пути стабилизации итальянского капитализма. Установление «твердой власти» в значительной мере стимулировало капиталовложения в экономику страны и ускорило рост промышленного производства. Этому способствовала и политика фашистского правительства, покончившего с режимом государственных монополий, который начиная со времен войны обременял бюджет государства большими расходами. Новое правительство значительно снизило налог на наследство, сняло ограничения квартирной платы, перенесло центр тяжести с прямых налогов на косвенные и превратило прямые налоги из прогрессивных в пропорциональные. Власть открыто призывала граждан копить и обогащаться. Над всем господствовал принцип «продуктивизма».

В результате отказа государства от субсидий некоторым неприбыльным отраслям промышленности ряд предприятий был закрыт или сократил производство. Часть рабочих осталась без работы. Государственных субсидий лишались и многие сельскохозяйственные кооперативы, которые в прошлом за счет этих субсидий оказывали денежную поддержку главным образом мелким крестьянам. В плане экономии государственнных средств были сокращены государственные ассигнования на социальное страхование, что ударило главным образом по малоимущим слоям населения. Трудящиеся, прежде всего рабочие, в наибольшей мере пострадали от снятия ограничений на квартирную плату. Что касается перенесения центра тяжести с прямых налогов на косвенные, то это всегда задевает в первую очередь интересы трудящихся. Замена прогрессивных налогов пропорциональными также означала удар по трудящимся. Она проводилась под лозунгом: «Каждый итальянец должен чувствовать, что он наравне с другими содействует возрождению родины». На практике это означало введение налога на заработную плату рабочих, в то время как раньше такие налоги взимались только с капитала предпринимателей. В сельском хозяйстве мелкие собственники стали платить не только поземельный, но и подоходный налог, в то время как раньше такому двойному обложению подвергались только крупные земельные собственники. В марте 1923 г. был издан декрет, допускающий «по взаимному соглашению между рабочими и предпринимателями» два часа сверхурочной работы, оплачиваемой на 10 % больше. Это было уже серьезным покушением на завоеванный трудящимися в первый послевоенный период 8-часовой рабочий день.

Недовольство, которое их мероприятия с самого начала должны были вызвать среди рабочих, фашисты пытались парализовать ссылками на общие национальные интересы. Они требовали от рабочих самоограничения в интересах национального производства, отстающего от других стран. Но во имя этих же интересов фашисты, как мы видели, выступали за неограниченное накопление и обогащение собственников, в первую очередь крупных собственников. Такова классовая сущность фашистской экономической политики. Однако оказать действенное сопротивление этой политике на путях классовой борьбы не удалось. И дело здесь было не только в фашистском терроре, но и в том положении, которое сложилось в итальянском рабочем движении.

Еще на IV конгрессе Коминтерна в ноябре 1922 г. было принято решение о слиянии коммунистической и социалистической партии в Италии на базе принципов Коминтерна. Условия для такого слияния появились после выхода из ИСП реформистов, а решение о самом слиянии было ускорено ввиду опасности, нависшей над итальянским рабочим движением после прихода фашистов к власти. За это решение высказалось большинство присутствовавших на конгрессе членов делегаций ИСП и КПИ. Бордига и несколько его сторонников из руководства КПИ высказались против, но обязались подчиниться принятому решению^[133]. Объединительный съезд КПИ и ИСП должен был состояться не позже первой половины марта 1923 г.^[134]

Важно отметить, что речь шла об объединении только двух из трех рабочих партий в Италии. Поскольку базой для объединения должны стать принципы Коминтерна, постольку это означало борьбу против реформистского влияния в итальянском рабочем движении, а следовательно, против реформистской УСП и реформистского руководства ВКТ. Противоречия между революционным и реформистским направлениями борьбы продолжали оставаться главной линией расхождений внутри итальянского рабочего движения и после прихода фашистов к власти. Однако вскоре вновь обострились противоречия также между социалистической и коммунистической партиями.

В середине апреля 1923 г. в Милане состоялся 19-й съезд ИСП. Съезду предшествовала острая дискуссия внутри партии по вопросу о слиянии с КПИ. Противники слияния наряду с прочим не соглашались с требованием о безоговорочном принятии «21 условия» приема в Коминтерн. На съезде они получили большинство, после чего сторонники слияния образовали своего рода фракцию в партии во главе с Серрати. Они называли себя третьеинтернационалистами, т. е. сторонниками III Интернационала.

Со своей стороны руководство КПИ, которое стремилось сохранить «чистоту» рядов партии и сыграло в данном случае роль своего рода «комитета коммунистической защиты», также несет большую долю ответственности за срыв соглашения о слиянии двух пролетарских партий. Причем речь идет не только о Бордиге и его ближайших сторонниках, попавших в тюрьму уже в феврале 1923 г., но о большинстве ЦК партии. Не проявили никакой инициативы в этом отношении и те, кто временно замещал Бордигу в руководстве партией.

Особую позицию занимали в это время реформистские руководители Всеобщей конфедерации труда. В отличие от реформистов из Унитарной социалистической партии, искавших соглашения с антифашистскими демократическими группами буржуазии, реформисты из ВКТ не исключали в принципе возможности какого-то соглашения о нормализации с самими фашистами. Во всяком случае они старательно избегали таких форм борьбы, как организация массовых демонстраций, забастовок солидарности и т. п. Правда, и возможности для этого были очень ограниченными, что объяснялось не только фашистским террором, но и настроениями масс.

