Текст книги "История Италии. Том III"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Сергей Дорофеев,Борис Лопухов,Нелли Комолова,Цецилия Кин,Владимир Горяинов,Георгий Филатов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 41 страниц)

Выросшие при фашистском режиме молодые люди ничего не знали о тысячах итальянцев, которые продолжали борьбу с фашистским режимом в эмиграции или томились в тюрьмах и на каторге. Они не слышали имен А. Грамши и П. Гобетти, а имена Д. Маттеотти и Д. Амендолы казались им принадлежащими к далекому прошлому. Оглушенные фашистской пропагандой, они постепенно начинали прозревать и испытывали острую потребность общения со своими единомышленниками.

Эти маленькие группы «нелояльных» и «бунтарей» или просто «объективно мыслящих» молодых людей становились все более многочисленными.

Эти группы, как правило, не ставили перед собой задач создания собственных партийных организаций. Чаще всего стремление к уяснению политических позиций толкало их к сближению с уже существовавшими партийными течениями. Их мало привлекали призывы к ожиданию и осторожности, раздававшиеся со стороны буржуазных оппозиционных деятелей. Наибольший отклик среди молодежи находили призывы к действию и единству, бескомпромиссное осуждение правящего класса, которое они находили в подпольных обращениях коммунистической партии. Было бы неправильным считать, что все оппозиционные группы, возникшие среди молодого поколения в 1936–1940 гг., полностью влились в коммунистическую партию, однако подавляющее большинство из них пошло именно по этому пути.

Не вся и не сразу итальянская молодежь перешла на антифашистские позиции. Этот процесс охватывал лишь наиболее передовые ее группы, и процесс дефашизации молодого поколения испытывал паузы и отступления. Тем не менее перелом в настроении молодого поколения был очевиден, и он продолжал нарастать под влиянием внешних и внутренних мероприятий фашизма, направленных на подготовку империалистической войны.

Фашистский режим накануне войны

Первым результатом курса итальянской внешней политики на союз с Германией был беспрепятственный захват Австрии Гитлером. Осенью 1937 г. Риббентроп, ставший министром иностранных дел Германии, прибыл в Рим для того, чтобы выяснить отношение Муссолини к политике Гитлера в Австрии. Муссолини заявил Риббентропу, что ему надоело быть часовым на страже независимости этой страны, и выразил лишь надежду, что Гитлер не предпримет решительных шагов без предварительного предупреждения. «Когда какое-либо событие становится фатально неизбежным, – говорил Муссолини через несколько дней в палате депутатов, – то лучше, чтобы оно происходило с вашим участием, чем без вас или против вас». «Предварительное предупреждение» было послано Гитлером 11 марта 1938 г., когда немецкие войска уже пересекли австрийскую границу.

Как отмечают итальянские историки Сальваторелли и Мира, поведение Муссолини в период аннексии Австрии было чем-то отличным и худшим, чем простое соучастие, так как соучастие подразумевает какую-то компенсацию^[264]. Муссолини же не только не получил никакой компенсации, но и способствовал усилению партнера за счет собственной страны. Присоединение Австрии к Германии разрушило треугольник Вена – Будапешт – Белград, на союзе с которым итальянская внешняя политика долгое время основывала свое влияние в этой части Европы. Аншлюс серьезно подрывал также двусторонние отношения Италии с Венгрией, так как отныне эта страна начала склоняться в сторону Германии.

Это не помешало фашистской палате депутатов, отмечая «заслуги» Муссолини в области внешней политики, присвоить ему 30 марта специально учрежденное звание маршала империи. Свою речь в этот день Муссолини посвятил воспеванию военной мощи Италии. Он заявил, что страна готова в любой момент выставить 8 млн. солдат, вооруженных самым современным оружием. Итальянский подводный флот Муссолини назвал самым сильным в мире, а авиацию – одной из самых сильных. Заканчивая эту воинственную речь, дуче воскликнул: «В будущей войне будет только один руководитель – им будет тот, кто сейчас обращается к вам»^[265].

