Текст книги "История Италии. Том III"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Сергей Дорофеев,Борис Лопухов,Нелли Комолова,Цецилия Кин,Владимир Горяинов,Георгий Филатов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 41 страниц)

Понятия неореализма и литературы Сопротивления неразделимы. Возможно, правильнее говорить даже не о неореализме, а о реализме в его итальянском варианте. Некоторые характерные особенности этой литературы, ее полемический заряд, пристрастие к резким, без полутонов, краскам объясняются тем взрывом народного гнева, тем отвращением к фашистской лжи и демагогии, которые накапливались и созревали постепенно и вырвались на свободу во время Сопротивления. Нет сомнения в том, что антифашистская революция 1943–1945 гг. была не только политической, но и моральной революцией. Итальянская литература и сейчас, в 70-е годы, постоянно возвращается к антифашистской теме, и это понятно и необходимо. А тема Сопротивления – в ином звучании, в иных исторических условиях – присутствует и в литературе наших дней.

Развитие литературного процесса нельзя рассматривать вне теснейшей связи с общеисторическим развитием, и в некоторые периоды это проявляется особенно ярко. Действительность оказалась гораздо сложнее, чем думали представители передовой итальянской интеллигенции в первые послевоенные годы. Если сравнить мироощущение людей поколения Кальвино в середине 40-х и середине 50-х годов, нельзя не заметить, что итальянская интеллигенция была охвачена чувством разочарования. В период огромного общественного подъема очень многие итальянцы, в частности многие деятели культуры, верили, что все острые социальные проблемы, все беды, трудности и несправедливости скоро будут полностью разрешены и устранены. Однако уже начало 50-х годов ознаменовалось наступлением монополий, временным спадом рабочего движения и растущей клерикализацией. С этим связан и кризис неореализма. В марте 1954 г. в первом номере только что начавшего выходить марксистского журнала «Контемпоранео» было четко сказано, что «первоначальные основы, на которых зиждилось искусство реализма, уже исчерпали себя». Несколько позднее был выдвинут тезис о сознательности творческого акта, об «искусстве разума». Развивая положения Антонио Грамши о «новой литературе», итальянская марксистская критика стала настойчиво призывать к созданию «литературы идей». Это предполагало более высокую ступень познания действительности и более четкую идейную позицию, чем та, которую занимало большинство художников-неореалистов. Приближались 60-е годы. Изменился облик страны, произошли значительные сдвиги и перемены в ее экономике и социальной структуре. Так называемое экономическое чудо поставило в порядок дня новые проблемы. Это в полной мере относится и к культуре, в первую очередь к литературе.

В середине 50-х годов французский писатель и критик Доминик Фернандес опубликовал интересную, во многом спорную книгу «Итальянский роман и кризис современного сознания». Он утверждал, что после войны итальянская культура вступила в эпоху нового Ренессанса, причем интеллектуальное и литературное возрождение современной Италии берет свое начало в марксизме, марксизме в широком смысле этого слова. Замечание это справедливо. Разумеется, нельзя ставить в один ряд писателей различных взглядов, несхожих по творческому почерку. Однако развитие литературного процесса в Италии отличается некоторыми характерными особенностями: за редкими исключениями (мы не говорим сейчас о католиках) цвет итальянской культуры примыкает к левым политическим партиям и течениям. В той или иной степени большинство прогрессивных итальянских писателей и критиков восприняло идеи марксистской философии. Сделаем оговорку: речь идет о том самом «марксизме в широком смысле слова», о котором писал Фернандес. Но и это крайне важно.

