Текст книги "История Италии. Том III"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Сергей Дорофеев,Борис Лопухов,Нелли Комолова,Цецилия Кин,Владимир Горяинов,Георгий Филатов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 41 страниц)

Более того, констатация краха фашистского режима в области военной политики послужила одной из причин роста антифашистских настроений в стране.

После начала военных действий униженный своим бессилием Муссолини почти месяц не произносил речей. Когда он, наконец, взял слово перед активистами партии в Эмилии-Романье, то основной темой его выступления стала необходимость «очистить углы от остатков антифашизма, еврейства и масонов», для того чтобы покончить с пораженческими настроениями. Муссолини знал о настроениях, царивших в стране: в конце августа начальник полиции докладывал ему, что сообщения из конфиденциальных источников говорят об абсолютно отрицательном отношении населения к войне^[278]. В то же время были произведены значительные изменения в составе правительства. По общему мнению, большую роль во всех этих перемещениях играли советы Чиано; обновленный состав правительства получил даже название «кабинета Чиано». Его непосредственной креатурой был также новый секретарь фашистской партии Этторе Мути, сменивший на этом посту Стараче. Впрочем, этот суперфашист своими исступленными призывами к «усилению фашистского образа жизни» и грубыми нападками на западные державы вскоре вызвал недовольство могущественного министра иностранных дел.

В области внешней политики короткий период итальянского нейтралитета отмечен неуверенными попытками Муссолини выступить в роли посредника между Германией и ее противниками. Он надеялся направить гитлеровскую агрессию против Советского Союза, считая, что крестовый поход против коммунизма поднимет роль Италии. 5 января 1940 г. Муссолини направил Гитлеру письмо, в котором выдвигал план компромисса с западными державами путем создания «небольшой разоруженной Польши под германской эгидой» и заклинал Гитлера «не забывать о борьбе с большевизмом»: «Фюрер, вы не можете оставить антибольшевистское и антисемитское знамя, которое вы держали на протяжении 20 лет… Разрешение вопроса о жизненном пространстве Германии находится в России и нигде более»^[279]. Гитлер заставил Муссолини довольно долго ждать ответа на это письмо, не имея никакого желания посвящать его в свои замыслы. Лишь 8 марта прибыло ответное послание Гитлера, которое сводилось к выражению решимости искать разрешения всех вопросов силой оружия и уверенности в окончательной победе.

Продолжение войны на Западе делало Муссолини все более нетерпеливым. Он был уверен в победе Германии и начинал опасаться, что неучастие в войне лишит Италию возможности территориальных приобретений. «Нейтралитет отбросит нас во вторую группу европейских держав, – говорил он Чиано. – Унизительно сидеть сложа руки, когда другие творят историю. Для того чтобы сделать народ великим, его надо заставить сражаться, пусть даже пинками в зад. Я так и сделаю»^[280]. В публичных выступлениях он приписывал всем итальянцам свое стремление к военным авантюрам. Выступая 1 февраля 1940 г. по случаю юбилея фашистской милиции, он заявил, что целиком разделяет жажду итальянцев к сражениям, «тем сражениям, которые нас ждут в скором будущем».

«Параллельная война»

18 марта 1940 г. Муссолини встретился с Гитлером в Бреннере. К этому времени он был окончательно убежден в необходимости вступления Италии в войну в момент, когда Германия своими успехами создаст условия для решительной победы. «Вступление Италии в войну неизбежно, – говорил он Гитлеру. – Италия намерена идти плечом к плечу с Германией не для того, чтобы оказать ей военную помощь, а потому, что этого требуют ее честь и интересы»^[281]. Это был план «параллельной войны», как назвал ее Муссолини, войны, которую Италия надеялась вести, идя по стопам более сильного империалистического хищника.

6 апреля Муссолини направил начальнику генерального штаба меморандум с изложением общего плана ведения военных действий. Этот план предусматривал оборонительные действия на французской границе; накопление сил против Югославии; оборонительные мероприятия на Эгейском море и в Ливии; частичное наступление в Восточной Африке. Наступательные действия должен был вести военно-морской флот во взаимодействии с авиацией. Таким образом, этот план показывал стремление ограничиваться в первое время демонстрационными действиями, чем-то вроде копирования «странной войны», которая в то время велась между Германией и Францией^[282].

