Текст книги "История Италии. Том III"

Автор книги: Сергей Сказкин

Соавторы: Сергей Дорофеев,Борис Лопухов,Нелли Комолова,Цецилия Кин,Владимир Горяинов,Георгий Филатов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 41 страниц)

Программа повторяла уже известные положения футуризма как культурного и политического движения, манифест был интереснее. В нем было 11 пунктов и выдвигался лозунг «революционного национализма». Первый набросок этой программы был опубликован еще 11 февраля за подписью Маринетти, по-видимому, в каком-то незначительном футуристическом издании. «Гридо дель пополо» явно получил экземпляр, так как и Грамши 16 марта 1918 г. откликнулся заметкой «Кавур и Маринетти». Программа представляется Грамши просто-напросто перепевом либеральной программы Кавура, а о футуристах он отзывается иронически: «Маринетти и его банда обезьян»^[755].

Полный текст манифеста с цензурным пропуском в том пункте, где выражаются самые яростные антиклерикальные взгляды, опубликован был в книге Ренцо Де Феличе. В манифесте – апология национализма, некоторые существенные социальные требования. Особый абзац посвящен взаимоотношениям создаваемой политической партии и художественного футуристического движения. «Футуристическая политическая партия, которую мы сейчас основываем и организационно оформим после войны, будет совершенно обособленной от художественного футуристического движения. Это последнее будет продолжать свое дело омоложения и укрепления итальянского творческого гения. Художественное футуристическое движение неизбежно оказывается впереди медленной восприимчивости народа. Поэтому оно остается авангардом, зачастую сталкивающимся с противодействием большинства, которое не может понять его изумительных открытий, резкости его полемических выражений и безрассудно смелых порывов его прозрений. Футуристическая политическая партия, напротив, понимает насущные потребности и точно отражает самосознание всего общества в его гигиеническом (это один из старых и наиболее гнусных лозунгов футуристов: «война – единственная гигиена мира!» – Ц. К.) революционном порыве. К футуристической политической партии смогут примкнуть все итальянцы, мужчины и женщины любых классов и любого возраста, также и те, кто не имеет склонности к  каким бы то ни было художественным и литературным концепциям^[756].

Все это было принято не очень серьезно; префект города Рима писал в донесении, что на отношение к манифесту повлияли «все экстравагантности, отличавшие в прошлом футуристическое искусство и литературу». Однако уже в декабре 1918 г. в различных городах Италии начали организовываться футуристические фаши, а в феврале 1919 г. их насчитывалось около 20. Футуристам удалось установить связи и обеспечить свое влияние среди ардити. Марио Карли, один из редакторов «Рома футуриста», уже в первом номере журнала обращался к ардити с призывом: «Ко мне, «черные петлицы»!»^[757]. Футуристы старались и небезуспешно – установить параллель между ардити военного времени и футуристами мирного периода. По мнению Ренцо Де Феличе, футуристы в социальном и идеологическом отношении представляли довольно однородную массу; среди них было много буржуа, получивших университетское образование. Напротив, ардити были разнохарактерной группой, они происходили почти из всех классов населения, и, за немногим исключением, их культурный уровень был очень низким. Их объединяло физическое мужество, презрение к смерти – «анархиствующий индивидуализм». В 1919–1920 гг. большинство ардити примыкало к футуристам, даннунционистам и фашистам. Однако из рядов бывших ардити вышли и антифашисты.