В конкретных условиях послевоенной Италии проблема взаимоотношений политики и культуры (и после того, как перестал выходить «Политекнико») возникала постоянно. Были годы, когда позиция ИКП в ее взаимоотношениях с интеллектуалами – коммунистами и некоммунистами – отличалась некоторой жесткостью. Однако после XX съезда КПСС положение решительно изменилось. Коммунисты провели широкую дискуссию, посвященную марксистской культуре в Италии. Участников дискуссии объединяла глубокая уверенность в неминуемой победе социализма в их стране, они говорили о необходимости выработки единой платформы левых сил по вопросам культуры. Дискуссия была чрезвычайно интересной, выступавшие не останавливались перед переоценкой многих устаревших ценностей и откровенно признавали, что левая итальянская культура значительно отстает от требований, выдвигаемых самой жизнью. Отчетливо ставилась задача искать пути преобразования современного искусства в социалистическое искусство гибко, тонко и серьезно, считаясь с национальной традицией. В «Контемпоранео» был помещен цикл важных статей, посвященных литературе. В одной из них Салинари писал: «Без сомнения, в эти послевоенные годы мы постигали окружающий нас мир и стремились завоевать его при помощи оружия научных, исторических, социологических и философских исследований, хроники и документации или романа и кинематографии, которые по природе своей ближе к документации и к хронике, нежели поэзия. Может быть, было и невозможно поступать иначе: мир изменялся так быстро и так драматически, что нужно было каким-то образом запечатлевать отдельные моменты, почти фотографировать их, в надежде, что впоследствии удастся спокойно воссоздать все эти события и проникнуть в самое глубинное их значение. Может быть, мы чувствовали, что самой срочной была задача преобразовать старую культуру, покоившуюся на «поэзии вчерашнего дня», и создать другую культуру, более передовую и современную, создать иную духовную атмосферу, иное видение и восприятие мира. Может быть, в области поэзии дело «разрушителей» было более трудным и тяжелым, так как они столкнулись с длительной традицией»^[782].

Затем Салинари пишет о том, что «спор между гуманитариями и техниками, между Югом и Севером, между промышленной и сельской цивилизацией уже разрешен. Победили техники, Север, промышленная цивилизация, победили (само собой разумеется) качественно, как тенденция, в сознании наиболее передовых людей… Проблема, о которой мы говорим, стоит сегодня внутри новой культуры и новой цивилизации: литератор, который противопоставляет свои настроения или свои грезы захватывающему ритму событий, жизни, новых открытий, – умер. Он умер в сознании новый поколений»^[783]. Салинари пишет, что начиная от истоков итальянской литературы и вплоть до 40-х годов XX в. всегда существовали и противоборствовали два течения: прогрессивное, которое стремилось создавать искусство, связанное с жизнью, и консервативное, которое вело к мистике или формализму, когда отдавалось предпочтение слову перед понятием, субъекту перед объектом, индивидуальному, а не всеобщему, форме перед содержанием. Но теперь положение иное. «Вся послевоенная культура устремлена к действительности. Опьяняются конкретным и реальным, изобретают все новые и наиболее эффективные приемы, чтобы проникнуть в самые сокровенные глубины действительности. Большинство сознает свой долг и ответственность. Водораздел между прогрессом и реакцией в современной культуре не проходит уже по линии ухода от действительности или приближения к ней, речь идет о двух различных отношениях к этой действительности. Одни стремятся уничтожить человека, которому противостоят вещи, сооружения, машины, сложная и непонятная структура современного общества, – это новая форма бегства от жизни, мистика вещей, обожествление «объективных законов». Другие хотят спасти человека от процесса превращения в машину, не возвращаясь в то же время к мифу о примитиве, об упрощенстве, о бегстве в деревенскую тишь, в мир грез, – но оставаясь внутри этого процесса, стремясь понять его законы и установить таким образом правильное диалектическое взаимоотношение между субъектом и объектом, между вещами и человеком».