Союз фашистской Италии с гитлеровской Германией становился все более тесным. В мае 1938 г. Гитлер прибыл с визитом в Италию. В течение этого года обмен делегациями между двумя странами достиг небывалой интенсивности: визитами обменивались национал-социалистская и фашистская партии, все виды вооруженных сил, чернорубашечники и эсэсовцы, молодежные, женские и другие организации. Это должно было символизировать близость двух режимов и нерушимость их единства, Действительно, когда к осени 1938 г. судетский кризис достиг наивысшего накала, выступления Муссолини в поддержку гитлеровских притязаний к Чехословакии стали не менее наглыми, чем речи самого Гитлера. Муссолини заявил даже в частной беседе, что в случае конфликта он немедленно выступит на стороне Германии. На деле он надеялся, что западные державы отступят перед наглым шантажом. 28 сентября Чемберлен обратился к Муссолини с просьбой о «посредничестве», для того чтобы «предотвратить начало мировой войны». Муссолини не заставил себя долго упрашивать.

В дни Мюнхенской конференции экзальтация Муссолини достигла предела: он мнил себя вершителем судеб Европы. Об истинной причине уступчивости правящих кругов Англии и Франции, жертвовавших независимостью Чехословакии, он знал достаточно хорошо. Как писал Д. Гранди, бывший в то время послом, в Лондоне, Чемберлен несколько раз говорил ему: «Германия – это бешеный бык. Дело заключается не в том, чтобы посадить его в клетку – что было бы невозможным, – а в том, чтобы направить его на другую цель». Поясняя свою мысль, Чемберлен добавлял, что единственный способ нейтрализовать Германию, это столкнуть ее с Советским Союзом^[266].

Именно антисоветская направленность Мюнхенских соглашений вызывала особое удовлетворение Муссолини. Выступая на закрытом совещании итальянских префектов в конце 1938 г., он говорил: «Слово Мюнхен означает, что впервые после 1861 г. Италия сыграла абсолютно первостепенную и решающую роль в событии мирового значения… То, что произошло в Мюнхене, означает конец большевизма в Европе, конец всякого русского политического влияния на нашем континенте»^[267].

Итальянские правящие круги целиком одобряли подобный образ мышления: антибольшевистский поход способствовал бы повышению роли Италии; кроме того, направление гитлеровской агрессии на восток давало возможность Италии выдвинуть претензии на Средиземном море по отношению к тем самым державам, которые проявили столь большую уступчивость в Мюнхене. Не прошло и двух месяцев после того, как правительство Даладье в знак признания заслуг Италии в дни Мюнхена официально признало аннексию Италией Эфиопии, как в итальянской палате депутатов Чиано организовал антифранцузскую демонстрацию, во время которой чернорубашечники впервые выкрикивали: «Тунис, Корсика, Джибути!»

Растущая агрессивность внешней политики Италии сопровождалась дальнейшей милитаризацией жизни страны. Муссолини всерьез принимал собственные слова о том, что Италия должна представлять из себя военный лагерь. В некоторых случаях кампания по поднятию воинственного духа нации принимала поверхностные и смехотворные формы. Так, увидев на военных парадах в Германии «прусский шаг», Муссолини предписал ввести его в Италии под названием «римского шага». Фашистские газеты захлебывались от восторга, описывали эту новую манеру маршировки как «неотвратимый шаг легионов, для которых каждый поход – завоевание». Одновременно специальным указанием партии отменялось рукопожатие, заменявшееся фашистским приветствием. Надолго запомнилась итальянцам яростная кампания, которая велась против употребления третьего лица в качестве вежливого обращения, принятого в итальянском языке. Целая серия декретов, сопровождаемых газетными статьями, объявляла эту привычку «буржуазным пережитком», расслабляющим нацию, и предписывала ограничиваться обращением на «ты» для членов партии и на «вы» для всех остальных.

Гораздо более серьезным было заимствование у гитлеровцев расистской идеологии и антисемитского законодательства. В июле 1938 г. был опубликован манифест, подготовленный «группой фашистских ученых» и официально определявший «отношение фашизма к проблеме расы». Важнейшие положения этого манифеста, состоявшего из 10 пунктов, гласили, что итальянцы относятся «в своем большинстве» к арийской расе, что существует «чистая итальянская раса», к которой не принадлежат евреи и которую следует всячески оберегать. Вслед за опубликованием манифеста расистская и антисемитская волна стала бурно нарастать. При министерстве внутренних дел был создан «высший совет по вопросам народонаселения и расы», стал выходить журнал «В защиту расы», распространение которого вменялось в обязанность секретарям партийных федераций. В сентябре 1938 г. были приняты первые антисемитские законы: людям еврейской национальности запрещалось преподавать в школах, а члены академий, институтов и различных научных и культурных организаций лишались своих званий и постов.