В первой ассамблее, созванной Муссолини 23 марта 1919 г. в Милане в особняке на площади Сан-Сеполькро, участвовали Маринетти и некоторые другие футуристы. Как известно, с этого дня ведет свою историю организация «Фашистские боевые отряды». Маринетти принимал активное участие и в выработке «программы Сан-Сеполькро», которая была опубликована 28 августа 1919 г. Программа во многих пунктах напоминала программу футуристической политической партии и казалась бы революционной, не будь в ней требований интервенционистского порядка. Фашизм использовал недовольство бывших фронтовиков. Еще во время войны Муссолини писал, что аристократию завтрашнего дня составят люди, сидящие сегодня в окопах. Когда к власти придут те, кто вернется с фронта, они дадут новый смысл всем понятиям. Изменятся понятия республики, демократии, радикализма, даже социализма. «Это может быть, например, антимарксистский и национальный социализм. Миллионы тружеников, которые вернутся к бороздам на полях после того, как бороздили траншеи, осуществят синтез антитезы: класс и нация».

В одном ряду с футуристами и ардити, с организаторами первых фаши (хотя полный знак равенства между ними ставить нельзя) стоят даннунцианисты. Д’Аннунцио продолжал пользоваться громадной популярностью в некоторых слоях итальянского населения; во время войны он регулярно сотрудничал во влиятельной газете «Коррьере делла сера», занимавшей интервенционистскую позицию. Одному итальянскому деятелю принадлежит меткое определение фашизма: это реставрация господства аграриев и капиталистов под аккомпанемент патриотической литературы в стиле Д’Аннунцио и шумовых эффектов Маринетти. За рамки этой статьи выходит история о том, как Д’Аннунцио 12 сентября 1919 г. во главе отряда своих легионеров высадился в Фиуме (теперь – Риека) и захватил там власть. Антонио Грамши в заметке «Национальное единство», помещенной в туринском еженедельнике «Ордине нуово», определил социальную суть этой авантюры^[758].

Внешне отношения между Муссолини и Д’Аннунцио представлялись самыми сердечными, но как предполагают многие итальянские историки, Муссолини страшился конкуренции Д’Аннунцио, пользовавшегося популярностью и внутри фашистской партии» Некоторые открыто заявляли, что «вождем фашизма должен быть Д’Аннунцио, а не Муссолини». Однако, как мы знаем, история сложилась иначе. Что касается Маринетти, то в лице Муссолини он встретил соперника, превосходившего его и умом, и политической хваткой, и умением использовать рекламу. Звезда Маринетти закатывалась: Муссолини больше импонировал тем, кто, не желая ограничиваться громогласными манифестами, расчищал путь к захвату власти кинжалом и дубинкой.

Вскоре после «ассамблеи Сан-Сеполькро», в апреле 1919 г., в Риме вышел первый номер ежемесячного литературного журнала «Ронда». Об атмосфере того времени хорошо написал один молодой итальянский литературовед: «Итальянская буржуазия находится в состоянии полнейшего кризиса, но у нее есть еще оружие, которое можно будет пустить в ход в решающий момент. В плане культуры это оружие – даннунцианизм и футуризм; именно они в худших своих проявлениях выражают идеологию зарождающегося фашизма»^[759]. Вся литературная атмосфера в Италии отравлена благодаря их давящему, разлагающему присутствию и влиянию. И вот возникает такой журнал, как «Ронда». Это – окоп, траншея, здесь хотят укрыться литераторы, деятели культуры, «та буржуазная интеллигенция, которая не дошла еще до того, чтобы восстать против своего класса, но в то же время отказывается принимать участие в авантюре какого бы то ни было рода и находит себе оправдание в том, что превыше всего ставит искусство, понимаемое как стиль»^[760].

«Ронда» в первом же номере четко сформулировала свою программу: решительная оппозиция к «вочеанскому неоромантизму», к даннунцианистам и футуристам. С окончанием войны кончилась и длительная полоса культурной изоляции. Страна бурлит. Группа деятелей культуры, объединившаяся вокруг «Ронды» (журнал возглавил поэт Кардарелли, бывший сотрудник «Марцокко» и «Воче»), стремится обрести какую-то стройную систему духовных ценностей, которые смогут дать точку опоры в окружающей зыбкой и сложной реальности. Эти духовные ценности рондисты хотят найти в возрождении классицизма, они обращаются к Петрарке, Леопарди, Мандзони. Рождается концепция самодовлеющей литературы, вопросы стиля выдвигаются как первостепенные. «Ронда» не желает заниматься ни политикой, ни общественной моралью.