Штаб военно-морского флота после ознакомления с меморандумом представил свои соображения, в которых руководители единственного вида вооруженных сил, для которого предусматривалось ведение активных боевых действий, признавали, что они не в состоянии выполнить должным образом эту задачу.

События в этот период начали развиваться так стремительно, что все предварительные расчеты Муссолини были опрокинуты – 9 апреля гитлеровские войска захватили Данию и начали оккупацию Норвегии. Затем наступила очередь Бельгии и Голландии, которые лежали на пути вторжения во Францию. 29 мая Муссолини собрал совещание начальников штабов и заявил, что начиная с 5 июня следует со дня на день ожидать приказа о выступлении против Франции. Наконец 10 июня, когда немецкие танковые колонны стремительно приближались к Парижу и французское правительство готовилось оставить столицу, Муссолини объявил, что Италия «вступает в сражение» для того, чтобы «разрешить вопрос о морских границах, добившись свободного доступа к океанам». Своим приближенным он объяснил принятое решение более прозаически: «Мне необходимо несколько тысяч убитых для того, чтобы обеспечить себе место за столом мирной конференции»^[283]. При всем цинизме эти слова показывали, что глава итальянского государства еще сохранял надежду добиться своих целей, ограничиваясь «малой войной».

Известие о близкой капитуляции Франции повергло Муссолини в уныние: он рассчитывал на короткую, но все-таки войну. Впрочем, это не помешало ему во время встречи с Гитлером в Мюнхене 18 июня, куда он был вызван для обсуждения условий перемирия, выдвинуть к Франции совершенно несоразмерные претензии. Он предлагал Гитлеру оккупацию всей Франции, раздел французского флота, передачу Италии Ниццы, Корсики, Французского Сомали, Туниса и предоставление военных баз в Алжире и Марокко. Гитлер оказался сторонником гораздо более умеренных требований. Он считал «неполитичным» требовать от французов передачи флота: самое большее, что можно было бы пожелать, это, чтобы он был так или иначе нейтрализован^[284]. Позиция Гитлера объяснялась стремлением как можно скорее вывести Францию из игры для подготовки непосредственной атаки против Англии.

Для того чтобы как-то оправдать итальянские претензии, Муссолини были срочно необходимы военные успехи. Вечером 20 июня он приказал Бадольо немедленно начать атаку по всему фронту, проникая как можно глубже на французскую территорию. С военной точки зрения эта фронтальная атака была абсурдом. Наступление длилось четыре дня и не принесло победных лавров итальянскому командованию, хотя оно обладало по крайней мере тройным превосходством в силах: войска сумели лишь преодолеть французские передовые посты и приблизиться к основной оборонительной линии. Наибольшим было продвижение вдоль побережья, где итальянские войска заняли г. Ментону.

Гитлер решил, что итальянцам следует самостоятельно вести переговоры с Францией. Итало-французская конференция по перемирию началась 24 июня в Риме. Ей предшествовал обмен мнениями между немцами и итальянцами, во время которых Риббентроп, не слишком заботясь о дипломатической форме, говорил своему коллеге Чиано: «Нужно проявлять умеренность. Нельзя, чтобы глаза были больше желудка». Это убедило Муссолини отказаться от планов немедленного создания средиземноморской империи и получить часть французского флота. В письме к Гитлеру 22 июня он сообщил, что итальянская делегация ограничится требованием оккупации той части территории, которую заняли к тому времени итальянские войска^[285]. Вечером 24 июня перемирие было подписано. Итальянским генералам, выражавшим недовольство отказом от первоначальных требований, Муссолини объяснил, что это было необходимо, чтобы не создавать «самых серьезных трений с немецким союзником».

Разочарование, постигшее Муссолини в войне с Францией, он пытался компенсировать переходом к активным действиям в Африке. Повторить наполеоновский поход в Египет было его заветной мечтой. 11 июля 1940 г. он распорядился послать «губернатору Ливии» И. Бальбо «все необходимые материалы для того, чтобы он в ближайшее время был в состоянии выполнить поставленную перед ним задачу важнейшего стратегического и политического значения». Речь шла о решительном наступлении против Египта. Однако недостаток в средствах транспорта, авиации и военной технике был столь велик, что ни Бальбо, ни сменивший его Грациани не решились начать операции крупного масштаба.