В ноябре совет министров Италии по представлению Большого фашистского совета опубликовал новую серию законов, которые по сути дела исключали евреев из национальной жизни: им запрещалось служить в государственных и в полугосударственных учреждениях, они не подлежали призыву на военную службу и их права на недвижимую собственность существенно ограничивались. Для детей евреев в школах создавались отдельные классы, а браки итальянцев с евреями, так же как и со всеми «неарийцами», запрещались. По официальной статистике, в соответствии с новым законодательством дискриминации подверглись 3500 из 15 тыс. еврейских семей, значившихся в Италии^[268].

Осенью 1938 г. секретарь фашистской партии Стараче и министр культуры Альфьери объявили о начале «культурной мелиорации». Наряду с кампанией против таких «буржуазных пережитков», как рукопожатие, светские рауты, пристрастие молодежи к иностранным модам, она включала в себя запрещение ряда литературных изданий и упразднение Академии деи линчеи – самой старинной академии в Европе.

В рамках мероприятий по «фашизации нации» в октябре 1938 г. была проведена также реформа школьного образования. Основная идея этой реформы – формирование «политического гражданина», преданного фашистской идее с самого раннего возраста. Отныне все итальянские граждане, начиная с четырехлетнего возраста, наряду со школой и даже до нее, обязаны были посещать детские и юношеские фашистские организации. Другим нововведением, скопированным с гитлеровского образца, было включение в школьные программы физического труда для «поднятия общественного сознания юных граждан».

Для государственных служащих вводилась единая униформа и им начали присваивать звания наподобие воинских. Мероприятий по «закалке нации» и «формированию нового человека» не избежали даже иерархи фашистской партии. Распоряжением руководства партии с осени 1938 г. секретари федеральных организаций, собиравшиеся на совещания, обязаны были проходить испытания по спортивной гимнастике: прыжок через коня, плавание и верховая езда (последнее, правда, заменялось ездой на велосипеде). Муссолини лично присутствовал на этих испытаниях, воздавая хвалу достойным и порицая нерадивых.

Юридическое строительство фашистского государства завершилось парламентской реформой 1939 г. Еще в 1933 г. Муссолини заявил, что палата депутатов является анахронизмом и ее вполне мог бы заменить национальный совет корпораций. В 1937 г. комиссия, которой была поручена разработка реформы, доложила, что ее работа близится к концу. Однако только в январе 1939 г. был принят закон, который значительно изменял государственное устройство Италии. Место палаты депутатов теперь заняли Национальный совет фашистской партии и Национальный совет корпораций, становившиеся государственными органами. Вместе с сенатом, члены которого назначались королем, новая палата составляла высший законодательный орган государства. По словам Муссолини, таким образом был преодолен предрассудок, что представительство должно обязательно основываться на выборности. Членами высших законодательных органов становились люди, назначаемые на должности королевским декретом или решением дуче; с потерей партийного или государственного поста они лишались также места в парламенте.

Вскоре после торжественного открытия нового законодательного органа Италия совершила нападение на Албанию. На этот раз фашистское правительство совершенно не заботилось об оправдании своих действий: Муссолини твердо встал на путь захватнических действий, опираясь на союз с Германией. Албанскому королю Зогу был предъявлен неприемлемый ультиматум, и почти одновременно на территории страны стали высаживаться итальянские войска. 8 апреля они заняли Тирану, а 12 – марионеточное «учредительное собрание» провозгласило Виктора Эммануила королем Албании. Аннексия Албании не была простым ответом на захват Гитлером Чехословакии: проект присоединения этой страны давно вынашивался руководителями внешней политики фашистской Италии, и его вдохновителем был Чиано.