«Ронда» выходила до 1922 г. и последовательно проводила свою литературную программу, противопоставляя риторике и низкопробному развлекательному чтиву, наводнявшему книжный рынок, серьезную отечественную и переводную литературу. И в этом заслуга «Ронды».

Но ко всему этому можно подойти и с другой точки зрения. Напомним: 1919–1922 гг. – классовые противоречия обостряются, растет угроза фашизма, в стране предгрозовая атмосфера. И в это время почти все писатели, группировавшиеся вокруг «Ронды», замыкаются в рамки фрагмента, лирической автобиографии. Надо сказать, что в годы, непосредственно предшествовавшие приходу фашистов к власти, значительная часть итальянской художественной интеллигенции сознательно или бессознательно пыталась уйти от жестокой реальности в «чистое искусство». Джорджо Лути пишет о сверхосторожности писателей «Ронды», о нежелании чем бы то ни было рисковать. Рондисты несут свою долю моральной ответственности за победу фашизма, потому что во имя «священных традиций искусства» они шли на явные, постыдные компромиссы, прятали голову под крыло и даже не пытались сопротивляться. Важнейший вопрос – об отношениях между обществом и культурой – встанет во всей остроте, когда фашисты захватят власть. Что же до «Ронды», приходится согласиться с точкой зрения Лути, утверждающего, что рондианский классицизм привел значительную часть итальянской интеллигенции к самоизоляции. Итальянский философ Эудженио Гарэн афористически сказал об этом периоде: как на грубой олеографии, по окровавленным траншеям шли под руку Муссолини, Д’Аннунцио и Маринетти.

Первый номер социалистического еженедельника «Ордине нуово» вышел в Турине 1 мая 1919 г. Именно в годы «Ордине нуово» Антонио Грамши начал разрабатывать основные вопросы социалистической революции в Италии; он много думал также о роли интеллигенции в общественной жизни и кое-что писал об этом. Впоследствии темы интеллигенции и культуры займут видное место в гениальных «Тюремных тетрадях». Еженедельник уделял много внимания проблемам пролетарской морали, образования, литературы и искусства, истории Италии. Рабочие читали и о Леонардо да Винчи и других великих художниках эпохи Возрождения, и о современных писателях – борцах и гуманистах – Роллане, Барбюсе, Максиме Горьком. Очень интересна одна заметка Грамши, в которой он отвечает журналисту Джузеппе Бьянки, обвинившему «Ордине нуово» в том, что его авторы мечутся «между холодными умозаключениями Ленина и лирическим эклектизмом Ромена Роллана». Грамши заявляет: «Да, мы поместили две вещи, написанные Ролланом, и не думаем, что между Лениным и Ролланом существует пропасть. Роллан предчувствует то, что Ленин доказывает: историческую необходимость Интернационала…

В этом смысле Роллан работает на благо коммунизма, он за единство рабочего класса, и мы испытываем к нему чувства благодарности и восхищения: он – Максим Горький латинской Европы»^[761]. Грамши и его товарищи так любили и ценили Роллана, что взяли эпиграфом для «Ордине нуово» его изречение: «Разум пессимистичен, воля оптимистична».