С самого начала своего существования «Контемпоранео» боролся против вульгарного понимания реализма, предостерегая против произведений, в которых все было направлено вовне и забывался человек с его чувствами и переживаниями. Речь шла, разумеется, не только о поэзии, но об «экзамене совести» всего реалистического искусства Италии; коммунистическая партия должна была в эти переломные годы выработать наиболее гибкую и отвечающую современным требованиям линию в борьбе за новую, социалистическую культуру. Кризис традиционной культуры в конце 50-х – начале 60-х годов стал очевидным. То же самое надо сказать о католической культуре. В январе 1960 г. на IX съезде ИКП Тольятти четко сформулировал позицию партии. Он сказал: «Мы отвергаем методы фанатизма, нетерпимости, преследования за мысль, присущие клерикализму и реакционной культуре класса, который скрывает, выступая под флагом антикоммунизма, свою органическую неспособность вооружить нацию для великого соревнования, ведущегося сегодня между народами. Мы сознаем, что решающий политический опыт подтвердил превосходство нашей доктрины, нашего миропонимания, и мы не думаем, что разрядка должна означать смешение разных идеологий. Однако мы хотим, чтобы это превосходство было ясным при свободном споре между различными концепциями в свете потребностей нашей национальной жизни. Враги, против которых мы боремся, – это обскурантизм, страх перед новым и перед ответственностью, плоский консервативный конформизм, бегство мысли в агностицизм, в общие места – вместо смелых поисков нового и настоящего. Мы не боимся никакого сопоставления наших взглядов со взглядами тех, кто искренне стремится познать реальность и узнать правду, потому что к этому же стремимся и мы. Нет таких проявлений мысли, культуры, искусства, которые мы отвергли бы исходя из заранее установившихся предубеждений, не только потому, что все они чему-нибудь могут нас научить, но и потому, что сейчас должны быть разрушены все искусственно созданные холодной войной барьеры и культурная жизнь должна приобрести новый размах, европейский, мировой. Антикоммунизм должен предстать перед всеми – и прежде всего благодаря преодолению нами сектантского догматизма– как отвратительная гнусность»^[784].

* * *

Это программное выступление лидера итальянских коммунистов имело тем большее значение, что как раз в эти годы и в католическом мире началось очень интересное движение. После того как папа Иоанн XXIII издал 15 мая 1961 г. знаменитую энциклику «Матер е магистра», которую по праву считают очень смелой и решительной попыткой преодолеть исконный консерватизм католической церкви в социальных вопросах, ХДП созвала в Сан-Пеллегрино свой первый идеологический конгресс. В нем приняли участие около 1,5 тыс. представителей демохристианской элиты: ученые, политики, деятели католической культуры. Мне кажется, не будет ошибкой сказать, что этот конгресс был наивысшей точкой в истории итальянской католической общественной мысли XX в. Нашлись, разумеется, ярые клерикалы, заявлявшие, например, что коммунистическая партия вообще не имеет права на существование в условиях демократического государства. Но не они задавали тон. Левый католик Луиджи Гранелли поставил вопрос четко: история сложилась так, что новая итальянская реальность создана блоком сил, принимавших участие в Сопротивлении. Они совместно заложили основы демократического государства. Но только два больших течения, две главные политические силы в состоянии обеспечить устойчивость нового общества: «Нравится вам это или не нравится – это только движение католиков и марксистское движение»^[785].

Мы говорили о колоссальных возможностях и средствах, об огромном влиянии католической церкви в Италии. Надо отдавать себе отчет в громадной, разветвленной и глубоко продуманной системе агитации и пропаганды, которой располагают итальянские католики. Достаточно сказать, что в стране выходит свыше 20 ежедневных католических газет, общий тираж которых превышает миллион экземпляров. Кроме того, великое множество еженедельных, двухнедельных и ежемесячных журналов, рассчитанных на все категории читателей. Самые образованные читатели имеют в своем распоряжении примерно 40 журналов. Вся эта печать в общем «традиционна», и в конечном счете ее целью является борьба за души. Но было бы неправильным представлять себе все это очень прямолинейно. С одной стороны, церковь прибегает к элементарным и грубым приемам воздействия на массы. С другой – в ее арсенале немало искусных, тонко разработанных методов, аргументов, соблазнов. Теоретический орган ордена иезуитов, журнал «Чивильта каттолика» уделяет большое внимание вопросам культуры. Сотрудники его редакции – крупные специалисты по самым различным вопросам права, социологии, экономики, политики, искусства.

Один из представителей «модернистского» направления среди католической интеллигенции, Марио Гоццини, заявил однажды, что в такой стране, как Италия, где происходит борьба между католической культурой, традиционной светской буржуазной культурой и марксистской (т. е. демократической) культурой, должна в конечном итоге победить католическая культура. Она должна пойти на некоторые компромиссы и включить в себя «наиболее ценные аспекты» традиционной светской культуры. Если она сделает это – ей удастся одержать верх над марксистской идеологией.