Во время встречи Чиано с Риббентропом в мае 1939 г. министр иностранных дел Италии неожиданно получил по телефону указания Муссолини предложить Германии заключение военного союза. Риббентроп взял на себя подготовку проекта договора. 22 мая в Берлине был подписан так называемый Стальной пакт, окончательно оформивший военный союз двух фашистских агрессоров. Обе державы обязывались в случае начала военных действий одной из них немедленно выступить на ее стороне. Впервые в истории дипломатической практики XX в. в договоре не было указаний об оборонительном характере военных действий подписавших его сторон. Откровенно наступательный характер договора был сознательно подчеркнут в тексте. Это было сделано по личному пожеланию Муссолини.

В октябре 1938 г. в беседе с приехавшим в Рим Риббентропом Муссолини следующим образом говорил о том, в чем он видел смысл предполагаемого военного союза. «Когда союз между нами и Германией назреет, нужно будет определить цели. Мы не должны заключать чисто оборонительного союза. В этом нет необходимости, ибо никто не думает нападать на тоталитарные государства. Мы должны заключить союз для того, чтобы изменить географическую карту мира. Для этого необходимо наметить цели и объекты завоевания. Что касается нас, то мы уже знаем, куда мы должны двигаться»^[269].

3. Вторая Мировая война и крах фашистского режима в Италии

^{Г. С. Филатов}

Период итальянского «нейтралитета»

4 февраля 1939 г. Муссолини выступил на заседании Большого фашистского совета с речью, которая должна была определить перспективы внешней политики Италии «на близкие и далекие годы». Эта речь была развернутой программой действий итальянского империализма в надвигавшейся мировой войне, изложенной со всей откровенностью высшему органу фашистского государства. Независимость каждого государства, говорил Муссолини, обусловливается доступами к морю. Италия является пленницей Средиземного моря, и чем более населенной и могущественной она будет становиться, тем невыносимее будет ее положение. Доступ к океанам закрывает ей железная решетка: Корсика, Тунис, Мальта, Кипр, Суэц и Гибралтар.

Первая задача политики Италии, которая, по словам Муссолини, не имеет территориальных претензий в Европе, за исключением Албании, – это сломать железную решетку. После этого у Италии будет только один лозунг – вперед, к океану. К какому океану? К Индийскому, через Судан, Ливию, или к Атлантическому, через Французскую Северную Африку. При любой гипотезе Италии придется столкнуться с Францией и Англией. Именно поэтому, – заключал Муссолини, – союз с Германией, которая прикроет Италию с тыла, «является основополагающей исторической необходимостью»^[270].

Муссолини в то время не потерял полностью способности объективно оценивать обстановку, и ему было ясно, что Италия не готова к выполнению этих обширных завоевательных планов. «Ни одно государство в мире никогда не бывает полностью готовым к войне, если под этим подразумевать математическую уверенность в победе», – философски замечал он, перечисляя мероприятия, которые следовало осуществить в ближайшие годы, для того чтобы завершить подготовку к большой войне. Они сводились к обновлению артиллерийского парка, доведению количества линейных кораблей до восьми, удвоению числа подводных лодок и реализации автаркических планов хотя бы на 50 % – все это должно было занять около трех лет. Таким образом, вступление Италии в войну намечалось приблизительно на 1942 г.

Через несколько дней после заключения «стального пакта» Муссолини сообщил Гитлеру свои соображения относительно начала совместной агрессивной войны. С этой целью был составлен пространный меморандум, врученный Гитлеру 3 июня. Муссолини констатировал, что война между «плутократическими консервативными нациями» и «бедными нациями» неизбежна. Однако для такой войны требуется подготовка, которая займет не менее трех лет.

Экономически Италия нуждается в завершении автаркических планов. В военном отношении необходимо «устройство» Албании, Ливии и Эфиопии, которые должны дать армию в полмиллиона человек^[271].

В меморандуме Муссолини повторял некоторые данные, приведенные им на заседании Большого фашистского совета. Это было лишь частью того, что знал Муссолини и что свидетельствовало о тщетности усилий фашистского режима подготовить необходимую ему армию. В отличие от германского генерального штаба итальянское командование совершенно не воспользовалось опытом войны в Испании для того, чтобы извлечь уроки и обновить тактически и технически свою армию.