Суждения Грамши о Д’Аннунцио и о Маринетти представляют большой интерес. К Д’Аннунцио он относился с неизменным презрением. Что касается итальянского футуризма, он различал в развитии этого движения несколько стадий. Так, 8 сентября 1922 г., будучи в Москве, Грамши заявил, что до войны футуризм был популярен среди рабочих, что первоначально футуристы были против Д’Аннунцио и что ⅘ тиража футуристического журнала «Лачерба», достигавшего 20 тыс. экземпляров, расходились в рабочей среде. Однако после войны большинство видных футуристов стали фашистами, интеллигенты-футуристы настроены реакционно, а рабочие утратили интерес к прежним дискуссиям. Попутно Грамши сообщил, что в крупных промышленных центрах Италии созданы группы пролеткульта, которые стремятся пробудить творческий дух рабочих в области литературы и искусства^[762]. Еще за два года до этого, публикуя 14 июня 1920 г. в пьемонтском издании «Аванти!» статью А. В. Луначарского «Культура в социалистическом движении», Грамши сопроводил ее редакционным введением, в котором, в частности, говорилось: «Существуют ли уже элементы для создания искусства, философии, морали (нравов), свойственных рабочему классу?

Эту проблему надо поставить и разрешить: наряду с задачей завоевания политической и экономической власти пролетариат должен также поставить перед собой задачу завоевания интеллектуальной власти; он должен думать не только о том, как организовать политику и экономику, но и о том, как организовать свою культуру»^[763].

Грамши прекрасно понимал всю важность привлечения к организации новой культуры интеллигентов, близких к рабочему классу. Недаром он дружил и привлек к сотрудничеству в «Ордине нуово» молодого туринского либерала Пьеро Гобетти, который впоследствии, как и сам Грамши, стал одной из жертв фашизма. В трехтомнике избранных произведений Грамши, вышедшем на русском языке, немало говорится о Гобетти, но мы добавим к этому слова редакционной статьи «Агент-провокатор», помещенной в журнале «Фальче в Мартелло» 4 июня 1921 г. В этой статье Грамши буквально уничтожает некоего Марио Гуарньери, выступившего с гнусными личными нападками на сотрудников «Ордине нуово». Грамши пишет: «А либерал Гобетти? Он не член коммунистической партии. Это молодой человек, понявший величие русской Революции и ее вождей и написавший об этом несколько статей, какие социал-демократические пачкуны, конечно, не способны написать. Он не несет политической ответственности за «Ордине нуово». Он пишет об искусстве и литературе, содействует интеллектуальному воспитанию рабочего класса. Мы надеемся, что он все более будет убеждаться в том, что если либерализм означает развитие свободы и самостоятельности народа, если либерализм означает повышение политической активности отдельных людей, – то сегодня либерализм, как исторически конкретное понятие, живет лишь в международном коммунизме»^[764].

Издательская и публицистическая деятельность Пьеро Гобетти имела немаловажное значение в истории развития итальянской общественной мысли в критический период – после окончания первой мировой войны и в 20-е годы. Первый журнал Гобетти «Энерджие нуове» начал выходить в 1918 г., а первый номер еженедельника «Риволюционе либерале» вышел 12 февраля 1922 г. и выходил регулярно, подвергаясь после прихода фашистов к власти постоянным полицейским репрессиям. Когда положение стало совсем трудным, Гобетти решил создать литературное приложение к «Риволюционе либерале»: он надеялся, что ему легче удастся вести борьбу против фашизма не в чисто политическом, но в культурном плане. Первый номер приложения, названного «Баретти» в честь знаменитого критика XVIII в. Джузеппе Баретти, вышел в Турине 23 декабря 1924 г.

В изменившейся и резко ухудшившейся обстановке Гобетти хотел сделать все, чтобы сохранить моральную силу туринского антифашизма, те духовные ценности, переоценить которые просто невозможно.