В начале августа было решено разбить операции на несколько этапов: целью первого из них был намечен Сиди-эль-Баррани, в 150 километрах от границы, затем должно было последовать продвижение до Мерса-Матрух. Грациани надеялся оттянуть начало операций на возможно поздний срок, ожидая прибытия автосредств, но в конце августа последовал приказ начать наступление немедленно. В тот момент Муссолини считал, что в ближайшее время следует ожидать решительной атаки гитлеровских войск против Британских островов или заключения компромиссного мира. В обоих случаях итальянцам необходим был «хотя бы один бой» против англичан, чтобы претендовать на свою долю добычи.

14 сентября итальянские войска перешли в наступление и через три дня заняли Сиди-эль-Баррани. Английские войска не оказали какого-либо сопротивления, и достигнутый успех имел совершенно второстепенное значение. Тем не менее он опьянил Муссолини: наконец-то итальянские войска двинулись вперед. Послав горячие поздравления Грациани, он торопил его с продолжением наступления. Но даже ограниченные усилия первого этапа наступления вызвали полное истощение тылового хозяйства итальянской армии, и Грациани удалось добиться отсрочки. Наступление на Египет было опять отложено.

В Восточной Африке итальянская армия располагала подавляющим большинством: против более чем 300-тысячной армии, состоявшей из итальянцев и навербованного местного населения, англичане располагали в Сомали, Кении и Судане 30 тыс. человек. Осенью 1940 г. итальянские войска легко заняли Британское Сомали. Однако наступление против Судана, которое могло в случае решительных успехов осложнить положение английских войск, находившихся в Египте, развито не было. К концу осени англичане сумели подбросить подкрепления в Кению и провести несколько контратак местного значения. Это сразу же заставило итальянские войска перейти к обороне. К концу года положение на всех африканских фронтах стабилизировалось.

«Параллельная война», которую вела фашистская Италия в 1940 г., сводилась к попыткам наступления на окраинных, второстепенных театрах военных действий, в то время как Германия сковывала главные силы противника. Эта общая стратегическая линия не могла оставить в стороне Балканы, которые служили давнишним центром притяжения для дипломатии фашистской Италии. Захватнические планы здесь касались в первую очередь двух стран: Югославии, у которой фашистская Италия хотела отнять Далмацию и Хорватию, и Греции, где ее аппетит разжигали Корфу и северная часть Эпира. Против обеих этих стран Муссолини замышлял нападение еще летом 1940 г. Горячим сторонником агрессии на Балканах выступал также Чиано, который рассчитывал, что наступление в этом направлении будет вестись не только независимо от Германии, но и против ее интересов. В июле 1940 г. были разработаны оперативные планы военных действий против Югославии. В августе аналогичные распоряжения были отданы относительно Греции.

Вмешательство Гитлера, как это уже не раз случалось, охладило воинственный пыл Муссолини и Чиано. В середине августа Риббентроп сообщил вновь назначенному итальянскому послу Д. Альфьери, что, по мнению Гитлера, сейчас не следует предпринимать никаких акций против Югославии и Греции, а следует сконцентрировать все силы против Англии. Муссолини уступил и отменил приказы о военных действиях против этих стран. Одновременно он подчинился еще одному вето, наложенному Гитлером на попытки, предпринятые итальянской дипломатией для сближения с Советским Союзом. В этот период Чиано, несмотря на весь свой антикоммунизм, стремился к улучшению отношений с Советским Союзом, надеясь найти в нем опору против немецких притязаний на Балканах. Два раза начинались советско-итальянские переговоры, и оба раза итальянская сторона отказывалась от них в результате немецкого нажима^[286].