В результате итальянская армия по качеству вооружения и по тактическим взглядам в 1939 г. продолжала оставаться на уровне войны с Эфиопией. Ни один новый вид оружия, ни одно оперативное новшество не были введены за этот период.

И это происходило в то время, как военный бюджет Италии быстро возрастал. С 1930 по 1937 г. военные ассигнования страны исчислялись примерно в 5 млрд, лир ежегодно, в бюджете 1937/38 г. они поднялись до 6 млрд., а в следующем году достигли 8 млрд. Наконец, в 1939/40 г. на военные цели государство ассигновало 11 млрд. лир. В конце 1939 г. были опубликованы общие цифры военных расходов. По официальным данным, фашистская Италия затратила на подготовку к войне более 133 млрд, лир, из них – на сухопутную армию 72 млрд., на морской флот 32 млрд., на авиацию 26 млрд, и около 1,5 млрд, на фашистскую милицию^[272].

На 1 августа 1939 г. итальянская армия насчитывала 67 дивизий, из них 43 пехотных, 3 бронетанковых, 3 моторизованных, 3 подвижных и 5 горно-альпийских. К концу того же года число дивизий возросло сразу до 73. Это было достигнуто не только за счет частичной мобилизации, но главным образом в результате сокращения в существующих дивизиях числа полков с трех до двух. Вооружение этих дивизий, большая часть которых комплектовалась по штатам мирного времени, устарело: основным оружием пехотинца продолжала оставаться винтовка образца 1891 г. Слабой была артиллерия: орудий было явно недостаточно, а имевшиеся на вооружении образцы относились ко времени первой мировой войны (частично это были трофеи, взятые у австрийской армии).

Переход к дивизиям двухполкового состава внес беспорядок во всю систему комплектования армии, – недостаток офицерских кадров заставил широко прибегать к призыву из запаса и назначению на должности малоподготовленных людей. Возросший разрыв между числом дивизий и количеством артиллерии итальянская промышленность не в силах была восполнить. В месяц артиллерийские заводы Италии выпускали около 60 орудий всех типов, в то время как артиллерийский парк итальянской армии насчитывал около 12 тыс. орудий. Строительство новых артиллерийских заводов было начато в 1938 г., однако ко времени пуска их в ход в 1941 г. в Италии уже не хватало металла. Противотанковая артиллерия имела на вооружении лишь 45-мм пушки, слишком слабые для борьбы с тяжелыми танками. Плохо обстояло дело с зенитной артиллерией, имевшей около тысячи орудий устарелого образца^[273].

Основу вооружения бронетанковых дивизий составляли 3-тонные танкетки, уязвимые для винтовочных пуль и прозванные солдатами «спичечные коробки». Число средних 11-тонных танков, которые промышленность начала выпускать уже во время войны, в лучшие времена во всей армии не превышало 60. Тяжелых танков в итальянской армии вообще не существовало. Осенью 1939 г. в армии имелось около 30 тыс. автомашин, чего едва хватало для укомплектования Моторизованных Дивизий. Так называемые подвижные дивизии были моторизованы далеко не достаточно.

Авиация – «оружие фашистского режима» – была предметом особой заботы Муссолини. Однако обследование, проведенное в 1939 г. в связи с получившим большое развитие очковтирательством, показало довольно неутешительную картину. Из числившихся в строю более 3 тыс. самолетов лишь третья часть действительно была в состоянии летать. Это были самолеты самых разных типов, уступавшие по скорости, вооружению и бортовому оборудованию иностранным образцам. Промышленность выпускала в месяц до войны около 150 самолетов; в 1942 г. ежемесячное производство достигло почти 300 самолетов, но этого, однако, было недостаточно для заметного усиления итальянского воздушного флота.

Сравнительно боеспособным был военно-морской флот. Его ядро составляли 8 линейных кораблей. 24 легких крейсера, 133 подводные лодки. Усиленная постройка тяжелых кораблей и подводных лодок соответствовала претенциозному плану создания «океанского флота». Слабым местом военно-морского флота был недостаток топлива, что дало себя знать в первый же год войны. Кроме того, для успешных действий на большом расстоянии флот нуждался в сильном прикрытии с воздуха, чего итальянская морская авиация не была в силах обеспечить^[274].