Позиция Гобетти решительно отличалась от позиции писателей, группировавшихся вокруг «Ронды». В 1924 г. он весьма недвусмысленно высказался по этому поводу: «Все политики, все борцы. Или в свите хозяев, или в оппозиции. Те, кто находится посредине, отнюдь не являются независимыми или бескорыстными. Скептики угодны режиму»^[765]. Журнал «Баретти» отстаивал гуманистические и просветительские традиции великой культуры прошлого, соединяя это с требованиями, подлинного обновления. Гобетти рассматривал новый литературный журнал прежде всего как ответственную гражданскую трибуну. Можно представить себе какое значение для всей итальянской культуры тех лет имел самый факт существования этого журнала. Многим интеллектуалам именно «Баретти» помог подняться над двусмысленными формулами тех, кто считал, что творческая интеллигенция может остаться в стороне от событий. Муссолини ненавидел Пьеро Гобетти. После всех преследований, видя, что этот бесстрашный человек не сдается, сквадристы избили его до полусмерти и, наконец, в феврале 1926 г. вынудили эмигрировать в Париж. Он так и не смог оправиться от избиений и 16 февраля 1926 г. умер в парижской клинике в возрасте 25 лет. В «Тюремных тетрадях» Грамши мы не раз встречаем имя Гобетти. Очень интересно одно упоминание. Грамши пишет, что когда Пьеро Гобетти начал издавать журнал «Риволюционе либерале», самый термин «либерализм» стал интерпретироваться в более «философском» и более абстрактном смысле: «от концепции традиционного понимания свободы для индивидуальной личности переходят к концепции свободы коллективной личности, больших социальных групп»^[766].

* * *

После убийства Джакомо Маттеотти и так называемого государственного переворота 3 января 1925 г. стало очевидно, что фашистский режим перешел к открытой диктатуре. Именно в это время Муссолини задумал большую акцию, касающуюся интеллигенции. Ему нужно было изобрести что-либо очень помпезное, чтобы изменить впечатление о его режиме, сложившемся во всем мире после убийства Маттеотти. С этой целью в марте 1925 г. в Болонье был созван «Конгресс во имя фашистской культуры». Этому событию придавалось чрезвычайное политическое значение, хотели достичь публичного, громкого мира и соглашения между фашизмом и интеллигенцией или, как иронически писали сохранившиеся еще оппозиционные газеты, «между дубинкой и культурой». Это было не просто намеком, а прямой ссылкой на известную тираду крупного философа-идеалиста Джованни Джентиле, который связал свою судьбу с судьбой фашизма и договорился до того, что «всякая сила моральна, даже если это сила дубинки».

В конгрессе приняли участие свыше 250 деятелей культуры, среди которых было много профессоров. Из художественной интеллигенции наиболее полно были представлены футуристы – писатели, художники и поэты во главе с Маринетти. Однако и помимо футуристов было много известных писателей, историков и философов. Прений на конгрессе не было, только зачитывались доклады, охватившие довольно широкий круг тем. На конгрессе был принят «Манифест фашистской интеллигенции», стремившийся доказать, что фашизм может иметь свою культуру. В этом и заключалась основная политическая цель устроителей конгресса, и Муссолини в приветственной телеграмме писал, что конгресс в Болонье имеет большое историческое, культурное и политическое значение, ибо он «полностью опровергает нелепые басни, якобы интеллигентность и фашизм – понятия несовместимые»^[767].

«Манифест фашистской интеллигенции» был опубликован в газетах «в день рождения Рима», 21 апреля 1925 г. Этот документ решили перевести на основные языки и возможно шире распространять за границей. Текст писал Джентиле, никаких «теоретических и идеологических принципов фашистского движения» он не излагал, а лишь утверждал «религиозный характер фашизма». Манифест был типичным образчиком туманной риторики. 1 мая 1925 г. в оппозиционной газете «Мондо» был опубликован «Ответ итальянских писателей, профессоров и публицистов на манифест фашистской интеллигенции». Автором этого, как тогда выражались, «контрманифеста» был Бенедетто Кроче.