В этот период Гитлер уже начинал готовиться к нападению на Советский Союз. 27 сентября 1940 г. Риббентроп, Чиано и японский посол подписали трехстороннее соглашение. Хотя в нем и содержалась оговорка о том, что условия пакта не меняют отношений каждой из сторон с Советским Союзом, Риббентроп сказал Чиано в частной беседе, что он считает пакт направленным в равной степени против США и Советского Союза. Распространение влияния на Балканы было одним из важных элементов подготовки гитлеровской агрессии против Советского Союза. 12 октября Гитлер объявил, что «по просьбе румынского правительства» немецкая армия берет на себя защиту румынских нефтепромыслов. Неожиданная акция Гитлера, проведенная без предварительной консультации, вывела из себя Муссолини. «На этот раз я отплачу ему той же монетой: он узнает из газет, что я занял Грецию». Занося эти слова в дневник, Чиано добавил: «Я нахожу эту операцию полезной и легкой»^[287]. Было принято решение о нападении на Грецию, которое обернулось совсем не так, как это думали Муссолини и его министр иностранных дел.

12 октября, т. е. почти за две недели до начала агрессии, начальник генерального штаба Бадольо еще не знал, что Муссолини решил в ближайшем будущем «сломать грекам ребра». Начальник военной разведки генерал Аме также не был поставлен в известность^[288]. 15 октября состоялось совещание, на котором дата начала операций была намечена на 28 октября. В этот день итальянский посол в Афинах разбудил греческого премьера и представил ему совершенно неприемлемый ультиматум, дав на размышление три часа. На рассвете итальянские дивизии, расположенные в Албании, перешли границу и начали продвижение в глубь страны. Наступление было крайне плохо организовано, кроме того, уже в первые же дни греческая армия стала оказывать стойкое сопротивление. 9 ноября итальянское наступление остановилось.

Непредвиденный оборот, который приняла война в Греции, привел в ярость Муссолини. «Назовите мне ответственных, и я заставлю всех расстрелять», – кричал он. Расстрелян никто не был, но со своего поста был снят главнокомандующий войсками генерал С. Висконти Праска. Смена командующего не исправила положения, и итальянская армия отступила на территорию Албании. Войска несли большие потери, и было очевидно, что Италия накануне крупного военного поражения. Это вызвало крайнее беспокойство в Берлине, где сочли, что неудачи итальянцев наносят удар по престижу оси. В резком письме, адресованном Муссолини, Гитлер выразил недовольство несвоевременно начатой войной. Необходимо было найти козла отпущения более крупного калибра, чем главнокомандующий в Греции. Им стал начальник генерального штаба П. Бадольо, публично обвиненный в «недостаточной предусмотрительности и неправильно выбранном времени». Бадольо был вынужден подать в отставку. Его место занял генерал У. Каваллеро, известный своими прогерманскими взглядами и умением ладить с немецкими руководителями. По совместительству Каваллеро принял на себя командование итальянскими войсками в Греции.

Конец 1940 г. ознаменовался также серьезным поражением итальянских войск в Африке. 9 декабря англичане, получившие к тому времени подкрепления, перешли в контрнаступление в Египте. В первый же день позиции итальянцев были смяты, и началось беспорядочное отступление. 10 декабря пал Сиди-эль-Баррани, через две недели капитулировала Бардия, а затем Тобрук. Практически итальянская армия в Киренаике была разгромлена: на каждом этапе боев десятки тысяч солдат сдавались в плен. Из всей армии Грациани уцелело около 10 тыс. человек, в то время как около 150 тыс. оказалось в плену. Продолжая наступление, англичане легко могли захватить также Триполитанию, однако их силы были отвлечены событиями в Греции.

Катастрофическое положение в Северной Африке во многом было предопределено ходом морских операций на Средиземном море, которым Муссолини в «общем плане войны» отводил решающее значение. Итоги морских операций к концу 1940 г. были весьма неутешительными для Италии. После нейтрализации французского флота силы англичан и итальянцев на Средиземном море оказались примерно равными; правда, англичане имели некоторое превосходство в авиации, которую они использовали более рационально. Кроме того, значительную роль в нарушении итальянских перевозок по морю сыграла военно-морская база на Мальте, планы захвата которой много раз разрабатывались итальянским генеральным штабом, но ни разу не были осуществлены. Сражения на Средиземном море проходили с переменным успехом, пока ночью 11 ноября английские самолеты-торпедоносцы не осуществили успешной операции против военного порта Таранто, где концентрировались основные силы итальянского флота. В результате налета были выведены из строя сразу три линейных корабля, что дало перевес английском флоту.

