Текст книги "Приволье"

Автор книги: Семен Бабаевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 43 страниц)

2

На аспидно-черном горизонте заполыхало зарево, то взлетая и освещая добрый кусок неба, то падая на землю, будто желая отыскать в траве след, становясь все ближе и ближе. И вот уже фары обласкали колодец с нацеленным в темноту журавлем, корыто с запламеневшей в нем водой, ослепили Пашу и ее мать, и грузовик, молодцом остановившись возле арбы, стряхнул со скатов дорожную пыль и умолк. Погасли фары, сомкнулась темень. Из кабины поспешно вышел мужчина в военной форме, гимнастерка затянута ремнем, на ремне – кобура, и сказал нарочито громко:

– Ну, наконец-то отыскали!

Паша сразу узнала Николая Семеновича Пономарева, директора «Привольного», и обрадовалась, как ребенок, Пономарев солдатским, четким шагом направился к Паше, на ходу оправляя под поясом гимнастерку и сдвигая на бок кобуру, протянул руку:

– Ну, Прасковья Анисимовна, здравствуй! – Говорил он быстро, словно бы давая понять, что у него мало времени и что он торопится. – Насилу тебя отыскал. Должен был побывать у тебя еще засветло. Да шофер не потрафил.

– Николай Семенович, як же вы в родной степи могли заблудиться? – сочувственно спросила Паша. – Все ж тут свое, каждый бугорок, каждая ложбиночка.

– Видно, черт попутал.

– Да и ехать-то к нам просто, – как бы оправдываясь в том, что ее стоянку так долго пришлось отыскивать директору, сказала Паша. – От Привольного, вы знаете, дорога лежит прямо до озера, а от озера – рукой подать. Там, близ озера, имеется косая ложбинка, так от нее надо поворачивать направо. А тут и наша арба.

– Повернули, да по всему видно, не в том месте. – Пономарев положил руку на кобуру, как бы желая показать Паше, что и он уже при оружии, и добавил: – Моя речь зараз не о том, как мы заблудились. Пусть шофер пока сгружает продовольствие. Кое-чего подбросил тебе из продуктов… Отойдем-ка в сторонку, надо поговорить.

Они ушли в темноту. Проходя мимо грузовика, Паша увидела в кузове мужчин, женщин и детей. Сидели они кучно, на каких-то узлах, молчали и, по всему было видно, сходить на землю не собирались. «Не иначе, убегает Пономарев, и эти с ним», – подумала Паша, стараясь не отставать от директора. Остановились они так далеко, что отсюда уже не было видно ни колодца с лихо поднятым журавлем, ни грузовика, ни брички.

– Паша, да фронте наши дела очень плохие, – заговорил Пономарев тихо и так же быстро. – Вчера немцы вошли в Ставрополь, а сегодня утром фашистских автоматчиков видели вблизи села Петровского. – Он сердито посопел носом. – Все это случилось неожиданно, поэтому в этой спешке и с эвакуацией ничего не получилось. Все оставили на произвол судьбы. Насчет скота и отар есть указание райкома: упрятать в степи… Паша… Прасковья Анисимовна, твоя боевая задача – спасти отару. Уведи ее подальше в степь, в самые буруны, и там пережди… А мы скоро вернемся.

– Знать, упрятать овец в степу?

– Угони отару подальше от дорог и от людских глаз.

– Николай Семенович, а сами вы куда же?

– Приказано держать курс на Моздок, – ответил Пономарев совсем глухо. – В Моздоке находится штаб ставропольских партизан.

– А кто те, шо в кузове?

– Моя семья и две семьи учителей.

– Як же теперь мне? – вырвалось у Паши, как стон. – Дажеть подумать страшно.

– Я уже сказал: есть указание райкома, и твоя боевая задача – укрыть овец в степи и переждать там месяца два-три. – Пономарев помолчал, посопел, успокаивая дыхание. – Мы скоро вернемся…

– Я не про то, я не про себя, – сказала Паша. – Я про овец. В степу просторно я овец спрятать бы можно. А як же быть с водой? Без воды овца долго не проживет.