Позиция Кроче в те годы была сложной. О роли его в итальянской культуре нашего века подробно говорилось в предыдущем томе. Общеизвестно, что первоначально он поддерживал Муссолини и в сенате голосовал за доверие правительству. Однако впоследствии его отношение к чернорубашечникам решительно изменилось, и он возглавил либеральную антифашистскую оппозицию. «Контрманифест» Кроче был чрезвычайно осторожным и умеренным, несколько абстрактным, но морально вполне достойным документом. Основной смысл его заключался в том, что лучшие представители итальянской интеллигенции сочли своим долгом осудить фашистские насилия и как-то отмежеваться от режима. Это был протест, хотя и минимальный, так как в духе и стиле «контрманифеста» отразилась общая позиция либерала и аристократа мысли Бенедетто Кроче, заявлявшего, что нельзя смешивать политику и литературу, политику и науку и что истина заключается только в мысли, но не в действии. Разумеется, «контрманифест» Кроче не шел ни в какое сравнение с позицией Гобетти, с его гражданственностью, активностью, высоким пониманием сущности культуры и долга интеллигенции. Но даже и этот, столь осторожный манифест антифашистов вызвал ярость, издевательства и угрозы со стороны чернорубашечников. Фашистская пропаганда делала все, что могла, чтобы представить конгресс в Болонье как крупнейшую политическую и моральную победу режима Муссолини.

В следующем, 1926 г. дуче произнес несколько речей, посвященных проблемам литературы и искусства. В одной из этих речей он, хотя и в общих выражениях, изложил, какие требования фашистское государство предъявляет к писателям. Муссолини был циником, он презирал людей и поэтому позволил себе начать «программную» речь не с духовных, а с материальных вопросов. Он сказал: «Правительство, которое я имею честь представлять, конкретно доказало свою симпатию к писателям, продлив срок действия авторского права». За этим последовала большая порция риторики, и, наконец, Муссолини заявил, что итальянские писатели должны быть предвозвестниками нового типа итальянской цивилизации: «Писателям надлежит делать то. что называется интеллектуальным империализмом». Эти слова существенны, так как к тому времени фашизм становился уже предметом «экспорта» в другие страны и Муссолини претендовал на абсолютный приоритет. Муссолини понимал значение литературы и ее влияние на формирование общественного мнения, знал, как сильны антифашистские настроения в широких слоях интеллигенции. Проводя политику «кнута и пряника», он считал, что с наиболее решительными и активными врагами режима надо расправиться, а с остальными будет легче: одного можно напугать, других – подкупить. Поэтому он стал в позу покровителя литературы и искусства и предпринял некоторые практические шаги для привлечения на свою сторону определенных слоев буржуазной интеллигенции, в частности писателей и профессуры. Он без обиняков заявлял, что надо создать фашистское искусство, литературу и философию.

8 ноября 1926 года в Риме был арестован Антонио Грамши. Широко известно, что во время суда над ним прокурор с предельным цинизмом заявил: «Мы должны на 20 лет лишить этот мозг возможности работать». Это им не удалось, Грамши пробыл более 10 лет в заключении и умер, но за эти годы он проявил такое величие духа и интеллекта, что его имя стало бессмертным символом Сопротивления. Вместе с Грамши были арестованы и многие другие. После того как все оппозиционные партии и печать были запрещены в результате введения «исключительных законов», коммунисты ушли в глубокое подполье, многие антифашисты эмигрировали, и в итальянской общественной и культурной жизни наступила тяжелая полоса, длившаяся еще почти 20 лет – до краха фашистского режима.

Что же, однако, несли фашисты миру в плане культуры? Почему и «Манифест фашистской интеллигенции», и другие «программные» документы такого типа отличались таким убожеством? Это представляется вполне закономерным, закономерно и то, что первоначально у фашистов вообще не было программы. Они заявляли, что на первом месте должна стоять не мысль, а действие, – в этом отражался плохо усвоенный и поверхностно понятый Ницше. Итальянский национализм, классовый характер которого был вполне определенным, также отличался крайней воинственностью и бессодержательностью идеологии. А поскольку фашизм в конце концов «заимствовал» программу националистов, сдобрив ее на редкость дешевой риторикой, получился сплав, на котором лежал отпечаток «второсортности». В 1932 г., когда режим с большой помпой праздновал свое 10-летие, в XIV томе итальянской энциклопедии появилась статья Муссолини о доктрине фашизма. Первую часть, озаглавленную «Основные идеи», написал, строго говоря, не сам дуче, а главный теоретик режима, Джованни Джентиле, опозоривший себя апофеозом дубинки.