Усиление антифашистских в стране

Муссолини никогда не был высокого мнения о качествах итальянской нации. Однако после начала войны его высказывания приобрели характер самых горьких упреков. «Я должен признать, – говорил он своему зятю Чиано, – что итальянцы 1914 г. были лучше нынешних. Это неприятный результат для фашистского режима, но это так»^[289]. Это были доверительные признания Муссолини, сделанные близкому ему человеку. В официальных же выступлениях гнев диктатора распространялся на ту часть итальянского общества, которую он называл «буржуазией». Выступая перед главными редакторами газет незадолго до вступления Италии в войну, он обвинял итальянскую буржуазию в нежелании поступиться своими интересами и в пацифистских настроениях.

Выпады дуче были тотчас же подхвачены официальной прессой, которая стала усердно ругать «имущие классы». Журнал фашистской партии «Джераркия» писал, что «имущие классы» представляют фашизм «как постоянную вооруженную армию против опасности большевизма». Не отрицая, что на первом этапе функции фашистского режима носили «репрессивный характер», журнал писал далее: «Теперь дело обстоит иначе; для того чтобы быть фашистом, есть только один путь: чувствовать себя частью народа, разделяя его стремление к справедливости, даже если для этого придется вылезти из мягкого кресла и пойти на некоторые материальные лишения»^[290].

Все это отражало быстрое увеличение разрыва между фашизмом и массами, который вызывал тревогу в фашистских верхах и порождал попытки как-то восстановить положение. Демагогические выпады против «буржуазии», объявленной носителем духа пацифизма, были одним из элементов такой политики. Эти выпады мало беспокоили представителей руководящих кругов буржуазии, выражавших в то время полную солидарность с политикой фашизма. Подготовка к войне и ее начало намного увеличили вес военно-автаркических монополий, которые наживались на военных заказах. Финансовая и промышленная верхушка, королевский двор и генеральный штаб были полностью солидарны с фашизмом в его военной политике. Разногласия по поводу того, когда именно следует начать войну и на кого в первую очередь напасть, носили второстепенный характер и не затрагивали единства руководящих кругов правящего класса. Никто из руководящих буржуазных деятелей не показал, что он сознает грозящую опасность, нависшую над страной. Никто из них не проявил простой заботы о национальных интересах страны. Поэтому Муссолини смог так опрометчиво и нерасчетливо вступить в войну, исход которой в любом случае не мог принести Италии ничего хорошего.

Основная масса буржуазии, если и не проявляла по мнению Муссолини достаточной воинственности, то во всяком случае не выдвинула из своей среды достаточно сильных оппозиционных групп, способных выступить против военных авантюр фашизма. Недовольство в ее среде было связано главным образом с мелкими лишениями, которые ей пришлось переживать в связи с различными ограничениями, вызванными войной. Акты фашистского особого трибунала, опубликованные в 1961 г., говорят о резком возрастании числа политических процессов в 1940–1941 гг. При этом люди, осужденные за различного рода антифашистские и антивоенные выступления, принадлежали к трудящимся классам. Наибольшее число приговоров выносилось за «пораженчество», «антинациональную пропаганду» и «оскорбление дуче».

Среди осужденных особенно много было солдат, еще недавно бывших рабочими и крестьянами. Так, один солдат альпийской армии писал в дни нападения на Францию: «Здесь все плохо и виноват в этом только свинья Муссолини». На сержанта Драго, туринского рабочего, поступил донос: он говорил в казарме, что с большей охотой пустил бы в ход штык против фашистов, чем против французов. Крестьянин из Толентино заявил во всеуслышание, что англичане потому так легко побеждают в Африке, что итальянцы с охотой могут сражаться только против фашистов. «Я считаю греков своими братьями и не хочу воевать против них»^[291], – писал солдат Чуфоли своим родным. Десятки и сотни приговоров военного трибунала говорили о том, что итальянские солдаты не желали принимать участия в империалистической войне.