Были, конечно, отдельные большей частью стихийные выступления рабочих. Так 1 Мая 1923 г. не вышла на работу часть римских металлистов^[135]. Не работали в этот день и многие рабочие в Милане^[136]. Случаи невыхода на работу имели место и в других городах страны. Однако дальше этого дело не пошло. Не стала исходным пунктом для активизации рабочего движения и борьба против массовых увольнений железнодорожников в июне 1923 г. Эти увольнения, которые проводились в значительной мере по политическим мотивам, вызвали протесты социалистов в парламенте и новое усиление антифашистских настроений в руководстве профсоюза железнодорожников. В некоторых местах произошли волнения железнодорожников, но они не вызвали заметного движения солидарности других трудящихся.

В то же время фашизм все больше укреплял свои позиции. В апреле 1923 г. Муссолини добился удаления из коалиционного правительства представителей Народной партии, а в июле фашисты провели в парламенте новый избирательный закон, известный, по имени его автора, как закон Ачербо. Согласно этому закону, парламентские выборы должны были проводиться по мажоритарной системе, и партийный список, получивший большинство (но не менее ¼ голосов), получал ⅔ депутатских мест в парламенте. Это должно было, по мнению фашистов, обеспечить им абсолютное большинство в парламенте, сведя на нет значение парламентской оппозиции.

В ноябре 1923 г. новый избирательный закон был одобрен сенатом и подписан королем. С января 1924 г. подготовка к парламентским выборам оказалась в центре политической жизни в Италии. Избирательная кампания по выборам в парламент началась с выступления Муссолини, содержавшего грубые выпады против парламента и парламентской системы вообще^[137]. Этим выступлением Муссолини стремился внести успокоение в ряды «крайних» фашистов-сквадристов и «истинных» фашистов-синдикалистов, которые были недовольны «парламентским уклоном» партии. Вместе с тем Муссолини придавал этим выборам большое значение. Об этом свидетельствовали его усилия по сколачиванию так называемого национального блока, в который наряду с фашистами после долгих переговоров вошли многие представители старых либеральных групп. Имея за собой более или менее устойчивую местную избирательную клиентуру, они должны были принести дополнительные голоса и тем самым облегчить для фашизма получение относительного большинства, которое в соответствии с новым избирательным законом давало ему ⅔ мест в парламенте.

Муссолини привлек в свой блок довольно значительную часть либералов, отказавшись от выдвижения на выборах «чисто фашистских» лозунгов. Национальный блок базировался на лозунгах «общих национальных интересов» и борьбы против «антинациональных сил». Однако часть либералов и демократов выступила с отдельными списками. Это относилось прежде всего к Джолитти и его сторонникам. Группа либералов во главе с Амендолой и Народная партия вначале хотели бойкотировать выборы, но затем решили выступить в качестве «конституционной оппозиции» фашизму. Характерно, однако что и Амендола, и многие другие оппозиционные фашизму либералы и демократы сохранили свои опасения в отношении пролетарских масс и рабочих партий, а поэтому не были готовы к соглашению с ними на базе совместной борьбы против фашизма^[138]. Что касается Народной партии, то она «выступила с антифашистской платформой, но в то же время ее позиция была весьма осторожной и не допускала никакой возможности совместных действий с другими антифашистскими партиями, действий, направленных на решительную борьбу против диктатуры Муссолини»^[139]. Была еще группа отколовшихся от фашистской партии так называемых диссидентов, т. е. «несогласных». Эта группа во главе с Форни и другими назвала себя партией «Отечество и Свобода», отразив в этом названии свое кредо о совместимости борьбы за национальные интересы с конституционными свободами^[140].

В конце января 1924 г. компартия выдвинула предложение о создании единого пролетарского блока всех трех партий рабочего класса. При этом она предлагала, чтобы этот блок не ограничился бы только предвыборной кампанией, но распространился на все сферы пролетарской борьбы. КПИ предложила положить в основу блока принцип классовой борьбы, добиваться завоевания политических прав и свободы организаций. Не выставляя непременным условием блока требование борьбы за диктатуру пролетариата, КПИ формулировала в качестве его главной задачи свержение фашистскои власти^[141].

Четыре дня продолжались переговоры представителей трех партий рабочего класса: КПИ, ИСП и УСП. Реформисты из УСП противопоставили идее «блока всех пролетарских сил» идею «блока всех демократических и антифашистских сил». Коммунисты расценили это как стремление подчинить борьбу рабочего класса интересам либеральных групп буржуазии. Кроме того, реформисты из УСП склонялись к идее бойкота выборов, поскольку эти выборы должны были проводиться на основе антидемократического закона. Для такой партии, как УСП, которая делала главный упор в своей деятельности на парламентские методы борьбы, это было вполне логично. Напротив, КПИ рассматривала участие в выборах как вспомогательное средство в борьбе за насильственное свержение власти фашизма и буржуазии вообще. Поэтому она с самого начала взяла курс на участие в выборах, не отказываясь, кстати, обсудить вопрос о бойкоте, но на основе предложенной ею программы. Максималисты из ИСП пытались смягчить разногласия между КПИ и УСП. Они, в частности, считали, что нельзя лишить УСП возможности заключать соглашения с непролетарскими антифашистскими группами. В то же время максималисты отказались от блока с одними коммунистами или одними реформистами, так как это, по их мнению, исключило бы в будущем возможность блока всех трех пролетарских партий^[142].