В статье говорилось, что мировоззрение фашизма – спиритуалистическое, родившееся как реакция на «бессильный и плоский материалистический позитивизм XIX в.» Фашизм выступает как против классического материализма, так и против социализма. Он тоталитарен в том смысле, что единственная признаваемая им свобода – это свобода государства и личности внутри государства. Он выступает против социализма потому, что социализм делает упор на классовой борьбе, между тем как фашизм учитывает потребности различных классов в своей корпоративной системе, примиряя их в единстве государства. И, разумеется, фашизм претендует на то, чтобы руководить духовной жизнью общества, «переделать содержание человеческой жизни, человека, характеры, веру. Для этого нужна дисциплина и власть, безраздельная власть над умами».

Еще за три года до этого, в 1929 г., была опубликована работа Джентиле «Истоки и доктрина фашизма»^[768]. Она начиналась с утверждения, что война была для Италии «разрешением глубокого духовного кризиса». В душе народа боролись на протяжении почти двух десятилетий два непримиримых течения, почти что две разные души, и только кровь, пролитая в войне, могла стать цементом, который превратит итальянцев в «подлинную, реальную, живую Нацию». Обращаясь к прошлому страны, Джентиле писал о том, что итальянское Рисорджименто было делом немногих людей, решающую роль сыграла творческая интеллигенция: «Это воля и мысль поэтов, мыслителей, политических писателей, которые умеют в должное время говорить языком, отвечающим всеобщему чувству». Ссылаясь на знаменитый лозунг Мадзини «Мысль и действие», Джентиле трактовал Рисорджименто как революцию идеалистов, у которых мысль всегда предшествует действию. Он торжественно провозглашал, что миром правят идеи и идеалы, – отсюда его «оппозиция материализму и спиритуалистическая концепция жизни».

В главе, названной «Идеализм, национализм, синдикализм», Джентиле анализирует развитие итальянской философии и общественной мысли в последние годы XIX и в первое 15-летие XX в., обрушивается на позитивизм, одобрительно отзывается о Сореле и – отчасти – о находившихся под его влиянием синдикалистах, которые были «антипарламентаристами и ценили высокие нравственные чувства». Особый интерес, однако, представляет данный Джентиле анализ идеологии национализма, который, по его мнению (что в большой степени соответствует истине), пришел в Италию из Франции и произвел громадное впечатление на известные слои интеллигенции. Джентиле считал, что в Италии национализм был менее литературным и более политическим отчасти потому, что итальянский национализм был преемником исторической правой. В националистах Джентиле находил «общий идеал культуры, общее мироощущение» и жажду обновления. Бенито Муссолини являлся в интерпретации Джентиле прямым духовным наследником Джузеппе Мадзини и «великих идеалов», а фашисты, естественно, совершали «великую революцию», ибо у них были идея, воля и вождь. Провозглашая тоталитарный характер фашистской доктрины, Джентиле писал, что она отвечает «воле, разуму и чувству всего народа».