– Проживет, – уверенно сказал директор. – Овцы умеют утолять жажду и росой и сочной травой. Посоветуйся на этот счет с дедом Яковом. Он вырос в этих местах, по памяти знает, где тут есть колодцы, где пруды или озерца. Вот туда и держи путь. Дед Яков – человек степовой, овец перегонять ему не впервой… Но мы скоро вернемся, – быстро и как-то виновато повторил он свое обещание вскоре вернуться. – У тебя какой транспорт?

– Быки да конь в придачу.

– Быки – это надежно.

– Имею еще дойную корову.

– Корова – отлично, свое молоко для детишек. Как они тут, в отаре поживают? – участливо спросил Пономарев. – Не болеют?

– Чего им? Бегают… А старшие при деле, овец пасут.

– Но мы скоро вернемся, – еще раз повторил Пономарев, теперь уже каким-то чужим, совсем упавшим голосом. – Значит, так: молоко для детишек у тебя имеется, продуктов я привез, хватит месяца на три. Как директор, разрешаю пользоваться бараниной. Маток, конечно, не губи, а валушков смело пускай в ход… по акту. И еще: привез я тебе оружие…

– Яке оружие?

– Автомат и к нему три диска с патронами.

– Зачем оно мне?

– На всякий случай, может пригодиться.

– Шо вы? Не надо… Стрелять-то я не умею.

– Научишься. Наука не трудная.

– Зачем же мне учиться стрелять?

– Затем, что война рядом. Мало ли чего…

– Мы – чабаны – люди мирные.

– Напрасно так думаешь. Нынче все мы – военные. – Пономарев положил руку на кобуру и с трудом сдержал тяжелый вздох. – Вот что, Прасковья Анисимовна, от автомата не отказывайся. Пригодится. Отару уводи спокойно, без паники, и уводи подальше от людских глаз… А мы скоро вернемся, – добавил он, и теперь Паше показалось, будто ему нравилось повторять эти слова. – Мы скоро вернемся… Ну, поеду. Задерживаться никак не могу, и так уже припозднился, надо поспешать. А ты сейчас же, не мешкая и не дожидаясь утра, собирай свой табор и трогай в путь. Иди на восход солнца. Перед отходом хорошенько напои животных и уходи подальше, в самую степную глубь. Запомни: чем дальше заберешься в степь, тем безопаснее будешь жить. И не беспокойся, мы скоро вернемся…

Пока они говорили, шофер успел снять с грузовика три мешка и два ящика с продуктами, поставил их возле арбы, ведерком зачерпнул из корыта воды, вылил ее в горячий радиатор, шумно захлопнув крышку капота, как бы говоря этим: все уже сделано, можно ехать. Вернувшись к грузовику, Пономарев взял в кабине автомат и брезентовую сумку с патронами.

– Коля, скоро ты там? – послышался женский голос.

– Скоро, скоро, – быстро ответил Пономарев и крикнул: – Степан! Включи на минутку фары. – И обратился к Паше: – Подойди поближе к свету. Вот смотри и запоминай нехитрую мудрость. Я покажу вкратцах, в общих, конечно, чертах, как надо обращаться с этой огнестрельной штуковиной. Один диск с патронами, вот он, уже вставлен. Как это делается? Вот так. Берешь его пальцами, нажимаешь до отказа, чтобы послышался вот такой сухой щелчок. Затем, смотри сюда, ставишь курок на боевой взвод и в ствол посылаешь патрон. Вот так. После этого достаточно нажать на гашетку, вот на эту штуку, и автомат заработает, застрочит, как хорошая швейная машинка. Все просто, ничего сложного и непонятного. Ну, конечно, надо потренироваться…

– Эх, Николай Семенович, губите вы меня. – Паша тяжело вздохнула. – Лучше бы обойтись без этой железяки. Не бабское занятие.