Однако обе знаменитые энциклики папы Иоанна XXIII, идеологический конгресс в Сан-Пеллегрино и борьба идей на сессиях Вселенского собора свидетельствуют о том, что лучшие умы католической церкви понимают одну несомненную истину: в историческом смысле католическая церковь самым серьезным образом отстала и многое проиграла из-за своего реакционного консерватизма.

В последние годы мы присутствуем при интереснейшем процессе усиления движения левых католиков, которые ищут путей для сближения с демократической культурой, понимая, что речь может и должна идти не о «победе» над нею, но о диалоге, необходимость которого подсказывает сама жизнь.

В начале 60-х годов в Италии начала развиваться культурная индустрия на американский манер. Различные круги буржуазной интеллигенции предлагали разные методы решения культурных проблем, но ни один из них не отвечал реальным потребностям общества. Марксисты ясно понимали, что культура американского типа становится предметом массового потребления и в то же время орудием для «мистификации» масс. Был еще один аспект культурной индустрии: ее стремление поглотить независимо настроенных интеллигентов, полностью включить их в систему, сделать пассивным и послушным орудием. Поэтому задача отстаивать свободу культуры становилась еще более конкретной и настоятельной. В ноябре 1962 г. на X съезде ИКП Тольятти говорил о том, что старая, замкнутая в себе аристократическая культура безвозвратно ушла в прошлое и что после войны марксизм утвердился в Италии как самое живое, самое глубокое идейное течение, способное осознавать динамику общественного развития.

«Марксизм, – сказал Тольятти, – это теория, которая не боится, а, напротив, хочет сопоставить себя с другими течениями современной мысли… Сопоставление с другими течениями не может сводиться к предвзятому догматическому отрицанию.

Надо проводить дебаты по существу путем диалога, в процессе которого будут проявляться новые и положительные моменты, определившиеся благодаря развитию мысли и отвечающие новой человеческой и социальной реальности. Чем мы сильнее в своей принципиальной позиции, тем более надо уметь вести этот диалог и эти поиски. Поэтому велика ответственность, лежащая на наших ученых и деятелях культуры. Речь идет об ответственности перед самими собой и перед всей партией также и потому, что мы не считаем, что руководящим политическим органам надлежит выносить свое высшее суждение по специфическим вопросам»^[786].

Такую принципиальную и гибкую позицию заняла ИКП в вопросах культуры в момент, когда в порядок дня встала тема о судьбе человека в «неокапиталистическом государстве благоденствия». С начала 60-х годов тема взаимоотношений между культурой и «индустриальным обществом», взятая в различных ракурсах, почти не сходит со страниц итальянской печати. Вполне очевидно, что взаимоотношения между политикой и культурой, проблема impegno, совпадение или, напротив, несоответствие гражданских и эстетических позиций художника, – весь этот сложный комплекс явлений и проблем создал положение, существенно отличавшееся от того, которое сложилось в первые послевоенные годы. Характерным представляется повышенный интерес к анализу, к теории, стремление осмыслить окружающую действительность и роль интеллигенции.

Тема «Индустрия и литература» в различных формулировках то и дело появлялась в первой половине 60-х годов, потом – неразрешенная – она исчезала, чтобы через некоторое время возродиться вновь. Впервые как одна из фундаментальных тем она предстала в 1961 г. на страницах «Менабо», журнала, основанного Витторини и Кальвино. Сама постановка вопроса была симптоматичной: левые деятели культуры осознали, что для лучшего понимания динамики развития литературы и искусства надо отталкиваться от новых форм развития капитализма в Италии и новой расстановки классовых сил. Своеобразие обстановки, сложившейся в стране, обусловлено в значительной степени боевым духом и высоким уровнем гражданского самосознания рабочих. Понимание того, что именно рабочее движение защищает «свободу для всех», укореняется в сознании многих представителей интеллигенции.