Всю подготовку страны к войне координировал начальник генерального штаба П. Бадольо, в ведении которого находились также вопросы военной промышленности. Он был президентом национальной комиссии по достижению экономической независимости, являвшейся высшим органом автаркической кампании, а также председателем комитета по научным изысканиям. В 1937 г. Бадольо горделиво заявил, что он может доложить о готовности итальянской военной машины выполнить «любое задание народа и дуче». Казенный оптимизм начальника генерального штаба совершенно не отражал действительного положения вещей, и Муссолини знал об этом достаточно хорошо.

В 1939 г. верховная комиссия по обороне по заданию Муссолини изучила нужды Италии в различных видах сырья в случае вступления в войну. По расчетам этой комиссии, для покрытия потребностей одного года войны Италии необходимо было ввезти 21 млн. тонн различных материалов: топлива и горючего, промышленных товаров, древесины, целлюлозы и т. д. В случае войны с Францией и Англией и соответствующего сокращения морских перевозок основная часть этих материалов должна была бы ввозиться железнодорожным транспортом из Центральной и Восточной Европы. Для того чтобы хотя бы частично выполнить эту задачу, необходимо было заранее начать завоз стратегического сырья, определяя места для хранения и создавая склады. Ничего подобного сделано не было.

На 1 сентября 1939 г. запасы сырья для военной промышленности были совершенно недостаточными; так, предприятия по производству стали были обеспечены сырьем на несколько недель работы; наиболее благополучными считались заводы по переработке железной руды – их запасов могло хватить на шесть месяцев. Из 8 млн. тонн горючего, которые, по расчетам комиссии, требовались армии на год, не было даже и десятой части – склады топлива практически имел только военно-морской флот. Что касается мощностей военной промышленности, то комиссия пришла к выводу, что они будут готовы обеспечивать, и то неполностью, потребности войны лишь к концу 1943 г. Было подсчитано, например, что в 1941 г. артиллерийская промышленность будет способна удовлетворять лишь 6 % потребностей действующей армии^[275]. Свое недовольство положением вещей Муссолини выразил перемещениями в руководстве военными ведомствами: в октябре 1939 г. он снял своих заместителей по сухопутной армии и военно-воздушным силам.

Внешнеполитические события осенью 1939 г. развивались совершенно не так, как того хотели бы итальянские фашисты. Когда генерал У. Каваллеро от имени дуче привез в Берлин меморандум, доказывавший необходимость оттяжки войны, Гитлер ограничился устным ответом о том, что он «в основном» согласен с мыслями Муссолини. В действительности многочисленные заверения Гитлера в горячей дружбе никогда не мешали ему совершенно не считаться с мнением своего партнера. Муссолини не знал ничего определенного о планах Гитлера: статья «стального пакта» о предварительных консультациях никогда не принималась германской стороной всерьез.

Муссолини ничего не предпринял для того, чтобы добиться хотя бы объяснений в связи со своим меморандумом, и удовлетворился высказанным Гитлером пожеланием личной встречи. Лавры Мюнхена не давали Муссолини покоя, и он надеялся еще раз выступить в роли арбитра в решении европейских проблем. По его приказу итальянское министерство иностранных дел начало разрабатывать проект международной конференции для разрешения данцигского вопроса. Жизнь вскоре показала, насколько он был далек от понимания реального хода дел. Гитлер и Риббентроп решительно отвергли идею международной конференции, которая никак не соответствовала их планам на Востоке. Более того, Гитлер отказался от выдвинутого им же проекта встречи с Муссолини, предложив заменить его свиданием министров иностранных дел.

Чиано отправился на встречу с Риббентропом в Зальцбург 11 августа. В первый же момент он понял, что предложение Муссолини абсолютно не соответствует желаниям руководителей Германии, которые твердо решили развязать против Польши войну. Когда же итальянский министр попросил уточнить программу действий Германии, то Риббентроп ответил, что это является секретом фюрера. Единственное, чего Чиано смог добиться от своего коллеги, это – уверения в том, что западные державы не вступятся за Польшу и победа над ней будет быстрой и решительной.