– Верно, не бабское, – согласился Пономарев. – Но что поделаешь, война… Бери, бери оружие, привыкай. А насчет того, что я тебя погубить хочу, не права. Напротив, с оружием ты станешь сильнее…

Паша осторожно взяла автомат, чувствуя в ладонях тяжесть металла и какой-то странный, идущий от него холодок.

– Ну, все там на месте? – крикнул Пономарев тем, кто сидел в грузовике. – Я готов!

– Давно бы пора, Коля, – послышался тот же женский голос, – давай ехать, пора уже…

Пономарев проворно и крепко пожал Пашину руку где-то выше локтя и быстро уселся рядом с шофером. Грузовик сдал назад, развернулся, обдал бричку вонючей гарью, глазищами-фарами рассек темноту, еще раз, как бы на прощанье, осветил колодец с корытом и с торчмя нацеленным в небо журавлем и пропал в темноте. Паша стояла возле арбы, впервые в своей жизни держа в руках автомат, и не знала, что же с ним делать. Она все еще смотрела в ту сторону, куда умчался грузовик, и так задумалась, что не услышала, как к ней подошла мать.

– Прасковья, о чем ты с ним секретничала?

– Так, поговорили…

– Так, да не совсем так. О чем, а?

– О том, мамо, шо опасно нам оставаться на этой стоянке, – ответила Паша. – Директор велел двигаться с отарой в глубь степи. Это, мама, приказ. Немцы уже в Петровском.

– Сам-то он куда умчался? Немцев бить?

– К партизанам…

– Ему хорошо приказывать, – гневно говорила мать. – Забрал чемоданы, посадил в грузовик своих домочадцев и дралала, только его и видали. А нам тут жить, и удирать нам некуда. Да и незачем.

– Так шо же, по-вашему, надо делать? Ждать немцев?

– Ждать их нечего – не гости, – сердито ответила старуха. – Я уже придумала, шо нам надо делать.

– А шо, мамо? – Паша насторожилась. – Упрятаться в захолустном хуторке?

– Не, не то я придумала, – решительно ответила мать. – Чего нам прятаться на чужом хуторе? Мы не воры.

– Шо ж делать? Не трогаться с места?

– Оставим овец в степу, они не наши, и нечего за них держаться, а сами подадимся не на чужой хутор, а на свой, до своей хаты. Хто нас там тронет? Кому мы нужны? – Старуха помолчала, покосившись на дочь. – Две бабы да детишки… Так и будем жить.

– Мама, я уже сказала, отару не брошу, – глотая слезы, ответила Паша. – И в свой хутор не поеду. Умру тут, возле овец, а их, родных, не оставлю на произвол судьбы.

– Дура ты, Прасковья, вот что я тебе скажу. Кому нужно твое старание? Ить рухнуло все, за шо станешь держаться? – Старуха невесело, через силу усмехнулась. – И эту цацку чего держишь в подоле, як грудного детеныша?

– Директор вручил, вот и держу.

– Брось ее в колодец, от греха, и все, – советовала мать. – Зачем оно тебе, бабе, оружие?

– Так надо, мамо. И ты не злись.

Паша сняла с себя фартук, завернула в него автомат и диски с патронами, бережно, осторожно, и все это сунула под солому, рядом со спавшими девочками.

– Схоронила? – ехидно спросила мать. – А шо дальше? Али воевать станешь? Хватит с нас и того, шо Иван воюет.

– Пусть лежит в арбе, – спокойно ответила Паша. – Хлеба оно не просит.

– Так куда же думаешь податься? К черту на рога?

– В степи много места. Да и дорога у нас зараз одна, дюже просторная.

– А хто там, в степу, тебя ждет? Кому ты там нужна?

– Пойду посоветуюсь с дедом Яковом, – не отвечая матери, сказала Паша. – А ты ложись спать. До утра с места не тронемся.