«Неокапитализм» ведет идеологическое наступление, пытаясь создать и утвердить систему духовных ценностей, которая могла бы помочь ему в борьбе за души людей. Он максимально использует все средства распространения массовой культуры: телевидение, кино, радио, иллюстрированные еженедельники, выходящие огромными тиражами, и т. д. В 1964 г. журнал «Нуови аргоменти» обратился к некоторым деятелям культуры с десятью вопросами на тему «Неокапитализм и литература». Опубликованные в журнале ответы очень интересны. Вот несколько повторяющихся в разных вариантах мотивов: «Человек начал исчезать из романа тогда, когда он начал исчезать из мира»; «Безликий персонаж рождается не в литературе, а в мире, где живут люди»; «Человек в неокапиталистическом обществе существует как потребитель, т. е. является частицей продукции, одним из компонентов капитала».

Один из участников дискуссии, Ренцо Россо, заявил: «Сейчас как-то не принято называть капитализм его собственным именем. Капитализм прячется за институтами, организациями, течениями мысли, религиями, это очевидное доказательство его абсолютной аморальности. Он выступает как «экономика свободного рынка», «прогресс в свободе», «защита демократии», «свободный мир», «христианские ценности», – и все это потому, что большинство людей в мире рассматривает его как нечто постыдное». Это замечание Россо очень любопытно, тем более что, по его убеждению, сущность сегодняшнего капитализма ничем не отличается от сущности вчерашнего, относиться ко всему этому «нейтрально» невозможно, и прежде, чем рассуждать о надстройках, следует точнее определить, каков базис. Витторини во время этой дискуссии решительно напомнил о том, что общество разделено на классы и существует такой важнейший фактор социальной жизни, как классовая борьба. Если сегодня, в условиях «неокапитализма», жизненный уровень рабочих возрос, это объясняется отнюдь не доброй волей капиталистов. Причина совсем иная: в игру вмешалось сильное и организованное рабочее движение. Именно объединенные рабочие, особенно в развитых капиталистических странах, внесли поправку в законы капиталистической эксплуатации.

Как раз в 60-е годы многие итальянские писатели, исходя из различных идейных и эстетических позиций, настойчиво обращаются к производственной теме. Они стремятся осознать психологию индустриальных рабочих, их мораль, влияние среды на формирование характеров, пытаются вникнуть в проблематику рабочего движения в Италии. В художественной прозе, в поэзии и в эссеистике непосредственно отражается позиция творческой интеллигенции перед лицом сегодняшней итальянской действительности: конформизм или многообразные проявления антиконформизма, пассивное подчинение или бунт. За последние годы на наших глазах создается новый, еще не получивший названия литературный жанр: в произведения итальянских писателей входит почти что незавуалированная социология, пропущенная через эмоциональное восприятие автора, зачастую поднимающегося до сарказма, до страстного пафоса обличения и гнева. Со страниц книг встают наши современники, итальянцы 60-х годов, порой удивительно схожие между собой и уже одним этим «типологическим» повторением подтверждающие свою достоверность. Встают рабочие, протагонисты и жертвы так называемого индустриального общества. Встают безработные – те, кто самым фактом своего существования разоблачает миф о «государстве благоденствия». Встают и интеллигенты.

Среди писателей, которые глубже других вошли в проблематику рабочего движения, есть много талантливых людей. Некоторые из них сами годами работают в системе промышленности, у них есть непосредственный, личный опыт, впечатления, наблюдения, они располагают фактами, полученными не из вторых рук. Назовем Оттьеро, Оттьери. Это мыслящий писатель, демократ и антифашист, в нем нет наивного прекраснодушия либерала, он ясно видит ложность идеи классового сотрудничества, мы встречаем у него важную мысль о том, что «проблемы служащего очень сходны с проблемами рабочего». Разница заключается в том, пишет Оттьери, что у рабочего страх экономический, а у нас психологический. Книги Оттьери («Сжатое время», «Доннарумма идет на приступ», «Индустриальный дневник», «Повседневная ирреальность») свидетельствуют о его проницательности и искренности, но также и о глубокой противоречивости его взглядов. Некоторые рассуждения Оттьери, например, о том, что у коммунистов не только идеология «агрессивная», но даже и характеры «агрессивны», некоторые наивные и даже обывательские рассуждения о тактике ИКП, вызывают чувство недоумения и горечи. К чести Оттьери следует, однако, заметить, что, каковы бы ни были его расхождения с коммунистами, он с неизменным уважением пишет об их преданности делу рабочего класса.