Чиано вернулся в Рим в состоянии крайнего озлобления против Гитлера и Риббентропа: помимо личной обиды, он яснее, чем Муссолини, видел опасность, которую таило в себе беспрекословное следование в фарватере гитлеровской политики. С этого момента антигерманские настроения итальянского министра иностранных дел стали быстро прогрессировать. Впрочем, это не мешало ему послушно исполнять приказы Муссолини, давая волю своим чувствам лишь в кругу близких ему людей. Чиано оказался в странном положении: с одной стороны, он был одним из главных создателей оси и экспансионистские цели итальянской внешней политики требовали укрепления этого союза, а с другой, – он боялся последствий и делал робкие попытки удержать Муссолини от вступления в большую войну.

В первый момент это казалось довольно легким: Муссолини был крайне обижен невниманием Гитлера. Он заявил, что его в настоящий момент интересует лишь «получить свою долю в Хорватии и Далмации», т. е. воспользоваться действиями Гитлера против Польши, чтобы попытаться расчленить Югославию. Однако через некоторое время Муссолини стали обуревать сомнения: он опасался, что Гитлер будет недоволен, если Италия останется в стороне, и даже высказывал опасения, как бы его союзник в порыве гнева не напал вместо Польши на Италию.

К 25 августа, когда военные приготовления Гитлера не оставляли уже никаких сомнений относительно его намерений, Муссолини был окончательно убежден в необходимости «идти плечом к плечу» с Гитлером. Он распорядился в течение ночи подготовить приказ о всеобщей мобилизации. Фашистская Италия готовилась вступить в войну, которую начинал Гитлер. Чиано записал в дневнике: «Муссолини решил вступить в войну немедленно. Бороться беспополезно: я смиряюсь»^[276]. Внезапно все изменилось, и произошло это по воле Гитлера. Вечером 25 августа в Рим прибыло послание, в котором Гитлер давал понять, что нападение на Польшу последует в ближайшее время, и просил «понимания с итальянской стороны». Можно было по-всякому толковать эту фразу, но было ясно, что Гитлер не требует немедленного военного вмешательства Италии. Муссолини решил вступить со своим партнером в торг. На следующий день он собрал начальников штабов трех родов войск и приказал им составить список военных материалов, необходимых для того, чтобы Италия была способна вступить в войну. При этом он дал понять, что стесняться в этом случае не следует. В результате получился документ, который, по выражению Чиано, «был бы способен убить быка, если бы он умел читать». В нем значилось 170 млн. тонн военных материалов, для транспортировки которых понадобилось бы 17 тыс. железнодорожных эшелонов. Этот список Муссолини тут же направил Гитлеру, сопроводив его посланием, в котором говорилось, что Италия не готова к войне и может выступить только, если ей будут предоставлены перечисленные военные материалы и сырье^[277].

Это было заведомым вымогательством; и при всем желании Германия не способна была выполнить требования итальянцев. В ответе, прибывшем 27 августа, Гитлер просил лишь задержать сообщение о решении Италии соблюдать нейтралитет, продолжать мобилизационные мероприятия, для того чтобы держать в напряжении Францию и Англию. Муссолини согласился на эти условия. Он отменил приказ о всеобщей мобилизации, однако была предусмотрена серия мероприятий, которые показывали готовность Италии выступить: призвана часть офицеров запаса, в городах начались учебные воздушные тревоги. 1 сентября 1939 г., в день начала войны, от имени совета министров было опубликовано официальное коммюнике о том, что Италия сохраняет нейтралитет и «не возьмет на себя инициативу начала военных действий». Последняя фраза была заведомо ложной, поскольку Муссолини торжественно обещал Гитлеру за несколько дней до этого, что Италия вступит в войну «через некоторое время».

Известие о том, что Италия воздержалась от вступления в войну, было встречено с явным облегчением в стране. Помимо естественного стремления к миру это чувство было вызвано сознанием, что подобный шаг ослаблял солидарность с гитлеровской Германией, союз с которой не пользовался никакой популярностью. Все оппозиционно настроенные группы населения хорошо понимали, что победа Германии в войне намного осложнила бы борьбу за свержение фашизма в Италии. Никто не ставил объявление нейтралитета в заслугу фашистскому режиму: всем было ясно, что Муссолини был вынужден пойти на этот шаг против своей воли.