3

Еще муж Иван учил: прежде чем тронуться в путь, надобно хорошенько подготовиться, обдумать, куда, в какую сторону ляжет твоя дальняя дорога и будет ли на том пути встречаться вода. Вспомнив об этом совете мужа и пожалев, что рядом с нею Ивана не было, Паша направилась к деду Якову. Понимала: без подсказки старого чабана, хорошо знавшего степь, теперь ей не обойтись. И хотя по должности она была старшим чабаном, а дед Яков всего лишь сакманщиком, Паша и раньше, не стесняясь, частенько обращалась к старику. То нужно было узнать, как отыскать богатое травами пастбище, то хотелось посоветоваться, как лучше сгруппировать сакманы, то есть отобрать маток с ягнятами одного возраста. И в других делах не раз требовался совет деда Якова.

Старик и Паша сидели на бугре. Над степью нависла черная и душная ночь – суховея будто и не было. В тишине разыгрались сверчки, и тягучие, тоскливые их голоса слышались всюду. Сверчки словно бы пели: «А нам так хорошо, а нам так весело…» «Да, им хорошо и весело, а нам-то як», – думала Паша. Внизу, совсем близко, паслись овцы, было слышно, как они с характерным хрустом скусывали траву, и хотя ветра не было, а от них тянуло бьющим в нос запахом пота и серы. А вокруг, куда ни обрати взгляд, раскинулась равнина, вся укрытая широченным темным пологом.

– Дедушка Яков, до нас докатилась беда, – тихо сказала Паша, словно бы не решаясь нарушить музыку сверчков. – Через то и пришла до вас за советом.

– А что случилось?

– Немцы прут…

И Паша коротко поведала о приезде Пономарева, о своем разговоре с ним, об автомате пока умолчала и напоследок сказала, что отару велено упрятать в степи.

– Когда зачнем трогаться? – без лишних слов спросил дед Яков. – Упрятать отару – это не то, что бросить иголку в скирду сена. Тут нужна смекалка.

– Можно и завтра, пораньше. Время-то не ждет.

– Сурьезная, скажу тебе, Паша, закавыка.

– Трудно будет укрыться, дедушка?

– Сказать, не то что трудно, а хлопотно придется с животными. Все наше передвижение следует хорошенько обмозговать. – Старик стянул с лысой головы войлочную шляпу, наклонился к коленям и долго тер ладонью голое темя. – Дорога, Паша, ляжет тяжелая… Суховей всю воду выпил, траву и ту изжарил…

В это время, рисуясь на темном фоне ночи ярлыгами и широкими, как и у деда, войлочными шляпами, подошли Анисим и Антон в окружении собак. Присели возле матери, прислушались.

– Ребятки, идите к овцам, приглядите за ними, – сказала Паша. – У нас с дедушкой есть важное дело, нам надо потолковать.

– А что? Аль секрет? – не поднимаясь, ломаным баском спросил Анисим. – Зачем же секретничать?

– Допустим, шо не секрет, а все ж таки разговор старших вас не касается, – строго ответила мать. – Малые еще. Ступайте к овцам. И уведите собак.

Анисим и Антон не встали, не ушли.

– Нехай молодцы остаются, – сказал дед Яков. – Секретничать, верно, от них нам нечего, свои они, да и не малые уже. Нехай все знают, им же придется отару вести. – Старик тяжело поднял голову и снова озабоченно потер ладонью лысину. – Знайте, хлопцы: беда навалилась на нас, немец уже близко. Нам с овцами надо уходить. – И старик обратился к Паше. – Самым трудным в нашем продвижении, Прасковья, окажется, сама знаешь, безводье. Сколько, по-твоему, может прожить овца без воды?

– Не знаю, – глухо ответила Паша. – Не приходилось…

– А вот теперь придется все узнать.

– Дедусь, я слыхал от старых людей, что без воды овца может прожить и месяц, – уже совсем как взрослый сказал Анисим. – По утрам овцы росу пьют.

– Это верно, пьют, – согласился дед Яков. – А ежели росы нету? Суховей пожрал не только росу, а и травы. Так что в такую засуху овца может продержаться без воды самое многое неделю, не более. А что тогда? Погибель?