Чрезвычайно интересен роман известного прозаика Джованни Пирелли «По поводу одной машины»^[787]. Тема его – человек в мире «индустриальной реальности». Книга проблемная в полном смысле слова, в ней переплетаются элементы романа и художественной публицистики, острой, смелой, колючей, в чем-то пристрастной и односторонней, но в высшей степени актуальной. Герои книги – рабочие, техники и в большой мере – машины. Подобно Оттьери и некоторым другим наиболее честным и чутким прозаикам и поэтам, Пирелли пытается поглубже заглянуть в самую суть человеческих и социальных проблем, возникающих в «неокапиталистическом» обществе. Настроен писатель мрачно и пессимистично. Сегодняшняя «индустриальная реальность», такая, какой она сложилась в Италии, вызывает в Пирелли протест, недоверие и злую иронию. И в то же время наряду с разочарованием и скепсисом мы чувствуем душевную боль писателя, его острую жалость к людям.

В книге много спорного; это насквозь политизированный роман, очень интересный, но очень жестокий и крайне пессимистический. Сильно преподнесена в романе тема «хозяев». Глава фирмы, о которой идет речь, обладает поистине мертвой хваткой. В разговоре с одним из своих инженеров он заявляет, что первая фаза промышленной революции закончилась, начинается вторая, и теперь успех зависит не от госдепартамента или Международного банка, но от энергии и инициативы самих промышленников и высшего технического персонала, а между тем промышленники еще не создали внутри своего класса, а также в международном масштабе авангард, сознающий подлинные свои функции.

Тема «хозяев» с большой силой звучит в творчестве еще одного талантливого итальянского прозаика, Гоффредо Паризе. В 1965 г. вышел в свет его роман, так и названный «Хозяин»^[788], и привлек к себе большое внимание в Италии и за границей. Один из двух героев романа, хозяин крупной фирмы, доктор Макс, одержим идеей превратить фирму в нечто вроде религиозной общины – со своими мифами, со своим божеством, со своей паствой. Если довести идею до логического конца, божеством оказывается хозяин, а паствой – подчиненные. Доктор Макс, убежденный, что заботится об интересах всего человечества, стремится создать тип идеального подчиненного, который будет отличаться абсолютным послушанием и преданностью, работа во имя интересов фирмы для такого подчиненного – не только долг, но и радость, смысл всего его существования. В конечном итоге подчиненный должен превратиться в не что иное, как «человека-вещь». Эту тему Паризе разрабатывал в различных вариантах – не только в романе. Сам он писал однажды, что многие называют его пессимистом, но кто эти многие? «Та самая буржуазия, которая целиком виновата в создавшемся положении, те самые промышленные тузы, которые до того наводнили западный мир предметами потребления, что в последние годы человек оказался погребенным под ними, утонул в море вещей. Естественно, ритм человеческой жизни нарушился, стал искусственным, механическим. В итоге сам человек низведен до уровня «вещи», стал вещью среди вещей».

Мы видим, таким образом, что и в теоретических дискуссиях, и в художественных произведениях итальянской литературы 60-х годов с разных точек зрения рассматривается одна и та же тема отчуждения человека в страшном мире, созданном так называемой цивилизацией потребления. Конечно, эта тема не является прерогативой одной лишь итальянской культуры (мы встречаем ее во французской литературе, например), она связана со всем ходом исторического развития и развития культуры и общественной мысли в странах Запада. Можно было бы назвать еще немало имен итальянских писателей, так или иначе связанных с этой тематикой: Лючано Бьянчарди, Либеро Биджаретти, Джованни Арпино, Инизеро Кремаски, Паоло Вольпони. Список нетрудно увеличить, но нам важно лишь отметить тенденцию.

Особо надо сказать о творчестве писателя и социального реформатора Данило Дольчи, лауреата Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами». С литературной точки зрения его книги – продолжение лучших и благороднейших традицией неореализма. Как писатель, как общественный деятель и как человек Дольчи может служить примером самого высокого impegno. Роль Дольчи в борьбе за создание сколько-нибудь сносных условий человеческого существования для сицилианских крестьян, его борьба против мафии, его расследования и анкеты, голодовки, его бесстрашие и целеустремленность поразительны.