Все более массовую форму принимала оппозиция фашистскому режиму среди молодого поколения. Со страниц университетских журналов раздавались требования, которые вызывали растерянность фашистских руководителей печати. Журналы фашистских молодежных организаций все более превращались в очаги опасного свободомыслия. Настроение молодого поколения показывало, что оно устало жить в атмосфере слепой веры фашистской пропаганде. «Много говорили и болтали о новой цивилизации, о новой культуре, которые должны были возникнуть из революции: но где же практические, видимые результаты?» – задавал вопрос автор одной из статей. Другой журнал требовал «покончить с кастой неприкасаемых» – тех фашистов, которых ограждали от критики их высокие посты и звания, и спрашивал, почему трудящиеся и студенты обязаны молча выслушивать длинные и бессодержательные речи «заслуженных болванов»^[292].

«В целом накануне вступления Италии в войну и сразу же после него, – пишет Э. Сантарелли, – эти «фашистские антифашисты» все активнее занимались анализом «ошибок внутри режима», переходя к критике самого режима»^[293].

Оппозиционные группы в этот период начинают все более дифференцироваться по партийному признаку. Наибольшее количество приговоров за эти годы выносилось за «организацию коммунистических групп», «коммунистическую пропаганду», «распространение коммунистической литературы». Иногда во главе коммунистических групп становились представители старого поколения, но часто они целиком состояли из молодежи, выросшей и воспитанной в период фашистского режима.

В организационном отношении все антифашистские партии с начала войны переживали трудное время. Особенно тяжелым этот период был для коммунистов, против которых было направлено острие фашистских репрессий. Осенью 1939 г. антикоммунистическая волна, прокатившаяся по Европе, нанесла чувствительные потери руководящим кадрам Коммунистической партии Италии. В сентябре в Париже были арестованы П. Тольятти, Л. Лонго и некоторые другие руководящие работники. Столица Франции, в течение долгого времени служившая одним из центров политической итальянской эмиграции, оказалась под контролем немцев. После короткого периода замешательства, старый Центральный комитет компартии был распущен и образованы новые руководящие органы узкого состава. Компартия еще раз доказала свою способность выдерживать самые тяжелые удары противника, применяясь к новым условиям.

Основой политической линии партии в этот период было создание возможно более широкого фронта сил, способных бороться против войны и диктатуры Муссолини. Важнейшими документами, отражавшими деятельность партии, были Декларация в связи с вступлением Италии в войну (июнь 1940 г.) и Обращение компартии к народу, опубликованное в мае 1941 г. В декларации 1940 г. компартия характеризовала войну как катастрофу для итальянского народа и указывала, что Италия жизненно заинтересована в том, чтобы немедленно прекратилась эта кровавая бойня. В Декларации указывалось, что возглавить борьбу против войны и фашизма должна мощная четырехмиллионная армия промышленных рабочих, сконцентрированных на предприятиях Милана, Турина и других городов. Коммунистическая партия призывала трудящихся к борьбе за прекращение военных действий, восстановление демократических свобод, освобождение всех политических заключенных, арест и предание суду фашистских главарей. Для достижения этих целей партия призывала к объединению все антифашистские политические силы.

Обращение в мае 1941 г. констатировало, что участие в войне на стороне гитлеровской Германии привело к низведению Италии до положения вассала германского империализма. «Продолжение и расширение войны, – говорилось в Обращении, – означает для нашей страны новые бедствия, толкает итальянский народ к неизбежной катастрофе… Итальянский народ всегда боролся героически, когда он знал, что борется за свою независимость, за свою свободу. Его сыны не хотят воевать теперь, к они правы, потому что дело, ради которого их послали на смерть, – не в интересах нашей страны»^[294].

Ни первый, ни второй документы не содержали положений, которые могли сузить фронт борьбы, оттолкнуть какие-либо группы, способные стать союзниками коммунистов. Наоборот, их сравнение показывает стремление устранить формулировки, которые могли бы вызвать протесты со стороны других политических партий. В этих документах не ставился вопрос о форме социального строя будущей Италии. В первом из них говорилось, что «только правительство рабочих и крестьян способно положить конец капиталистической эксплуатации и войне». Во втором – вопрос о рабоче-крестьянском правительстве не поднимался, а в качестве конечной цели указывалось создание «правительства, вышедшего из народа и опирающегося на народ». Оба документа содержали требование восстановления демократических свобод: во втором из них оно было дополнено пунктом о конституционных гарантиях.