– Знать, остаться тут, при колодце, мы никак не можем? – серьезно спросил Анисим, и Паша удивилась: голос-то у сына басовитый, ну в точности, как у Ивана. – Это так, маманя?

– Так, сыну, так… Никак нельзя нам тут оставаться, – ответила Паша. – И сниматься надо побыстрее. Харчей у нас хватит, а воды для овец и для себя как-нибудь раздобудем.

– Как-нибудь, Прасковья, нельзя, – сказал дед Яков.

– Дедусь, вы же знаете здешние места, – снова вмешался в разговор Анисим, и снова ёкнуло у Паши сердце: говорил Иван да и только. – Как вы считаете, дедусь, должны же быть в степи колодцы или запруды? Вот и подскажите, куда нам направить отару?

– Верно, сынок, когда-то, когда я был помоложе тебя, я хорошо знал те сакмы, по каковым лежал перегон овец. – Дед Яков помолчал, что-то вспоминая. – Да ить с той поры сколько прошумело годочков? Давненько я не ходил по степу, и вот еще вопрос: смогу ли по памяти отыскать те сакмы, по каковым безошибочно можно направлять отару хоть через все Черные земли али хоть до Каспия? С годами все перезабылось. Да и неведомо, имеется ли на тех сакмах нынче вода, как она имелась в те годы? Да и лето зараз сухое, каспийские ветродуи все запруды и все колодцы повылакали. И все ж таки, Прасковья, я так полагаю: раз надо, другого исхода нема, то будем двигаться. Прасковья Анисимовна, давай нам приказ, как своим солдатам.

– Погодите, дедусь, с приказом, – тем же ломающимся баском возразил Анисим. – Маманя, и вы не спешите. Надо все как следует обдумать и все рассчитать. – Паше опять показалось, что рядом сидел, нахлобучив войлочную шляпу, не Анисим, а Иван. – Маманя, дедусь, я считаю, что нам надо продвигаться перегонами, от стоянки до стоянки. Так, дедусь?

– Э, погляди-ка на него, какой башковитый растет у тебя сынок, Прасковья, настоящий сын Ивана Чазова, – не отвечая Анисиму, сказал дед Яков. – А насчет нашего продвижения по степу, то я сужу так: там, когда тронемся, само дело покажет, как и что. Заглавное для нас – заиметь водичку.

– Маманя, а как же ягнята? – спросил все время молчавший Антон. – Еще маленькие, ить уморятся в дороге.

– Антоша, помолчал бы, – прикрикнул на брата Анисим. – Нельзя быть таким жалостливым. Да и вообще без твоей подсказки обойдемся.

– Не кори братеня, – сказал дед Яков. – Антон разумно подает мыслю. И хоть ягнята уже подросли и от матерей своих не отстанут, а все же для них придется устраивать привалы. – И старик обратился к Анисиму: – Вот и ты, Анисим, правильно сказал: ежели поведем отару по заранее обдуманному пути, то пройдем благополучно. А как его, тот путь, обдумать?

– Дедусь, а можете вы назвать стоянки, где может быть вода, и расстояния между ними, хотя бы приблизительные? – тем же своими радостным для матери, баском спросил Анисим. – Жаль, что у нас нету карты. Так что придется двигаться по памяти, а память имеется только у вас, дедусь.

«Боже мой, як Анисим вырос и яким стал смышленым, – думала Паша о сыне, чувствуя сладкий холодок в груди. – И як толково рассуждает, як все одно Иван. Вот бы батько обрадовался, увидав такого себе помощника… Эх, батько, батько, где ты зараз?»