За этим следовало рассуждение об интеллектуализме и антиинтеллектуализме. Фашисты были «антиинтеллектуалистами», но Джентиле счел нужным уточнить это понятие: «Антиинтеллектуализм не означает, как думают самые невежественные фашисты, приходящие в восторг каждый раз, когда им кажется, будто дуче разрешил им плевать на науку и философию, что в самом деле отрицается всякая ценность мысли и высших проявлений культуры, в которых выражает себя мысль». Дальше речь идет о том, что фашизм выступает против тех интеллектуалов, которые мыслят абстрактно, не подчиняя свою мысль конкретным требованиям реальности. «Но противник, которого прежде всего стремятся уничтожить, это тот исторически сложившийся и типичный для итальянского образованного класса умственный и нравственный тип, который веками воплощается в литераторе. И это не только писатель, занимающийся художественной литературой, но любой писатель, работающий в науке или в области философии». Джентиле имеет в виду всех, кто далек от политики, кто занимается «чистой литературой или наукой; в эту категорию входят и академики, и эрудиты, которые не желают считаться с практическими задачами. В общем… этот антиинтеллектуализм враждебен не по отношению ко всякой культуре, но лишь к плохой культуре». Интеллектуалы, которых фашизм ненавидит, – сплошь индивидуалисты и эгоисты, эпикурейцы, они не нужны фашистской Италии: «Литератор был незаконным сыном нашего Рисорджименто, фашизм справедливо считает его дурным гражданином и хочет вырвать эту сорную траву из итальянской почвы».

Сам фашизм, разрешая встававшие перед ним политические проблемы, параллельно разрешает любые моральные, религиозные и философские вопросы, в этом и проявляется его тоталитарный характер.

Очень интересно читать все эти размышления философа-идеалиста, неогегельянца. Особенно интересно, когда знаешь, как все это претворялось в жизнь, знаешь, что на протяжении 20 лет фашисты проделывали с итальянским народом. Свидетельств этому есть сколько угодно, и мы ограничимся только одним из них, недавним.

В 1969 г. итальянское издательство «Бомпиани» выпустило в свет очень занятную книжку, называющуюся «Мысли федерале» (секретаря организации фашистской партии). Эта книжка – сборник инструкций, которые в период 1931–1939 гг. рассылал местным организациям, иерархам и всем фашистам, а также редакциям газет секретарь фашистской партии Акилле Стараче, стремившийся установить повсеместно «фашистский стиль жизни». В составлении инструкций участвовал он лично или его аппарат, что в сущности все равно. В аннотации издательства справедливо говорится, что эти тексты можно было бы читать, как забавные и развлекательные миниатюры, «если забыть о том, что за ними скрывалась национальная трагедия». В самом деле, многие инструкции кажутся невероятными в своей глупости и тупости, но все эти документы действительно на протяжении многих лет должны были определять собой поведение, вкусы, обычаи. Инструкции эти до такой степени мелочны и убоги, что даже приводить не стоит повторяющиеся разглагольствования на тему о том, как надо цитировать изречения дуче, как приветствовать, как надписывать адреса, какие песни дозволено или, напротив, запрещено исполнять, в каких случаях можно надевать черную рубашку. Сейчас все это звучит анекдотически, но в те годы вся страна находилась во власти ограниченных, тупых и усердных иерархов, достойных Стараче и обладавших огромными средствами воздействия на население.

Однако создать собственно фашистскую культуру оказалось неосуществимым для этой публики делом. Перед искусством ставились довольно ограниченные задачи: иллюстрировать и воспевать достижения режима Муссолини. Этот режим проявлял абсолютную «всеядность» по отношению к различным направлениям в искусстве, лишь бы они не противоречили официальной фашистской идеологии. Итальянский фашизм был совершенно несостоятельным теоретически, его философская платформа – эклектической и ничтожной. Естественно, что все, разделявшие эту платформу, не искали глубины, не пытались проникнуть в души и психологию людей, не стремились к правде. Внутри режима существовало несколько противоборствующих литературных направлений. Одно из них – «страчитта» (если перевести буквально – сверхгород, экстрагород) – как будто отказывалось от узкого национализма и стремилось включить итальянскую литературу в общеевропейский культурный процесс. Другое течение – «страпаэзе» (сверхдеревня, экстрадеревня), – наоборот, отстаивало традицию и национальные корни искусства, яростно выступая против так называемого европеизма.