Говоря о развитии литературного процесса в Италии в конце 50-х – первой половине 60-х годов, надо отметить сильнейшее влияние русской классики, в особенности Гоголя и Достоевского. Гоголевские традиции особенно сильны у многих писателей, пытающихся осмыслить «неокапиталистическую» действительность. Среди них много одаренных прозаиков: Карло Монтелла, Нино Палумбо, Аугусто Фрассинетти, Лючио Мастронарди. Есть и несколько очень интересных поэтов, в частности Витторио Серени и Джованни Джудичи. Тонкими поэтическими средствами пытаются они приподнять завесу над миром, стремящимся превратить человека в вещь, и противопоставить громадной власти этого мира высшие нравственные и художественные ценности.

Еще в середине 50-х годов журнал «Оффичина» заговорил о «неоэкспериментализме». В февральском номере за 1956 г. этот термин впервые выдвинул Пазолини в статье «Стилистическая свобода». По его мнению, в современной итальянской литературе существуют две основные группы: неореалисты и неогерметики. Новое движение неоэксперименталистов Пазолини делил на две подгруппы. Первая из них, так сказать, расшатывает основы неореализма и неогерметизма, действуя отчасти «изнутри». Вторая состоит из «чистых эксперименталистов», которые, по убеждению Пазолини, отличались такой лингвистической одержимостью и таким напором, что могли стать силой «разрушения и анархии», а может быть, и подлинными новаторами.

В 1957 г. бывший герметик Лючано Анчески стал главным редактором нового миланского журнала «Верри», который интересовался преимущественно лингвистикой, философией, эстетикой и  поэзией. В конце 50-х – начале 60-х годов в Генуе, Флоренции, Болонье и других городах возникли журналы, занимавшиеся вопросами искусствознания и эстетики. В эти годы постепенно подготовлялась почва для предстоявшего объединения неоавангардистов. Именно журнал «Верри» был ядром, из которого в октябре 1963 г., после конгресса в Палермо, торжественно открытого Лючано Анчески, организационно оформилась «Группа 63».

Возникновение «Группы 63» ознаменовалось большим шумом и яростными спорами, причем тон этих споров носил такой острый характер, что выходил за рамки обычных творческих дискуссий. Внутри самой «Группы 63» также не было единой точки зрения по основным вопросам развития левой итальянской культуры. Эти противоречия выявились уже на конгрессе в Палермо. Один из видных участников «Группы 63», Альфредо Джулиани, считал, что общепризнанное разделение литературы на традиционную и авангардистскую не вполне точно, так как в терминах не отражено самое главное различие: отношение к языку. Литература авангарда движется и развивается внутри тройственной стихии языка, существующей сейчас в Италии: традиционный литературный, современный литературный и общеупотребительный разговорный. По мнению Джулиани, авангардистские течения возникают тогда, когда люди отказываются признавать правильными общепризнанные истины и начинают совершенно по-новому воспринимать все явления, происходящие в мире. Иными словами, наступает момент, когда «нормальное» на самом деле становится «нереалистическим». Кроме того, согласно Джулиани, в то время как традиционная литература основывалась на постижении жизни, авангардистская – основывается на воображении.

Другой лидер «Группы 63» (может быть, играющий в ней самую видную роль), Эдоардо Сангуинетти, считает себя марксистом. По вопросам теории он выступал много раз, анализируя связи неоавангардии с так называемым историческим авангардом, пытаясь определить социальные корни новых течений. Однажды он написал, что «авангардия основана на двух главных элементах: героико-патетическом и циническом, но в исторической действительности оба эти элемента прочно объединены, ибо – структурно и объективно – они являются одним и тем же»^[789]. Сангуинетти заявил также, что авангардию нельзя рассматривать и осознавать «с точки зрения непосредственно классовой, т. е. прямо политической» и надо учитывать как эстетические и психологические, так и практические факторы. Отчасти солидаризируясь с Джулиани, Сангуинетти неоднократно заявлял также, что буржуазная идеология точно установила границы «нормального», «рационального» и «иррационального», к которому относятся капризы воображения, мечты и безудержная игра фантазии.