Эти документы свидетельствовали не только о последовательности линии компартии; они опровергали глупую клевету буржуазных деятелей, которые утверждали, что до нападения Германии на Советский Союз итальянские коммунисты недостаточно хорошо понимали необходимость борьбы против фашизма.

Из антифашистских групп других направлений активность проявляло движение «Справедливость и свобода»; стали появляться оппозиционные группы католического направления. Первые состояли главным образом из молодых интеллигентов и существовали в университетах Пизы, Рима, а также в некоторых городах Тосканы и Апулии. Они были немногочисленными, но в них участвовали некоторые видные представители культуры, такие, как А. Капитини, Г. Калоджеро, П. Каламандреи, М. Делле Пьяне и др. Оппозиция среди католиков опиралась на осуждение нацизма Пием XII после захвата Гитлером католической Польши. Для многих католиков это осуждение затрагивало также и фашизм, вступивший в тесный союз с нацизмом.

Рубеж 1940–1941 гг. послужил определенным этапом в падении престижа фашистского режима в Италии. Лживость утверждений о «социальном обновлении» общества, которое символизировала корпоративная система, была очевидной еще до этого и служила причиной освобождения значительной части молодого поколения из-под влияния фашизма. Теперь под влиянием поражений, которые несла итальянская армия в Греции и Африке, разваливался миф о могучей и великой Италии, на протяжении многих лет взращенный усилиями фашистской верхушки. Призыв в армию крупных контингентов из запаса давал возможность многим убедиться на собственном опыте в абсолютной неподготовленности Италии к военным походам. В то же время роль младшего партнера Германии унижала национальное достоинство итальянцев, а методы действий гитлеровцев вызывали неприязнь и отвращение.

Рост враждебности к фашистскому режиму становился столь очевидным, что он вызывал нечто вроде паники у представителей правящей верхушки. Чиано, по его словам, советовал Муссолини «сделать что-нибудь, чтобы поднять моральное состояние людей. Нужно обратиться к сердцу итальянцев. Дать им понять, что речь идет не о судьбе фашистской партии, а о Родине, вечной, общей для всех, стоящей над людьми, временем и фракциями»^[295]. Таким образом, фашистские иерархи в трудный момент начали отличать понятие родины от фашистского режима, для того чтобы заставить итальянцев жертвовать собой; это произошло после того, как на протяжении многих лет они доказывали нерасторжимость этих понятий. Между тем итальянцы не только разделяли их, но и все более открыто обвиняли фашистский режим в несчастьях родины.

За несколько дней до того, как Чиано сделал эти записи, начальник корпуса карабиньеров генерал Азон в беседе с адъютантом короля П. Пунтони рисовал положение в стране в самом мрачном свете: «Недовольство масс растет. Гнев народа направлен против Чиано и его окружения». В конце декабря начальник военной разведки генерал Аме говорил тому же Пунтони: «В этот момент большая часть итальянцев хочет мира любой ценой. Это моральная катастрофа, порожденная недоверием к политическим и военным руководителям. Фашизм переживает самый тяжелый кризис, и Муссолини потерял почти весь свой престиж»^[296].

Может быть, представители военной верхушки, тяготевшие к королевскому двору, несколько сгущали краски; тем не менее фашизм явно начинал терять почву под ногами, и это понимал сам Муссолини. Дневник Чиано за этот период полон записей о яростных выпадах дуче против армейских генералов, которых он обвинял в неспособности, против короля – «единственного пораженца в Италии» и даже против немцев и Гитлера. Муссолини грозился произнести речь о «тайных пороках итальянцев» и устроить «после победы» грандиозную чистку среди своих приближенных. Главным ответственным за несостоятельность «внутреннего фронта» он считал секретаря фашистской партии Мути, который в октябре 1940 г. лишился своего поста. Одновременно были сняты с постов несколько министров.