– Как это говорится: на память надейся, а сам не плошай, – сказал дед Яков. – Да и память у меня зараз, как решето, состарилась, поржавела. Но что-нибудь сообразим. Как я себе осмысливаю наш переход в глубинную степь? Перво-наперво двинемся на Три кургана – село такое, тут недалече, думаю, суток за двое доберемся, ежели будем двигаться безостановочно. Когда-то там, вблизи Трех курганов, помню, зеркалами сияли настоящие пруды. Что там теперя – не ведаю. Передохнем там, а от Трех курганов прямая сакма ляжет до Осотного, тут расстояние порядочное. Возле этого села, помню, имелся артезианский колодец. Тоже клади на переход суток трое, а то и четверо, не меньше. Из Осотного наша сакма устремится на хутор Забурунный. Еще потребуется суток трое. А когда доберемся до Забурунного, осмотримся, поглядим, покумекаем, куда податься, потому как от Забурунного стелется две сакмы: одна уходит на Элисту и в глубь Черных земель, а другая – на Каспий. – Старый сакманщик долго о чем-то думал, все молчали, ждали, что же он еще скажет. – В Забурунном будем кумекать: яка сакма ляжет на душу, по той и направим отару. Так что, Прасковья Анисимовна, давай приказ своим солдатам, то бишь нам, и мы зачнем двигаться.

4

Мне не терпелось поскорее узнать: научилась ли моя бабуся стрелять из автомата или не научилась. Но я не перебивал ее, не торопил. Только в том месте, где она заговорила о приезде Пономарева и о том, как он уговаривал ее взять автомат, а потом показывал, как с ним надо было обращаться, я невольно вспомнил известное чеховское ружье, которое в первом акте пьесы и повешено на стенку только для того, чтобы во втором выстрелить. И так как в чабанском таборе неожиданно появился автомат, то мне хотелось узнать не столько о том, как отара была укрыта в степи, сколько о том, как, при каких обстоятельствах моя мирная бабуся применила огнестрельное оружие. А она, как на беду, ничего об этом не говорила. Слушая ее рассказ, я видел и чабанскую, двигающуюся по степи арбу, и своего отца, и детей – моих теперешних дядьев и теток. Видел укрытую черным пологом душную степь, мою бабусю, тогда еще совсем молодую женщину, и все время не переставал думать об автомате. Не случайно, говорил я себе, бабуся так старательно завернула его в свой фартук и надежно упрятала в арбе. И если оружие появилось в чабанском таборе, то должно же оно было сделать что-то важное, нужное. Думая об автомате, я был уже уверен: с ним как раз и был связан тот, еще не известный мне, «грех», который взяла на свою душу моя бабуся и о котором она все эти годы никому не рассказывала. Поэтому, в том месте, когда Пономарев при свете фар показывал молодой женщине, как обращаться с оружием, у меня невольно вырвалось:

– Так как же, бабуся, изучили вы автомат в деле?

– Изучила, ишо як!

– В кого же вы стреляли и когда?

– Не забегай вперед, – нехотя ответила бабуся. – Первые дни мне было не до автомата. Я про него позабыла. Лежал себе мирно под сеном на арбе. В уме у меня тогда была путя-дорога… Как мы тогда двигались, вспоминать не хочется.

– Значит, автомат так и пролежал на арбе без дела?

– Какой ты нетерпеливый. Об нем, об деле, рассказ впереди, – ответила бабуся, скривив в улыбке рот. – Потерпи маленько… Ты молодой, и тебе, я вижу, не чается узнать, як же эта степовая баба научилась орудовать автоматом? – И с улыбкой добавила: – Научилась, за мое почтение! До горя дойдет, всему обучишься. Говорят же: ежели хорошенько постараться, то даже зайца можно обучить запаливать серники. А я не заяц, а людына, и мне тогда надо было спасать и овец и детишек, да и себя и свою матерь. Так шо я знаю, як эта железяка дергается в руках, як вона толчет тебя в живот, аж трепещет, все одно як живая. Но лучше бы ничего этого не знать…

Я слушал ее, смотрел на нее, как на незнакомую мне старушку, и мне не верилось, что все, о чем она мне поведала, могло случиться в степи с нею, такой худенькой и малосильной. Мне казалось, что там, в степи, была другая женщина. И, возможно, поэтому, когда она говорила «…а Толя, твой батько, такой был шустрый хлопчик», я никак не мог себе представить этого «шустрого хлопчика» своим отцом, как не мог себе представить свою бабусю, стреляющую из автомата.